электронная
43
печатная A5
416
16+
Избранные

Бесплатный фрагмент - Избранные

Фантастика о дружбе


Объем:
270 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4485-4892-5
электронная
от 43
печатная A5
от 416

Меня зовут Июль

Евгений Долматович

Потом я услышал сверчков, целые поля и луга сверчков, — стрекот, что доносился с задних дворов и пустых лужаек детства, нескончаемое стрекотание умирающего лета. А сейчас только середина лета, правда же?

Стивен Миллхаузер

— Будем! — Серега громко выдохнул и осушил стопку.

Мне стало как-то противно. Прикусив от досады губу, я посмотрел на Серегу, затем перевел взгляд на лето, искристым золотом плескающееся за мутными оконными стеклами. Ведь вот же оно — лето! Необычное, залитое солнечным светом лето, полное неугомонных птиц, вольготно развалившихся в тени кошек, обычно ворчливых, а ныне скрывающих робкие улыбки старух и расшалившейся ребятни. Лето, наполненное утопающим в душистой листве ветром и дурманящими ароматами детства, полузабытыми грезами и похороненными под тяжестью взрослой жизни воспоминаниями… Во дворе кто-то радостно смеялся, и совсем не хотелось сидеть в городе в такой день. Нет, не хотелось! Мир требовал, чтобы мы повернулись к нему, прочувствовали его, насладились. А мы…

— Ты это, чего не пьешь-то?

Поставив стопку на стол, я демонстративно отодвинул ее от себя и вновь посмотрел на лучшего друга детства. Некогда худощавый черноволосый мальчуган с торчащими ушами и огоньком непокорности в больших темных глазах ныне превратился в лоснящегося от пота обрюзгшего лежебоку, чьими характерными особенностями являлись только блестящая лысина да мутный взгляд, в глубинах которого плавала этакая бессмысленность.

— Не хочу.

— Зря, продукт-то хороший.

— Да плевать мне на продукт! — воскликнул я. — Серега, я ведь в гости к тебе пришел, а не к продукту.

Серега насупился. Озадаченно почесав мясистый затылок, он угрюмо уставился на свои колени, спрятанные в засаленных брюках.

— Хм… ну так давай выпьем, что ли, — после непродолжительной паузы предпринял он очередную попытку. — За встречу! Давно ж не виделись.

— Да нет, не буду.

— А чего хочешь тогда?

Я вздохнул. И вот как объяснить этому незадачливому мужчине, этому спивающемуся обывателю, что нынешним утром во мне ни с того ни с сего пробудился ребенок, сорванец, которому безумно захотелось всех красок детства, и, конечно же, не обнаружив желаемого, этот ребенок отправился по местам былой славы. Он пришел в свой старый двор и увидал на его месте новенькую автостоянку. Он спустился по насыпи к берегу, где когда-то проводил многие часы, и чуть не утонул в груде мусора. Он решил навестить лучшего друга и товарища прошлых лет, а обнаружил… вот это?

— Ответь, ты помнишь что-нибудь про Июль?

Серега протестующе скрестил на груди руки.

— Вот еще! Тебе все покоя не дает та история? Говорю же, он был просто чокнутым, этот твой Июль. Типичный такой псих!

— Но что-то же ты помнишь? Что?! Серег, расскажи. Ведь я практически уже все забыл, столько воды утекло. Нам тогда лет-то было…

Серега отвернулся к окну, грустно вздохнул, и… внезапно едва уловимая дрожь пробежала по его телу. Сначала я даже подумал, что мне померещилось, но потом ясно увидел, как изменилось выражение его лица — за бледной маской бессмысленности сверкнула искра памяти.

— Вона оно какое, это лето, — едва слышно прошептал он. — Да? Там, за окном… Точно такое же, солнечное, пестрое… Прям как тогда.

Я улыбнулся. С ним явно что-то случилось. Наверное, мои вопросы каким-то образом пробудили в нем воспоминания — такие воспоминания, что он даже испугался. А может, то была лишь тоска? Горькие слезы о былом, которые он неимоверным усилием воли сумел удержать?

