печатная A5
546
16+
Исповедь московского рыболова

Бесплатный фрагмент - Исповедь московского рыболова

Объем:
430 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
16+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4496-4867-9

«Рассказывать то, что видел — достаточно, чтобы не был забыт рассказывающий».

Д. Бутрин

«Если ловить постоянно, это непременно случится».

Д. Сычугов


Предисловие

Жизнь скоротечна: она пролетает так же незаметно и быстро, как отпуск со спиннингом в руках. Не успел разловиться, а уж пора сматывать удочки. И вот наступает пора подумать об исповеди и мне. Сначала — как рыболову.

С самого детства рыба для меня — понятие непререкаемо святое. Быть может, потому, что бабушка пересказывала мне, еще маленькому, евангельские рассказы о том, как Спаситель накормил народ в пустыне рыбами и хлебами, или потому, что Он называл апостолов, рыбаков Андрея и Петра, «ловцами человеков».

А может быть, потому, что еще в детстве я разглядывал в книгах мозаичные изображения рыб из римских катакомб, изображения необычные, таинственные и такие же древние, как и наша вера. Рыба служила Его акронимом в годы, когда в Римской империи изображать Иисуса Христа запрещалось под страхом смерти.

А может быть, потому, что в детстве я собирал монеты и, как начинающий коллекционер — восторженный школьник, с замиранием сердца рассматривал в Историческом музее позеленевшие от пролетевших веков бронзовые деньги в виде то ли рыбок, то ли дельфинчиков.

А может быть, потому, что много-много лет подряд я пытался поймать какую-нибудь действительно огромную рыбу, но так и не сумел: подводил к лодке, но они своим последним — во имя жизни — чудовищным усилием сумели оба раза порвать державшие их шнуры. Других шансов мне дано не было. Но теперь я об этом не жалею: мне этого достаточно, ведь я подвел рыб к борту и видел их. Нынче я, наверное, не решился бы лишить жизни этих славных великанов: усатого обитателя глубин необъятной Волги и чудовищную «крокодилицу» — хозяйку уютного литовского озера Балуошас. Я ныне жалею даже загубленного мною двадцатикилограммового сома, попавшего когда-то на стол к деловито-хищным астраханским егерям. А вот тогда, я уверен, жизнь этих с таким трудом спасшихся гигантов была под серьезной угрозой.

Ясно одно: любовь к рыбам живет во мне с тех пор, как я помню себя, и, думаю, угаснет лишь с моим последним вздохом. Раньше, когда мой маленький внук приходил в мою комнату на даче, мы с ним открывали подарочную книгу о рыбах России и рассматривали картинки со знанием дела — уже на четвертом году своей жизни наш малыш поймал первых своих пескарей, так же как и я со своим отцом на Москве-реке. Нынче он — очередной рыболов в строю нашей фамилии, готовый занять место того, кто нет-нет да и подумает об отъезде туда, где клев никогда не ослабевает и не зависит от погоды. Как когда-то и я занял дедовское место в этом славном строю…

Отец мой рассказывал, что первый раз в жизни я попал на рыбную ловлю вместе с ним. Это было в разгар лета на Москве-реке, около Николиной горы, под Черным оврагом, когда он вместе со своим другом Юрием Ивановичем отправился ловить на поденку. Малыша, то есть меня, они решили захватить с собою — пусть привыкает к мужским забавам. Моя память ничего не сохранила об этом дне, но помню, как отец с Юрием Ивановичем не раз со смехом вспоминали, как я, увидев вытащенного ими и отчаянно прыгающего на берегу темного, с красными перьями и растопыренными колючками окуня, вдруг заплакал от страха. Было мне тогда ровно два года от роду.

Страх улетучился быстро, и уже в трехлетнем возрасте я поймал свою первую плотву на родной Москве-реке, близ села Дмитровского, около впадения Истры. От этого события в моей памяти остался лишь один кадр: я стою на берегу реки, в руках у меня удочка, которую я удерживаю с огромным трудом, на конце лески барахтается огромная, как мне тогда казалось, плотва; светит солнце, и река сверкает мелкими волнами на легком ветерке, и этот блеск нестерпимо режет мне глаза.

