электронная
20
печатная A5
251
18+
Как ловчее сфотать ромашечку

Бесплатный фрагмент - Как ловчее сфотать ромашечку

Объем:
40 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-4228-6
электронная
от 20
печатная A5
от 251

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

1

— Я так вот понимаю, что если водка хреновая, то и капуста такая же должна: под каждый напиток свой рассол, — к такому выводу пришёл Кирьян Егорович, подытоживая всемирную историю взаимоотношений крепких напитков и закусонов.

— Во-во, а я попросту глоточку помочить… Киря, я попробую… Так, что это? — Рука Бима тянется к бутылке. — Nexte! Nexte… Некоторое… Экстро… Мужики, переведите Nexte.

— Следущий, — мигом переводит Ксан Иваныч.

— Следующее, — уточняет Кирьян Егорович то ли род, то ли склонение.

— Я так и думал! — радуется Бим. — Блин, я полиглот!!! Я в какую страну не заеду — вспоминаю их язык. И это никто не отменял…

2

— Вот такой нормальный случился завтрак. Из своих продуктов, — возвращает всех к реальной жизни Ксан Иваныч.

— Ну, расскажи чё ты… Киря, казак ты за нас, кто же до тебя домогался вчерась, когда я тебя за ненадобностью покинул? Ты же там в горшке остался, а когда я с улицы, покурив люльку, пришел, то ты ещё раз поднялся и снова стопы свои направил. — Это Бим. Сейчас он, раз уж вспомнил о трубке, прикинулся Бульбой и поэтому не только аккуратно подбирает слова, но и приноравливает к себе запорожские телодвижения.

— Нет, я на улицу выходил. Просто покурить.

— Что-то на улице мы не встренулись. Странно. У них тут две улицы? На улицу… на улицу… Ну а я-то то подумал красиво, что бабы тебя там… это… заимали А ну, а если бы я рядом э-э-э… был…

— Что?

— По-другому бы было. Мы б её… э-эх!

— Одному слабо?

— Вдвоём… оно веселее. Я б трахал, а ты б слова её переводил. Она ж по-негритянски говорит, а я по-негритянски не знаю. А ты ж полиглот… посильнее моёго… если по-честности. А ты с зонтиком и опахалом. Попутно. И мух бы отгонял. И бултыхал бы языком. Ну, один разок я бы позволил, конечно. Как тебе оральный вариант? А я б трахал, и трахался бы молча. По-настоящему. И радовался. А ты бы…

— Вот нихрена себе! — обиделся Кирьян Егорович, — так по твоему выглядит здравый русский смысл… когда тройничок? Я, промежду прочим, первым до неё… тренькнул…

Кирьян Егорыч в смысле отлить всегда бежит первым: у него так устроен пузырь.

Порфирий Сергеич бежит — вторым, причём не ранее, чем после третьего бокала. При этом выйдет не как артист на антракт, а включит этот выход в действие. Ну, например, объявит легенду, будто он Обама и сейчас у него выход из самолёта. А там полосатая ковровая дорожка поверх бетона, и гвардейцы навытяжку. А раз такое дело, то ему надо показать человечеству, что он тоже человек, правда, главный из всех, и что ему похеру почести, ибо это пОшло и недемократично. А в таком случАе, мол, ему полагается положенный правительством рекламный килограмм жвачек. А поэтому — пока он в отлучке — его товарищи должны по приходу президента выложить на золотой тарелочке с голубой каёмочкой всё то малое, что им — президентом только-что было скромно озвучено. А мог бы и перчаткой по морде, да только он не станет этого делать. И не оттого, что льняные перчатки в родном белом доме забыл с вышитой на них крестиком картой Расширенных Соединённых Штатов, а потому, что никто не достоин к ним прикоснуться, кроме, разумеется, него самого, коли уж он перевербованный президент Америки. У него уже год как контракт с Киевом и, nota bene, с Москвой. Смерть доллару. Алё! Ресторан? Да. «Якбар»? Воистину як бар. Кофе, коньяк? Як, як.

— Целуйте, господа, его — бимовские — следы, — считает хозяин следов. Звать его по-прежнему Бимом. Он демократичен и добр. Он выдумщик и потому жалеет мир. Он желает здоровья всем президентам второго ранга, и готов посыпать ковровую дорожку лабораторным песочком для улучшения отпечатков, глубина пять сантимов, залейте отпечаточки гипсом! А также ради гигиены целования. Смерть эболе!

Ксан Иваныч на такие интимные процедуры — не лобызаться с Бимом, конечно, а в туалет, — выходит с достоинством, как и положено настоящему генералу.

Малёха исчезает незаметно и стыдясь, будто воспитанный мальчик, который не обязан сообщать папочке и, тем более, чужим дяденькам, куда он пошёл, и сколь долго будет отсутствовать, развлекаясь с мужским опознавательным знаком.

3

Стук. Мытьё посуды в санузле.

Ксан Иваныч на сцене: «Ну что, ты там не нашел ничё?»