— Так ты помнишь его, Серег?

— Частично… А ты?

— Я тоже. Но вспомнил почему-то только сегодня. Проснулся и увидел, как мы… — На мгновение я растерялся: картина, представшая моему взору, была настолько отчетливой и живой, что я утратил всякое ощущение реальности. Взяв себя в руки, продолжил: — Вспомнил, как сидел на берегу с удочкой, и как ты возился с этой твоей бочкой.

— Бочкой… — мечтательно протянул Серега.

— Ну да. А потом мы увидали его. Он подошел и…

* * *

…заговорил, как ни в чем не бывало.

Но что-то ведь было и перед этим? Целая жизнь, длиною в несколько лет. И время это — пронизанное потоками солнечного света и летнего тепла, а также зимней стужей и снегопадами, меланхоличным дыханием осенних дождей и томительным предвкушением весеннего цветения, — время это определяло, каким ты станешь в будущем. Зарождение новой вселенной, именуемой человек. Детство… Куда уходит память о нем?

То было интересное лето, и вместе с тем среди назойливой трескотни кузнечиков и усыпляющего журчания воды в речке, где-то в густых зарослях крыжовника, а может, и в глубине кроличьей норы — где-то там скрывалось некое смутное предчувствие, что в определенном плане лето это будет последним. Почему? На этот вопрос не имелось ответа, и, слушая, как набирает силу гроза за окном, а в соседней комнате похрапывает Сережкина мать, я тщетно пытался его отыскать. Что дальше? Неужто все закончится, исчезнет, канет в тартарары?

В комнате не было света, а потому, укутавшись с головой одеялом, я включил фонарик и погрузился в чтение. Говард Лавкрафт, «История Чарльза Декстера Варда». Повесть в сборнике ужастиков, что случайно обнаружился в шкафу среди десятка отсыревших, пропахших плесенью книг. «Можно?» — спросил я у Сережкиной матери, протягивая ей сборник. Она с сомнением глянула на обложку (красное с белым, отпечаток окровавленной ладони, угрожающее название): «А страшно не будет?» Я мотнул головой, и она пожала плечами.

И вот теперь Сережка с матерью спали в соседней комнате, а я с замиранием сердца следил за таинственной и пугающей жизнью некоего Чарльза Варда, между делом прислушиваясь и к нарастающему шуму дождя за окном. Но в какой-то момент мысли ушли от страшилки Лавкрафта, вернувшись к дурному предчувствию. По-своему я любил Сережку и, не имея собственной деревни, с превеликим удовольствием гостил у него. При этом всячески старался не обращать внимания на презрительное «городской», как окрестила меня местная ребятня. Я был беспристрастен, и меня вполне все устраивало. И эти полные увлекательных приключений жаркие дни в компании Сережкиных друзей, и пронизанные тишиной — а иногда, как теперь, звуками грозы — ночи, что я посвящал историям из забытого в шкафу сборника. И ведь только наступил июль! До школы еще целая вечность, — ни тебе уроков, ни скучных городских будней, провонявших бензином и пылью, а еще — сам не знаю почему — отцовским потом, когда тот возвращался с работы. Офицер… Все это осталось где-то там, словно бы по другую сторону реальности.

Что же тогда не так?

Я закрыл книгу и выключил фонарик, перевернулся на спину и уставился в потолок, под которым жирными медузами плавали маслянистые тени. За окном сверкнула молния, а где-то вдали — возможно за рекой или даже за полем — угрожающе отозвался гром. Раскатистое эхо прокатилось по мирно спящей деревне, и в нескольких домах испуганно залаяли собаки.

Предчувствие никуда не ушло, лишь сделалось сильнее. Словно бы утром мне предстояло идти к дантисту, удалять нерв или драть зуб. Я поежился. Завтра будет завтра. Лето и удушливый после дождя воздух… И вроде бы мы с Сережкой собрались на рыбалку… А может, и не пойдем. Разве не в этом свобода выбора? Пускай я ничего и не смыслил в рыбной ловле, но все-таки…

Я закрыл глаза.