Когда мне было уже лет пять, в деревне Лапино летом меня надоумили последовать примеру местных мальчишек — ловить корзиной небольших рыбок в чистом ручейке Медвенке, протекавшим прямо у околицы. Тогда еще в Подмосковье, в любимом Одинцовском районе, в большом количестве жили настоящие, потомственные местные жители — рабочие и инженеры, железнодорожники и доярки, пастухи и автомеханики, жили их дети, работали сельские школы, соседние лапинское и солословское поля цвели рожью и васильком, а не были забиты неоднозначными архитектурными изысками нуворишей или блочными многоэтажками. Нас, малышей, было человек пятнадцать, и дачников и местных. Мы вместе играли, болтали, катались на велосипеде по живописным полям, окружавшим деревню.

Взрослым было удобно: я постоянно при деле, на виду, занятия у ребенка здоровые — на солнышке, с корзинкой, в постоянном движении. Там, в ручье, были маленькие рыбки, имевшие смешные местные названия — «огольяны» и «черевухи», и водились они в неимоверных количествах. Теперь мне кажется, что черевухами мы называли гольянов-красавок, а огольяны, полагаю, представляли собою какой-то местный подвид щиповки (обыкновенная щиповка, Cobitis taenia, довольно редкая в центральной России). По крайней мере, судя по атласу рыб России, это именно так.

Бедные мои огольцы и черевухи! Я очень грешен перед вами — урон, нанесенный мною, исчисляется многими сотнями, а может, даже и больше. Я обеспечивал деда и отца живцами для ловли на кружки на Истринском водохранилище, а бабушку — мелочью для ухи, оранжевой, густой, необычайно вкусной и крепкой. Но все же основной грех мой состоял в другом. Ну не стоит удовольствие хозяйской кошки такого количества жизней этих прекрасных, изящных созданий! Но так я думаю теперь, в осенние годы жизни, а ее ранней весною мне это и в голову не приходило — я все более и более совершенствовал свои орудия лова, покуда корзина не стала плотно и полностью перегораживать весь узенький ручеек и спастись от меня эти несчастные уже не могли.

Но с ростом уловов начал пропадать и интерес — я стал частенько предпочитать «рыболовному промыслу» коллекционирование бабочек, катание на велосипеде, посиделки с ровесницами и игру в бадминтон. Ловить рыбу я продолжал уже в нижнем течении ручья, около деревни Солослово, где встречались и плотва, и даже маленькие налимчики, но это уже были походы — с удочкой, бутербродами и местными деревенскими яблоками. Их аромат и сладость из пахнущих свежей рыбой рук — вкус моего счастливого детства.

Тогда я впитал в себя снящуюся мне и теперь по ночам невероятную красоту Рыбы, гордо и свободно плывущей в чистых, залитых июньским солнцем струях ручья. Сияют ее красные перья, ее тело почти прозрачно, и чешуя на нем кажется тоненькой сеткой… В тех местах много рыбы поймать было невозможно, и мы отпускали ту пару плотвиц, которые сидели в ведерке, бережно укрытом от солнца под прибрежными кустами. Так отец с дедом учили меня гуманности; спастись же из рук моих друзей — деревенских мальчишек у рыбы не было никаких шансов. Они все добытое в реке несли домой, своим кошкам. Но таков был обычай.

В конце пятидесятых взрослые стали брать меня в дальние походы, и с годами рыбная ловля властно и навсегда вошла в мою жизнь. Шло время, я рос как рыболов, постигал ловлю на донки и на удочку с катушкой, осваивал спиннинг и жерлицы, нахлыст и перемет… Впереди были Крым с его крабами, зеленухами, рапанами и красным морским налимом — линьком, потрясающей красоты чистые реки и озера Литвы, необъятные просторы Яузского водохранилища и вялотекущие реки-водоемы Вазузы и Гжати, капризные бурные воды Средней Волги и тучные, как рыбный суп, струи ее дельты, билибинские ели и сказочные скалы берегов Мсты, уютные марийские озера, пруды, реки и ручьи Подмосковья, Смоленщины и Твери, — впереди были полвека рыболовной жизни.

И обо всем этом — лежащая перед вами книга.

Глава 1.
Подмосковное детство.
Начало пути рыболова

Я родился в 1953 году, спустя 114 дней после смерти И. В. Сталина. Я разминулся с ним на этой Земле, и первые годы моей жизни были и годами перехода России на новые рельсы. Обращаясь к истории моей семьи, пережившей многие режимы и способы правления, отмечу, что все — и деды мои, и прадеды, не говоря уж о родителях, — были подвержены страсти к рыбной ловле, вне зависимости от происходившего.