Речь про интернет, в котором Малёха должен был что-то откопать.

— Я не искал, — говорит Малёха. Ленивый чел!

— А чё вы там хотели? — осведомился Бим сразу у двоих. Развесил ухи: кто ответит первым?

— А никто! — отвечает сам себе, не дождавшись ни малейшего колебания воздуха с той стороны. И совсем уж не по-ирландски, не по Джойсу задумчиво, не по-набоковскому стеснительному «непрямому высказыванию», а как кривлястые «Иванушки с Интернет-шинеля», сам себе и далеко не шёпотом, почти-что селезень сдуру яйцо снёс, «выкрякнул»: «Конь в пальто!!!»

— Чё? Какой ещё конь? — реакция Малёхи.

— Морской. Беременный, — так отреагировал Бим. Он «Извращения в природе» недавно смотрел и теперь знает все звериные, одноклеточные и прочие био и зоо фокусы.

— А интернет работает? — спросил Ксан Иваныч, по привычке игнорируя абсолютно все вопросы со стороны. Когда он думает думу, то частенько будто бы напрочь отключает ненужную ему сторону ушного аппарата: не считает нужным… каждому там рядовому отвечать.

— А чё? — спросил Малёха, без всякой задней мысли и так просто, будто он пятилетний мальчик, а его отвлекли от компьютера, а он на всю семью один и его сейчас оторвут от игры, а докажите, что компьютер вам важнее, тогда, может быть, он и потеснится и ущемится, а ему за это родители что-то станут должны…

— Я хочу заказать гостиницу во Франции, — начал объяснять Ксан Иваныч Малёхе, влюблённо глядя в него, и вовсе не собираясь отнимать компьютер, который понарошку как бы на всю семью один.

На самом деле их около тридцати, никто не ослышался, если присовокупить к семейной базе компьютеры проектной конторы, где Ксан Иваныч пашет учредителем и как единоличный собственник первым поедает плоды.

И тут он внезапно вспомнил о товарищах, и включил слуховой отдел мозга, и понял, что это Бим задал вопрос по существу, а он обратился к сыну, и что его тут на этом сейчас поймают, если уже не подловили, а это плохая вещь, когда отцы так откровенно обожают сынов, а с товарищами он порою чёрств, хоть и сидят за одним столом и пьют одинаковое пиво, и у них общак, и вообще отлаженная схема, но это общая заслуга, а не только одного его заслуга. И то, что сейчас можно неплохо понравиться буквально всем.

От неожиданного прилива доброты к ближним, и, не имея особого артистического дарования, он всего лишь генерал архитектуры, Ксан Иваныч мелко заморгал ресничками, и сказал простую, но эффективную с точки зрения дружбы, вещь:

— В Лангре, где мы будем ночевать, заказано. Всё вроде бы! Ничего не отменяется. А вот у нас может там, …в Париже что-то проявиться. Ну, может на день, на другой, на день в Париже больше задержимся вдруг. Ну, насчёт Брюгге там… Позже станет ясно.

Бим: — А ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее. Якорных точек… мы знаем. Дни знаем. Чё хотим в Париже? Почему идёт изменение якорных точек?

Бим чрезвычайно боится новых изменений в маршруте.

А Ксан Иваныч с самого начала путешествия крутит маршрутом в свою пользу с учётом интересов прежде всего своих, не забывая при этом Кроху-Малёху, а также — вот же польза канцелярских привычек — и главную якорную точку в Ростоке, где уже заказаны и оплачены места в пароме до Хельсинки, которые стоят дорого. Обмен билетов чреват штрафами, которых никто не желает, соответственно, вся компания теперь на крючке пароходной компании и Ксаниванычевых планов.

А двое взрослых балбесов вроде бы и как бы едут на правах молчаливого балласта. Никакой справки на предмет хотя бы ограниченного употребления толерантности им не выписано, и вмешиваться поэтому они не должны бы вообще.

Вслух, разумеется, о последнем никто не говорит, ибо в роли злых Соединённых Штатов тут выступает Ксан Иваныч и он пользуется чудесными свойствами двойной морали на всю катушку.

— Не идёт пока!!! Невозможно.

— В чем хитрость изменения маршрута? — настаивает Бим.

— Не идёт изменения пока.

— Прижучили! — ярится Бим.

— После скажу. Рано ещё говорить.

Ксан Иваныч пошевелил челюстью и мотнул головой с такой явной неохотой отчитываться, будто он привязан к табуретке, а табуретка прибита к полу, а пол в том самом кабинете, где не так давно он лично измывался над врагами. А теперь власть переменилась, и он уже собственной персоной, слегка поблекший и пощипанный, на допросе перед недавними товарищами-чекистами, которые как-то сумели отбриться, а он взял, да как дурак попался. Причём по фальшивому навету от теперешних допросчиков, которым и без допросов всё и так ясно. И они даже могут добавить немало придуманной художественности в его куцые отговорки.