В памяти мелькнули строчки, вычитанные в одной книжке. Кажется, она тоже была о лете и об одном мальчике. Как же его звали?.. Дуглас! Этот славный парнишка любил жизнь, он любил своего деда и младшего брата, отца и обитателей городка, где жил. И, конечно же, он любил лето. Что же он там говорил?

Этого я так и не вспомнил, потому что в следующее мгновение провалился в бархатные объятия сна.

* * *

Проснулся рано, сладко зевнул и потянулся, меж делом прислушиваясь к тому, как за окном надрываются соседские петухи да сварливо потявкивают местные дворняги. Подрагивая от холода, выбрался из-под теплого одеяла, так как терпеть больше не было сил, и, на цыпочках пройдя через комнату, где все еще спала Сережкина мать, выскользнул в сени. Оказавшись на улице, я и вовсе покрылся мурашками — утро выдалось довольно прохладным, хотя день обещался быть жарким. Солнце только-только появлялось из-за горизонта, гоня прочь вздувшиеся ленивые облака. О ночной грозе напоминали лишь примятая влажная трава да многочисленные лужи на дороге.

Обогнув дом, я забрался в разросшийся там кустарник и с превеликим удовольствием облегчился. Моча впитывалась в землю, и от нее шел пар. Я зябко поежился, предвкушая возвращение в теплую постель, где меня поджидали еще пару часиков сна или же продолжение таинственной истории Лавкрафта, — как пожелаю.

Не тут-то было!

— Двинься, — буркнул Сережка.

Я покорно отошел.

— Доброго утра.

— Будет добрым, как только отолью, — пробормотал он. — И почему по утрам так?

Я направился к дому и уселся на крыльце. Озноб постепенно проходил, как и мечты о дальнейшем сне. В траве у меня под ногами извивалась мохнатая гусеница с желтыми полосками по бокам; всеми силами она пыталась отогнать настырного черного муравья. Тот не сдавался.

Через некоторое время вернулся Сережка. Он присел рядом и мечтательно посмотрел на темнеющий вдали лес. Не без удовольствия поковырявшись в носу, задумчиво произнес:

— Хорошо тут.

— Ага.

— Гораздо лучше, чем в душном городе.

— Ага.

Так рассуждал Сережка, даже и не догадываясь, что через год-другой сделается завсегдатаем каменных джунглей, забудет дорогу к таким вот деревенским рассветам, и наши с ним жизненные пути навсегда разойдутся. Но, конечно же, в то утро мы ведать не ведали, как оно все обернется, и считали друг дружку лучшим друзьями едва ли не на веки вечные.

— Ну, какие у нас на сегодня планы?

Сережка оглянулся на дом, потом посмотрел на меня своими темными умными глазами. Его уши забавно торчали, а ветер перебирал растрепанные ото сна волосы.

— Мамка проснется, пожрем да на реку, — сказал он. — Буду учить тебя рыбу удить.

— Удочками?

— Нет, блин, руками! Гарпунить ее будешь.

Я засмеялся, и он снисходительно улыбнулся в ответ.

— А мы жрать точно хотим? — спросил я. — Может, ну его, этот завтрак? Айда прямо сейчас, к обеду как раз воротимся.

Тут вновь заголосили петухи. Из дома напротив вышел сосед — жилистый и весь словно бы прокоптившийся от многодневной работы на солнце. На плече у него красовалась синеватого цвета наколка, сделанная, видимо, очень давно, так что разобрать сам рисунок казалось уже невозможным. Одет же он был типично по-деревенски: болтающиеся кальсоны и грязная майка, а на ногах — безразмерные галоши. Потянувшись, сосед приветливо махнул нам рукой, после чего огляделся, будто бы что-то искал, и убрался обратно в сени. Спустя минуту-другую вернулся с сигаретой в зубах, прикурил и с довольным видом уставился в сторону восходящего солнца.