Свои самые первые шаги в ней я сделал с отцом и до самого конца его жизни ловил вместе с ним, советовался и делился переживаниями. Тем не менее мое основное рыболовное становление, поиски собственного пути и формирование рыболовной философии происходили прежде всего под влиянием моего деда — Сергея Павловича Шабарова.

Пока я был очень мал, когда мне было года два-три, и речи не могло идти о том, чтобы дед занимался мною. В ту пору он еще активно работал в арбитраже, ходил с моим отцом на охоту, рыбачил со своими друзьями, и его влияние на меня ограничивалось незабываемым представлением возвращения, демонстрацией добытых трофеев: щук, судаков, окуней, кряковых уток, вальдшнепов и витютней. Это влияние проникало в мое сознание вместе с чудесным и необычным ароматом рюкзаков. В нем были смешаны запахи костра, крапивы, в которой хранились дичь или рыба, порохового дыма и бог знает чего еще. Но только не алкогольного перегара. На рыбалке и уж тем более на охоте ни отец, ни дед спиртного принципиально не пили, и я унаследовал от них этот принцип, который ныне, по прошествии более половины столетия, считаю жизненно важным. Это требование техники безопасности, как, например, запрет «слепого» обгона.

Боюсь, что в свои ранние годы я даже чем-то деда раздражал, ведь, пытаясь залезть в его охотничий шкаф, я не был способен понять, как опасны для ребенка отточенные ножи или тройные крючки, не говоря уже о ружье и боеприпасах.

Все это лежало у Сергея Павловича в старинном, бог весть как попавшем к нам в дом канцелярском шкафу фирмы «Оливетти», кстати сказать, существующей и в наши дни. Но это был не грохочущий металлическими ящиками унылый житель офиса конца двадцатого века, а вполне пристойно смотревшийся шкаф из темного полированного дуба, канцелярскую принадлежность которого выдавало лишь множество одинаковых выдвижных ящичков, предназначенных, скорее всего, для хранения картотек. По стройным рядам медных ручек этих ящиков, как по лестнице, я легко забирался на полутораметровую высоту и сидел там, представляя себя охотником на медвежьем лабазе. Ящики я пытался выдвигать, надеясь найти что-нибудь стоящее для игры. Но дед предусмотрительно держал их запертыми, открывая лишь тогда, когда нужно было готовиться к отъезду. Вот тут-то я и начинал приставать к нему, выпрашивать и выхватывать лески, блесны, катушки, даже иногда патроны — словом, доводить его до белого каления. Знающие люди понимают, как легкораним и раздражителен охотник или рыболов, собирающийся в дальний путь. А в те давние годы, когда суббота была шестичасовым рабочим днем, дорого было буквально каждое мгновение.

И когда за рыбаками и охотниками закрывалась входная дверь квартиры, бабушка с усталым вздохом опускалась в свое кресло. Ей предстояло все прибрать, закрыть вывернутые ящики, подмести пол и успокоить меня, потому что отъезжающие в конце концов с рычанием загоняли меня куда-нибудь в угол, где я и стоял до конца действия, иногда даже утирая слезы. Но детские огорчения кратковременны, и скоро я уже начинал ждать возвращения мужчин и мечтать о том, что и я когда-нибудь тоже вскину на плечи рюкзак, возьму в руки удочки и сбегу вниз по ступенькам, гремя сапогами…

Прошло несколько лет, мне уже было целых пять, я окреп, научился ловить взрослым живцов для их кружков, речи мои стали более осмысленными, и дед стал проводить со мной все больше и больше времени. Он и до этого частенько читал мне вслух замечательные детские книги — от «Конька-горбунка» до «Приключений барона Мюнхгаузена».

Теперь же дед читал мне об охоте: Тургенева, Аксакова, Дриянского, Хантера, Шахова, Арамилева, Хемингуэя и многих других замечательных знатоков природы и охоты, понемногу приучая меня к пониманию благородного духа и истинного смысла охоты и ловли рыбы, к бережному отношению к природе, к наслаждению водой и лесом, рекой и озером, ручьем и чистым предзакатным небом, на фоне которого по неверной траектории, тихо хоркая, летит одинокий вальдшнеп. Я не все понимал, но сладкая отрава жизни на природе впитывалась в мое сознание, чтобы остаться там навсегда. Кстати сказать, в ту пору посмотреть и послушать вальдшнепиную тягу можно было совсем недалеко от центра Москвы — в нашем любимом парке «Сокольники», что мы с дедом обязательно делали пару раз в году. Конечно, тогда парк был совсем другим, почти как подмосковный лес — например, найти там десяток белых грибов в сезон не было событием исключительным.