— Что это ещё за мадридские тайны? — поинтересовался Бим, собираясь усилить фразу упоминанием двора в мавританском стиле, по которому елозят распутные фрейлины с незаконными чадами: эти — кто в коляске, а кто и в подоле.

Кирьян Егорыч — вот же фрукт — взял и бимовский сценарий попортил. Мадридский двор он автоматически заменил «отхожим местом», не забыв упомянуть, что королевские какашечки-то там не простые, а с вензелями, и что принцессы ради поддержания любви к ним принцев и в виде особой привилегии вообще не какают. Причём, пахучее место действия он умудрился вставить в чужую фразу столь резво, что Биму, хоть и являющемуся автором, ничего не оставалось, как с такой интерпретацией цензуры согласиться.

— Хороший сюрр, — сказал он. — Ладно. Хвалю. В духе «неорабле».

Стиль Бим сходу придумал.

Ксан Иваныч обиделся. Видать, тайна стоила того, чтобы её так защищать.

— День пришел …мы уже …солнце …где мы там, …в какой стране были? — Бим то ли поэтизирует, то ли подзуживает, прикрывая боязнь крутых, а главное — не согласованных с ним изменений маршрута.

Только Кирьяну Егоровичу похрену. Ему интересно везде. Повезут отсюда в Монголию — слова против не скажет: отпробует свежей баранинки, которая только что блеяла. Повезут на вулкан в Исландию — будет только рад: наберёт там пемзы, и кусочек аж неостуженной розовой лавы возьмёт на память. Короче, этот русский сэр из полнейших мудаков. Он сомневается во всём. Он соглашается со всем, что не навредит человечеству. Он не верит мусульманам, он жалеет несчастных христиан, он желает понять буддистов, чтобы в итоге приняться и за них. Крест ему нужен лишь для того, чтобы прибить к нему огородное пугало. У вагины нет национальности, а все люди вышли из неё. Всё дело в обыкновеннейшей генетике и дезоксирибонуклеиновой кислоте. Да здравствует Хромосома! Первую Хромосому скоро найдут на комете Чурюмова. И не надо никаких надуманных Ев и Марий Магдалин. Древо Познания — обыкновенный намёк, чтобы не совались не в своё дело, ибо приведёт оно только лишь к разгадке тайны ядерного расщепления, а в итоге к погибели всея земли. Дарвин, хоть и козёл в отношении места людей во всей фауне, но по большому счёту нормальный чувак, ищущий правду в естестве, не полагаясь на бога, кем бы он ни был, пусть даже глобальной космической самокухней-суперскороваркой, из которой хозяйка выскочила в начале пожара, да забыла, или передумала, вернуться. Да и тушить такой пожар пожарники отказались: слишком много там динамиту, мол, и всё вдобавок залито горячими фекалиями: туалет-то за стенкой, а стенки шкворчат, двигаются, испускают невкусные газы пуще скошенной набок надворной будки, да ещё горячие. Тут ни один противогаз не поможет.

Все англичане, особенно те, кто с деньгами, — сволочи. А Кирьян Егорович всегда за правду. Денег у него нет и не надо, следовательно он честен, а возможно даже и неподкупен. Проверить последнее не представлялось возможным. Словом, пока-что он конченый атеист, незаметный свиду, а на самом деле пытливый естествоиспытатель без орденов и нобелевских премий, втихаря правящий миром методом вынесения книжных приговоров; и тысячи верующих задротов искренне желали бы, чтобы его поскорее переехало международным чекистским катафалком.

— В Швейцарии мы будем, — подсказывает Кирьян Егорович — а в глазах Рейкьявик, Уагадугу, Тегусигальпа. — Через, блъ, австрияков.

— Они не блъ, а просто австрияки, — поправил Порфирий Сергеевич Бим.

Сегодня Бим — сама политкорректность и лояльность вместе взятые по меркелевской формуле: тебе гамбургер, с тебя толерантность. Модная штука. Любопытная торговля. Уважает он за что-то австрияков. Уж не за эрцгерцога ли Фердинанада, не за побитых ли и развешанных по деревьям галичан-русинов? Великие укры тогда ещё не были сочинены, а то повесили бы и укров: «Вот-так, блъ, и съездил принц в Сараево к себе на свадьбу!» — и Бим громко добавил, повращав головой: «Мужики, а я знаю, почему Швейк был такой дурак».

Бим, видимо, ожидал восхитительных возгласов, а, как минимум, обращения на него внимания. Но никто не зацепился за его глубокую мысль. Сказал бы Бим, что Венгрия главнее Австрии, то тут же бы на него накинулись: один исторический педант, другой — а это Ксан Иваныч Клинов — Вену обожает больше Будапешта, исходя, разумеется, не из политических, а из чисто эстетических соображений: будапештский парламент весь в декоративных готических кривульках, словно там упражнялся такой-то и такой-то архитектор, с которым он давно не в дружбе, а Вену… Вену будто сваял бы и он сам, попади в то прекрасно вальсирующее время.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 20
печатная A5
от 251