Начинало припекать.

— Без завтрака нельзя, — сказал Сережка. — Да и мамку предупредить надо, куда мы собрались.

— Зачем?

— Балда, ты ж теперь вроде как у нее на попечении! — Сережка не больно ткнул меня локтем в бок. — Ладно я, но она и за тебя ответственность несет.

Об этом я как-то и не подумал.

* * *

— Ну что, разбойники, куда намылились?

Перестав терзать вилкой яичницу-глазунью, я скосился на Сережку.

— На реку пойдем, — ответил он, — рыбу ловить.

— Хм…

Я куснул толстую красную помидорину, тщательно прожевал. Завтракать совсем не хотелось; где-то рядом все еще стоял преданный сон, и уж очень неплохо было бы вернуться к нему. Хотя бы на пару часиков. Поваляться в кровати, как обычно я делал дома. Послушать бормотание телевизора…

— Купаться, надеюсь, осторожней будете?

— Какое купаться?! — искренне возмутился Сережка. — Рыбу ловить идем!

— Ну, естественно, — мягко улыбнулась его мать. — Только если полезете в воду, повнимательней. Течение там коварное. Это оно с виду спокойное, а на деле…

— Все знаю, мам, — перебил Сережка. — Помню еще, как в том году утопленника вытаскивали.

— Угу…

Насколько я понял, тема про утопленников не особо понравилась Сережкиной матери, и развивать ее она не стала.

Я глотнул молока, слушая, как в соседней комнате, разъяренно жужжа, бьется об стекло толстая муха. Озорные солнечные лучи заливали дом. Лето терпеливо ждало нашего участия, подобным незатейливым образом напоминая о своем существовании — вдруг забыли!

— Ну, ты чего? — Сережка уставился на меня. — Наелся?

— Угу, было очень вкусно. — Я повернулся к его матери. — Спасибо.

Она с усмешкой глянула на мою тарелку, в которой осталась добрая половина растерзанной яичницы.

— Ведь не съел же ничего.

— Да я по утрам не любитель, плохо ем.

Она понимающе кивнула.

— Лан, тогда пошли!

Видно было, что Сережке невтерпеж поскорее убраться из дома. Все ж снаружи нас ждут не дождутся мир и рыба, а мы тут о дурацких тарелках да завтраках разговариваем.

— Ну, бегите, — сказала его мать. — И поосторожней там.

* * *

Река и правда выглядела подозрительно спокойной. Казалось, нужно и вовсе не уметь плавать, чтобы умудриться утонуть в этом безобидном ручейке. Тем не менее внешность, как известно, штука обманчивая — вода в реке была холодной и темной, а глубина превышала несколько метров: и дна-то не разглядишь!

Так, скучая, я сидел на обрывистом берегу, сжимая в руках кривоватую самодельную удочку и слушая надрывное стрекотание кузнечиков да озорное щебетание птиц. Сонная деревня лежала километром правее, и над крышами ее избушек в мареве июльской жары и тополиного пуха плавали смутно различимые звуки обыденной жизни. Отраженное солнце жидкой огненной сферой утопало в черноте воды, по которой то и дело серебристыми бликами мелькали всевозможные водомерки и вертячки. Жужжали пчелы, порхали бабочки. А на росшем возле меня кусте деловито грелась большущая коричневого цвета стрекоза. Коромысло — определил я, мечтая сцапать стрекозу и не представляя, как это сделать. Своими глазищами стрекоза внимательно следила за мной — малейшее движение в ее сторону, и она тут же даст деру. В воде же равномерно покачивался унылый поплавок — наживка в виде червя совершенно не интересовала здешнюю рыбу. По крайней мере, в данный момент.

Вот поэтому я и не люблю рыбалку: нужно сидеть и терпеливо ждать. Ждать, ждать…

Где-то самодовольно квакнула лягушка, и что-то подозрительно зашевелилось в тине у берега. Не иначе как жужелица охотится…

Сережка же находился в нескольких метрах поодаль. Сам он предпочитал ловить «на блесну», хвастаясь, что, дескать, в прошлом году таким образом вытащил целую щуку. Я разглядывал реку и так и этак — уж никак не верилось, что в ней водятся «целые щуки».