Дед стал проводить со мной отпуск на даче, где жил в светелке, окна которой смотрели на ручей и опушку леса, таинственно темневшую мощными старыми елями. Он ходил со мной за грибами, учил отличать съедобные от поганок, объяснял, как и под какими деревьями растут белые грибы. Однажды я нашел белый гриб, выросший в кротовой норе: наружу торчала только небольшая шляпка. Я начал откапывать гриб руками, и вот, к моему удивлению, показалась и вторая шляпка, а затем и ножки обоих грибов, закрученные винтом, как проволока. Я копал и копал, ножки грибов все не кончались и не кончались, ножа у меня не было, и в конце концов, ободрав руки, я позвал деда. Когда грибы были выкопаны, они заняли всю мою корзину — этакое хитросплетение корней весом килограмма два. Вечером того же дня Сергей Павлович подарил мне свой запасной перочинный ножик — и с тех пор я стал считать себя повзрослевшим, уже точно не каким-то там малышом.

И вот как-то раз, взяв с собой только что наточенные карманные ножики, мы пошли в лес, к зарослям орешника, чтобы найти дерево для изготовления рыболовного сака. Теперь, наверное, мало кто сможет объяснить, что это такое, а в старину, по словам деда, это орудие частенько использовалось в России для ловли рыбы в малых реках. По форме сак представлял собой небольшой трал, то есть сеть, подобную мешку, натянутому на обруч в форме полуокружности из орешины, стянутой снизу веревкой. Нижняя часть сети на продетой веревке плотно прилегает к дну реки, а фиксирующий ее верхний полуобруч крепится к ручке-черенку. Один рыболов держит сак за черенок, плотно прижимая его ко дну, а второй старается напугать рыбу и загнать ее в сак, где она запутается в длинном сетевом мешке, извивающемся вдоль течения. Естественно, оба рыболова должны стоять по пояс в воде, что обостряет интригу — испуганная рыба снует под ногами, все действие происходит буквально в метре от глаз рыболова, и кажется, вот-вот что-нибудь огромное влетит в сак, забурлив в его длинной сеточной мотне… Я теперь понимаю, что все это дед затеял, конечно же, исключительно ради меня. Он-то, естественно, предвидел, что ни сама речка Медвенка, ни наше орудие лова не могут сулить ничего выдающегося.

Но был совершенно прав: действие, интрига, непредсказуемость, вид трепещущей добычи — вот что нужно мальчику от первого похода со взрослыми на рыбалку. Прошло уже шесть десятилетий, а перед моими глазами как наяву стоят картины того летнего дня: мы с дедом в бочаге, по нашим ногам струится чистая ручьевая вода, над головой — потолок из веток ольхи, вокруг ароматы прибрежных цветов, а в мотне поднятого сака, в каше из водорослей и веточек вертится первый мой налимчик, черный как уголь. До этого я налима никогда в жизни не видел, и поимка его была для меня событием, без преувеличения, великим. А вечером на даче — тарелка оранжевой от навара ухи из налимов и прочего мелкого населения нашей Медвенки, мастерски сваренная бабушкой.

И пусть мы ловили саком, а не удочками, этот день стал для меня как рыболова, конечно же, знаковым. Мне были даны новые ощущения. Впрочем, до удочек дело дошло совсем скоро. Дед привез из Москвы небольшие бамбуковые двухколенки с оснасткой. Одна из них, с наказом относиться к снасти бережно, была выдана мне в постоянное пользование.

Теперь уже можно было ходить на лапинский пожарный прудик, расположенный недалеко от лавки, в которой местным жителям продавали керосин, сцеживая его из огромной ржавой бочки. Керосин был нужен для заправки керосинок и керогазов — на них готовили пищу, ведь тогда не было ни сменных баллонов для дачных газовых плит, ни тем более всяких электрических чайников или мультиварок. Поэтому дачный быт тех лет для меня неизменно связан с легким душком керосина, за которым мы и ходили в лавку к лапинскому пруду.

Пруд был крайне мал. Наверное, по этой причине никто из взрослых не волновался, когда мы туда уходили. Скорее всего, он был и неглубок, точно не знаю, ведь мы в нем никогда не купались — нас страшили многие его обитатели: гигантские жуки-плавунцы, еле влезавшие в спичечный коробок, жирные черные пиявки, безобразные толстые жабы и «конский волос», или червь-волосатик. По народному поверью, эти волосатики могут внедряться в кожу человека во время купания; почему-то считалось, что вгрызаются они в пятку. После этого, по словам моей няни Татьяны Гавриловны, червь непременно «выедает внутренность и доходит до сердца». На самом деле это, конечно, чистое суеверие. Родители мои, услышав ее страшные рассказы, вскоре узнали у знакомых биологов, что волосатики, несмотря на свой устрашающий вид, практически безопасны для людей. Люди могут, конечно, случайно проглотить их личинки, однако в человеческом организме они не паразитируют. Жертвами волосатиков становятся насекомые, рыбы, улитки и прочая прудовая живность. Но от этого разъяснения страх наш перед таинственным червем отнюдь не убавился, и в пруд мы боялись засунуть даже палец. Но не сачок для ловли плавунцов и, конечно же, не удочку.

В таких небольших водоемах, бедных кормом, где, кроме карася и плавунцов, никого нет, рыбки водятся совсем мелкие — самое большее в палец-полтора длиной. Но зато и клев там летом постоянный, не зависящий от погоды и поведения рыболовов, и наловить можно целую кучу карасиков, насаживая добытых в компостной куче червей.

С отцом и моими друзьями — братьями Никитой и Костей — мы ходили иногда по выходным на дальний пруд, в село Дарьино, каждая пядь которого ныне застроена дачами. Тогда это был прекрасный большой пруд, уютно расположенный в остатках старинного помещичьего парка (село Дарьино с начала восемнадцатого века принадлежало Бестужевым-Рюминым). Карась там был покрупнее, но и клевал не всегда, он был уже гораздо капризнее нашего «мерного» лапинского. Частенько мы возвращались оттуда с пустым ведерком. Но зато как-то раз, помню, отец вдруг вскрикнул, вскочил, удочка его согнулась. Все это было нам совершенно непонятно, удивительно, и мы стремглав помчались к нему. Однако, остановив нас суровым окриком на почтительном отдалении, отец продолжил борьбу с рыбой, которая, правда, довольно скоро сдалась и была вытащена по пологому берегу из воды в траву. Мы подбежали и увидели громадного по нашим меркам карася — широкого, как садовая лопата, и очень темного, какого-то бронзово-красного цвета (тогда в наших прудах водились в основном золотые караси, серебряных было не так много, а ротанов еще вовсе не было). Отец потом при случае про этого своего карася лет сорок рассказывал и утверждал, что весил он уж никак не менее 400 граммов. Похоже, это было и правдой, и событием для наших краев выдающимся. Вечером того же дня карась, естественно, был изжарен и съеден, но я про это почти ничего не помню, кроме того, что взрослые глубокомысленно отмечали, будто он слегка отдает тиной, а вот маленькие карасики куда вкуснее.

Таковы были рыболовные события нашего детского деревенского микромира. Ведь старое Лапино, при всей истинно русской прелести его былой природы, богатстве белыми грибами, малиной и земляникой, не могло ничего дать рыболову, имея в своем водном активе лишь маленький ручей да пожарный прудик. И отец задумал съездить со мной на недельку в отпуск в район города Клина.

Там, не очень далеко от города, мы остановились в небольшой деревеньке близ реки Сестры в ее верхнем течении. Наша хозяйка была очень стара, но суха, подвижна, быстра в движениях и весьма деловита. В избе было чисто и очень уютно — я до сих пор вспоминаю об этих днях с теплым чувством. Жила наша старушка одиноко и охотно предоставила нам горницу и место для готовки еды.

Моя кровать стояла под иконой, на которой местный живописец с излишними для детского восприятия экспрессией и натурализмом изобразил многочисленные сцены истязания несчастной раннехристианской мученицы Варвары. Прошло уже более полувека, а я все помню ту комнату, икону, весь киот с горящей лампадкой, красный угол избы…

До сих пор помню свое потрясение, когда мы с отцом первый раз пошли к реке. Только что прошел дождь, и вдоль лесной дороги все, как будто в сказке, вдруг засияло бриллиантами в лучах проглянувшего солнца: густой сосняк, заросли голубики и черники, мелкие березки и темные ели. Все растения и деревья были какими-то не такими, как в Лапино. Они были совершенно девственными, чистыми и сочными, на них не было печати постоянного соседства с человеком. В лесу царили ароматы влажной хвои, багульника и каких-то ягод, это был запах совершенно непередаваемый. Впоследствии я с радостью вновь ощутил его в Литве, в Игналинском национальном парке.