— Ну что, клюет?

— Не-а.

— Фигово…

Было невыносимо скучно. Сладким медом внутри меня разливалась сонливость, и казалось, будто она густо перемешивается с медленно нарастающим полуденным зноем. Того и гляди, вовсе усну. Да-а, не так представлял я себе загадочно-мистическую рыбалку, от которой сходили с ума многие мальчишки и даже взрослые дядьки. При таком раскладе даже тарахтящий по пыльной дороге трактор уже событие.

Я проводил трактор взглядом, затем посмотрел на деревню, на пики крыш и купола церкви вдали. Купола все были обветшалые, и лишь новехонький криво поставленный крест сиял на одном из них. Этакий символ несокрушимости веры. Невольно улыбнулся, вспомнив рассказы Сережки о местном батюшке. Если вкратце, то церковь была уже старая, довоенная, и, пораздумав, здешний священник затеял ремонт. Собрал, значит, с набожных деревенских жителей деньжат на нужды храма божьего и… установил один новый крест. Причем установил его довольно-таки косо — словно бы сам этим и занимался, — так что отныне, глядя на купола церкви, даже как-то стыдно делалось. Возвышенность веры терялась в человеческой нелепости. А больше в церкви ничего и не поменялось. Мол, рублики кончились и надобно еще.

«Зато, — подвел итог Сережка, — поп прикупил себе иномарку и возвел нехилую пристройку у дома»…

— Видать, наживка не нравится, — грянуло над самым ухом, и от неожиданности я даже вздрогнул.

Стрекозы давно и след простыл, а лягушки у берега насторожено притихли.

— Так ведь червь! — изумился я.

— Толку-то? — фыркнул Сережка. — Нужно на опарыша, рыба его любит.

— И где этого твоего опарыша взять?

Сережка задумался, я же вновь посмотрел в сторону церкви. Все ж мне казалось возмутительным такое поведение священника. Ведь церковь же! Бог все видит, как можно так на нем наживаться?

— Рядом с Вариным болотом недавно дохлую псину видел, — сообщил Сережка, отплевываясь от лезущего в рот тополиного пуха. — Можем сходить, насобирать.

Вариным болотом звалось озерцо неподалеку от кладбища, где по легенде утопилась некая девица Варя. Почему она так поступила, никто знать не знал, но с тех пор как это случилось, по деревне поползли всевозможные байки — якобы Варя плачет там по ночам да неустанно зовет кого-то. Естественно, детвора толпами рвалась туда, но только днем. С наступлением сумерек к болоту не отваживались приближаться даже самые старшие из ребят.

— Кого насобирать? — не понял я.

— Кого-кого, опарышей! Тепло, солнечно, их в собаке сейчас тьма-тьмущая!

Его восторгу не было предела.

— Может, ну их, а? Не больно-то хочется ковыряться в дохлятине.

— М-да, дело твое, — хмыкнул Сережка, окинув меня уничижительным взглядом. — В принципе, наверное, рыба просто вверх по течению ушла.

Я вновь посмотрел на реку и начал неспешно сматывать удочку. Тем не менее что-то было не так: леска натянулась и не хотела сворачиваться.

— Зацепилась, кажись, — всполошился Сережка. — Погоди… Да не тяни ты, балда! Порвешь же! Эх, неумеха… Дай-ка сам все сделаю.

Он отобрал у меня удочку и начал возиться с зацепившейся леской. Я тем временем поднялся с земли и, потянувшись, огляделся по сторонам. Ну и хорошо же здесь! Солнце жгло мои бледные плечи, напекало голову (кепки у меня не имелось, а брать бесформенную панаму, которую предлагала Сережкина мать, я не решился: боялся, что засмеют, — настолько нелепа была панама). За спиной у меня грозно высился лес — неизменный атрибут всевозможных местных страшилок, — а спереди, чуть правее, — деревня, жители которой эти страшилки и сочиняли. Слева речка уводила к холмам, а по правую руку раскинулось большущее поле — этакие бесхозные земли, заросшие ромашкой, всевозможной муравой и безымянными кустарниками. И кто-то неторопливо шел по полю, но был он так далеко, что разглядеть не представлялось возможным…

— Странно, — прервал мои мысли Сережка.

— А?

— Гляди, она что-то тащит, — и он указал на леску.

Действительно, с небольшой натяжкой, но леска все ж поддавалась. Сережка осторожно тянул ее на себя. Спустившись к самому берегу и забавно балансируя из стороны в сторону, он отчаянно пытался сохранить равновесие и не бухнуться в воду.

— Может, это утопленник? — предположил я.

Сережка испугано посмотрел на меня.

— Может, и утопленник, — прошептал он. — В любом случае что-то там, на дне… Ого!

Из воды показался кусок сетки, покрывающей каркас престранной штуковины, предназначение которой мне было неведомо.

— Да это ж бочка! — воскликнул Сережка.

Никакой бочки я в упор не видел, но предпочел воздержаться от комментариев. Молча следил за действиями друга. В итоге выяснилось, что бочкой называют обтянутую сеткой корзину с отверстием посередине.

Сережка вытащил корзину на берег, отцепил от нее рыболовный крючок и быстро смотал леску.

— Здорово, — на всякий случай восхитился я, — а что это такое?

— Рыбу ловить, — объяснил он. — Внутрь кладется хлеб или еще какая приманка, и рыбина заплывает. А поскольку рыбина глупая, обратно ей уже не выбраться.

И правда, внутри корзины лежала парочка мертвых карасей, кусок чего-то непонятного — судя по всему, размокший хлебный мякиш, — да разъяренно бился огромный водяной жук.

— Глянь-ка.

Сережка схватил жука.

— Плавунец, здоровущий какой! — восторженно произнес он. — На тухлятину, плут, пожаловал.

Я отобрал у него жука и внимательно его рассмотрел. Как выглядит плавунец, я прекрасно знал, все ж то была моя излюбленная добыча в таком нелегком деле, как ловля жуков. Самец. Темно-коричневое брюшко, окаймленные бронзовой полоской матово-синее крылья, мощные задние лапы с щеточками на концах, маленькая голова. Жук все еще не терял надежды спастись бегством, но я крепко держал его, помня, что эти хитрецы не только хорошо плавают, но также могут кувыркаться и прыгать, отталкиваясь задними лапками. А еще они умеют летать, хотя пользуются этим умением почему-то крайне редко.

— Вот так свезло! — Сережка уже и думать забыл о жуке. Вытряхнув карасей и отшвырнув их в сторону, он влюбленным взглядом изучал бочку. — Целая, даже не порвана нигде. Да и сработана на славу. Свезло так свезло!

— Чья она?

— Да какая разница? Ничья! Наша теперь! Зырь на рыбин — давно уж подохли. Видать, про бочку и вовсе забыли. Значит, нашей будет.

— Классно…

Плавунец отчаянно вырывался у меня из пальцев. Я же, подняв голову, приметил над водой еще двух стрекоз. Меня всегда поражала их манера летать рывками, туда-сюда. Не так хаотично, как, скажем, у бабочек, которые не столько летают, сколько скачут по воздуху. У стрекоз все иначе. Они гораздо быстрее и проворнее. Настоящие истребители в мире насекомых.

Миг — и стрекозы умчались. Я же, от нечего делать, подошел к карасям. Осторожно втянул носом воздух и почувствовал едва уловимый запах гнилья. Уже через полчаса солнце сделает свою работу, и вонять они начнут дай боже. Это соберет тьму-тьмущую всяких мелких букашек-таракашек.

— Надо бы домой ее унести, — сказал Сережка, очищая ценную находку от водорослей и тины.

— А чего так?

— Да вдруг хозяин объявится.