Река Сестра в своем верхнем течении неширока, но она показалась мне очень большой после лапинской Медвенки. Мы ловили в проводку на червя — везде, и по дну, и по верху, были поклевки. По дну попадался пескарь, по верху — елец, и везде — плотва и мелкий окунь — матросик. Словом, на уху наловили легко. И вновь мне казалось, что рыбы такие большие, но отец опять сказал, что все это мелочь.

Тогда я решил, что насажу червя покрупнее, авось на него возьмет что-нибудь стоящее. Нашел в коробке полудохлого червя-гиганта, насадил за середину и со всплеском отправил его в реку. Поплавок ощутимо просел под весом червя и вскоре совершенно скрылся из вида. Я подумал, что крючок зацепился за траву, и слегка потянул снасть на себя. И снасть ожила, заиграла! Совершенно обезумев от такой неожиданности, я что было сил дернул ее на себя, и — о чудо! — из реки пробкой вылетела и упала в траву за мною какая-то зеленая змейка. Щука! Пусть маленькая, пусть щуренок, но это была моя самая первая в жизни щука. Несмотря на то что весила она от силы граммов сто пятьдесят — двести, я правильно сделал, что быстро вытащил ее из воды — на берегу она ухитрилась срезать крючок и освободиться. Но это было сделано слишком поздно. Ей было суждено стать украшением нашей ухи. Какой же вкусной она показалась мне в тот вечер!

Поездка в клинские леса была для меня очень полезной: я научился быстро и надежно привязывать крючки, монтировать простые оснастки, стал привыкать к распутыванию лесок, начал учиться точно забрасывать снасти и терпеливо отцеплять их от прибрежных кустов после неудачных забросов.

Не менее важной была и поездка в Крым в 1964 году. Это было просто чудо из чудес: красивейшие горы вокруг Симеиза, бескрайние синие просторы моря и острые, парфюмерные запахи лугов и хвойного леса, начинавшихся совсем недалеко от дома. В лесу мы гуляли, собирали красные ягоды кизила и любовались невероятными видами, открывавшимися с высоты. Но, конечно, самым главным делом были наши ежедневные походы на море. За два месяца, прожитых в Симеизе, я научился плавать, нырять с маской и ластами, собирать мидий, ловить крабов, рапанов и разную прочую прибрежную живность.

Среди огромных прибрежных камней и скал там жила очень интересная рыба, похожая на налима, с которым я уже был к тому времени хорошо знаком. Это был красный средиземноморский налим — линек, рыба из того же семейства тресковых, вкусная и как объект ловли довольно бесхитростная. По крайней мере, мальчишке было ее не так уж трудно поймать. Поначалу я ловил ее, располагая наживку (как правило, креветок) около камней и зарослей подводной растительности, а потом научился распознавать ее ходы и выходы и добывать совсем простым способом — с помощью самодельного гарпуна. Естественным приловом при этом были, конечно, крабы и бычки. До чего же вкусными казались мне, подмосковному дачному мальчику, уха из бычков, линьков и морских ершей и сваренные прямо в морской воде мидии и крабы!

На следующее лето, в июне, меня, уже рыболова и уверенного пловца, родители отпустили с моим дедом, Сергеем Павловичем, пожить на даче его друга на Истринском водохранилище. Николай Григорьевич, ближайший друг деда, был главным врачом одной из городских больниц. У него была скромная небольшая дачка в селе Раково, неподалеку от плотины. Кстати сказать, тогда я не ощущал, что место это достаточно зловещее, хотя дед мой и говорил мне об этом.

Дело в том, что эта плотина Истринского водохранилища, как известно, была построена в 1935 году заключенными Беломоро-Балтийского и Дмитровского лагерей ОГПУ. Местные жители рассказывали, что хоронили умерших на стройке людей неподалеку, в соседнем лесу. И, кстати сказать, что за земляника там росла! В высокой, по колено, траве около опушки росли гигантские кусты ее, высотою сантиметров до тридцати, а на них висели ягоды, каких я до той поры не встречал, — крупные, почти как садовая клубника, и сладкие, как сахар. Ну как тут не вспомнить знаменитые строки стихотворения Марины Цветаевой:

«Сорви себе стебель дикий

И ягоду ему вслед, —

Кладбищенской земляники

Крупнее и слаще нет».