Я кивнул. Не то чтобы мне так уж сдалась эта корзина, но возвращать ее хозяину никак не хотелось. Находка она на то и находка, верно?

— Так что, мы ее прямо сейчас потащим? — спросил я. — Или еще посидим?

Но Сережка не ответил. Он смотрел куда-то мимо меня, и взгляд его был серьезен. Тогда я обернулся и увидал незнакомца, шедшего к нам со стороны поля.

* * *

Он остановился в паре метров поодаль и преспокойно уселся на траву. Сорвав тростинку, сунул ее в рот, задумчиво посмотрел на реку, затем куда-то в синеву неба и блаженно улыбнулся.

Мы же, с опаской косясь на него, держались на почтительном расстоянии.

— Привет, ребят, — вдруг сказал он и с прищуром глянул на нас.

Был этот тип довольно высокого роста, ни худой, ни толстый, одет в потертые джинсы и закатанную в рукавах клетчатую рубашку. Лицо и руки темные от загара, волосы русые, а глаза — когда он повернулся к нам лицом — непостижимым образом переливались, менялись. И не было возможности установить, какого именно они цвета. Секунду назад темно-янтарные, как застывшая древесная смола, и вдруг — бац! — уже густо зеленые, словно вольная мурава на поляне. Тем не менее незнакомец совершенно не вызывал опасения. Было в нем что-то располагающее, дружеское, можно даже сказать, доброе. Нутром я чуял, что доверять ему можно.

— Здравствуйте, — сухо отозвался Сережка.

Я же хранил молчание: мало ли что.

— Ну как вы тут, рыбы много наудили?

— Да не особо, — все так же хмуро ответил Сережка. — А вы откуда? Я вас не знаю.

— Откуда я? — Незнакомец посмотрел в сторону поля, на линию горизонта вдали. — Да как сказать… Отовсюду. Вот, прогуляться решил.

— Отовсюду? Это как так?

Вместо ответа незнакомец указал рукой на корзину.

— Гляжу, бочку вытащили.

— А она что, ваша, что ли? — мигом набычился Сережка, и в голосе его подозрительность сменилась неприкрытой воинственностью.

— Да нет, не моя, — примирительно сказал незнакомец, продолжая таинственно улыбаться — так, словно бы знал что-то, чего не знали мы. — Парнишки одного. Но он, к сожалению, не сможет ее забрать. С ним беда приключилась — ногу сломал, когда с гаража прыгал. Так что теперь в городе, в душной больнице с гипсом лежит. Скучает.

— И что?

Незнакомец пожал плечами.

— Можешь забрать себе.

— А-а… Спасибо.

Подобное великодушие несколько успокоило Сережку, но он по-прежнему держался бочком, насупившись, прям-таки со звериной осторожностью. Мне же оставалось лишь моргать, так как по неизвестным причинам я вовсе не ощущал никакой опасности.

— Да не за что.

— А как звать того парнишку?

— Дима, — машинально ответил незнакомец. — Но он не из твоей деревни. Из соседней.

— А откуда вы знаете, из какой я деревни?

— Так я вас всех знаю, — хмыкнул незнакомец. — В определенном смысле, я живу ради вас.

Это прозвучало довольно странно, и я поглядел на Сережку.

— Как так?

— Ну вот, как-то так, — отозвался незнакомец. — Ведь ты же любишь лето? И друг твой, — он кивнул в мою сторону, — тоже любит. Правильно?

— Угу.

— Вот потому я и знаю вас.

Сережка растерянно посмотрел на меня, затем вновь повернулся к незнакомцу.

— Вы кто?

— Июль.

Ответ поразил нас обоих. От неожиданности я даже выпустил порядком уже запыхавшегося жука, и тот плюхнулся куда-то в траву. Я хотел было нагнуться и подобрать его, но передумал.

— Что значит июль?

— Имя мое. Меня зовут Июль.

— Чепуха какая-то, — запротестовал Сережка. — Июль — это месяц! Не бывает таких имен.

— Верно, месяц. И мое имя. Я и есть месяц Июль.

Сережка надолго замолчал. Я же тщетно пытался переварить услышанное — было во всем этом что-то мистическое, даже сказочное…

Сам не понял, как спросил:

— Вы — лето?

Июль ласково улыбнулся, и мне вдруг стало очень легко на душе. В тот момент я окончательно убедился, что опасаться этого странного человека не стоит. Чудак? Всякое может быть. Но зла он не причинит. В глубинах его глаз не таилось никакой угрозы. Он просто гулял, он…

— Я — лето. Вернее, лето — это я, — сказал Июль.

— Ничего не понимаю, — рассердился Сережка. — Лето — это время года, а июль — название месяца. Вы не можете быть летом.

— Это почему же?

— Ну-у… потому что… — Сережка замялся. — Просто не бывает такого!

— Сереж, — впервые прозвучало его имя, и Сережка аж подпрыгнул от удивления, — ты веришь, что бедная Варя плачет ночами у озера, где утонула? Веришь ведь, да? Так почему не хочешь поверить в меня?

— Потому что там привидение, — и глазом не моргнув, заявил Сережка. — Привидения существуют — это всем известно! А вот про то, чтоб месяцы по земле разгуливали, такого я что-то не слыхал.

— Значит, будешь первым, кто об этом расскажет, — хмыкнул Июль, пожевывая тростинку. — Месяц ведь наступает, приходит. Ты сидишь в школе, слушаешь урок Нины Васильевны и наблюдаешь, как за окном зима сменяется весной. Одни месяцы уходят, другие приходят. Вот я и пришел.

То, что Июль знал имя нашей классной руководительницы, поразило еще больше, чем то, что он знал наши имена.

— Это как в сказке, что ли?

— Ну да, — кивнул Июль.

— Не бывает такого, — огрызнулся Сережка. Тем не менее в его словах чувствовалась неуверенность.

— А чего вы сейчас хотите? — отважился я на очередной вопрос.

— Ничего, — сказал Июль, — просто гуляю. Мне порой интересно посмотреть, что и как в этом мире делается. Пройтись по полю, понаблюдать за рыбой в реке, подремать в тени деревьев где-нибудь на опушке леса, поглядеть, как резвится ребятня. Ведь я, в большей степени, живу детством — верой, что вы меня ждете, радуетесь мне. Я есть только до тех пор, пока нужен.

— А как же остальные времена года? Весна там, зима?

— У них свои предпочтения. Весна живет влюбленными, их радостью, биением их сердец. Осень — воспоминаниями стариков, меланхолией. Зима, в принципе, та еще злюка. — Июль усмехнулся. — Но и у нее случаются хорошие моменты. Ей льстит детская вера в чудеса перед новогодними праздниками, снежки и все такое.

— И они тоже гуляют?

— Иногда. Тут все зависит от настроения.

— Ерунда, — настаивал Сережка. — Все равно так не бывает.

— Отчего же? — Июль сорвал травинку, покрутил ее в пальцах. — Видишь? Трава же бывает. И рыба, которую ты ловишь, — она тоже бывает. Сережа, а то, с какой радостью ты бросаешь в угол портфель, когда последние уроки окончены и приходит пора летних каникул; то, с каким нетерпением помогаешь своей маме собраться и с каким предвкушением вы едете сюда, — это ведь бывает?

— Это не одно и то же.

— Да, но одно зависит от другого. Не будь меня, ты бы перестал радоваться, загрустил. Не будь твоей радости, не было бы меня. Понимаешь?

Я понимал. Я смотрел на этого человека, назвавшегося Июлем, и мне было ясно, что он имеет в виду. Все взаимосвязано. Мы радуемся солнцу, и солнце радуется нам. Мы ждем лета, а лето ждет нас.

Просто… лето порой тоже хочет погулять.

— А что будет, когда я вырасту? — вдруг спросил Сережка.

Я и сам собирался задать подобный вопрос, мысленно шел к нему, но он еще не успел сформироваться у меня в голове.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 43
печатная A5
от 416