Правда, в те дни охраняли эту землянику комары, плодившиеся в неисчислимых количествах в ближнем пруду. Эти комары, под стать землянике, крупные и мощные, облепляли пришельца и вились около него тучами, соперничая за лучшие места на лакомом объекте. Но у нас с собой, как говорится, было. Отец снабдил нас бутылочкой диметилфталата — прекрасного репеллента, полностью защитившего нас от козней членистоногих монстров.

Около дачи Николая Григорьевича были несколько неухоженных яблонь, полузаросшие клубничные и овощные грядки, но самые главные для меня сокровища, книги, хранились на ее веранде. Там были все вышедшие к тому времени в свет тома альманаха «Рыболов-спортсмен», прекрасные книги Кунилова, Самарина, Шахова, которые я читал на ночь, после рыбалки. Какое же это было удовольствие — читать рыболовный альманах прямо на Истре!

Дача стояла на высоком берегу водохранилища, прямо под ней начинался спуск к воде, где, как прикованный цепями Прометей, стоял катер с разобранным стационарным мотором. То, что он был прикован, было абсолютно правильно — катер постоянно пытались украсть, и мы не один раз, услышав ночью грохотание цепей, бегали к обрыву и громко кричали на злоумышленников; подходить же к ним близко было страшновато. Правда, они от этого убегали, треща прибрежными кустами.

В рыболовном отношении Истринское водохранилище — водоем, безусловно, довольно интересный. Даже ребенку можно учиться там ловле подлещика (называемого «истринской фанерой») на удочку.

По совету деда я расположился в маленьком заливчике, рядом с лодкой, вооружившись трехколенной удочкой. Хотя она и была тяжела и неуклюжа, но помогала забросить наживку почти на глубину, метров на пять от берега. Туда дед с утра забросил прикормку — комок распаренной перловки. Теоретически я был хорошо подготовлен, знал, как клюет подлещик, помнил, что, если положило поплавок, сразу лучше не подсекать, а выждать, когда после этого его поведет в сторону или тем более он утонет.

И вот оно случилось! Поплавок зашевелился, начал высовываться из воды — и вдруг лег. Лежал он долго, и ветерок даже успел немного развернуть его, после чего он вдруг встал и начал стремительно уходить под воду! Я подсек двумя руками, но, к удивлению моему, ничего из воды не вылетело, а леска натянулась. Это было уже ощущением, для меня совершенно неизведанным. Тем не менее, помня наставления взрослых, я не форсировал выводку, а тихонечко повел рыбу к себе. И вскоре она подчинилась, и колоссальный, первый в моей жизни трехсотграммовый подлещик был вытянут на отмель, а затем уже дальше, на прибережную травку, где я дрожащими руками отцепил его и бросился с ним к дому — показать свою удачу деду. На сей раз я уже не услышал от него огорчительного эпитета «мелочь», дед торжественно поздравил меня с полем и сказал, что рыбу эту мы с ним вечером поджарим.

Надо сказать, что в первые дни наших каникул дед рыбу не ловил, а как мог приводил в порядок сад и огород — в благодарность Николаю Григорьевичу за гостеприимство. При этом он, находясь от меня совсем рядом, контролировал ситуацию и помогал советами. В тот день я больше ничего заслуживающего особого внимания не поймал, но поджарить было что: вечером сковородка наша была полна, и мы славно поужинали — свежая истринская рыба, зелень с огорода да миска земляники, заботливо собранной дедом на краю леса.

Но вот дед завершил сельскохозяйственные работы, убедился, что я уже вполне привык к водоему, и распаковал свои основные снасти: подъемник для малька, спиннинг, блесны, две удочки с кольцами и катушками, кан и черпачки для живца и малька, глубомер, отцеп и кружки. По этому набору видно, что дед в основном увлекался ловлей хищной рыбы — щуки и окуня.

Увы, со спиннингом у нас тогда ничего не вышло, и, побросав несколько часов щучью «канаду», окуневый «байкал» и даже снасточку с мертвой плотвой, которую, кстати сказать, Сергей Павлович, почти по современному, вел «уступами», мы вернулись домой и, чтобы несколько сгладить горечь неудачи, отправились в лес за грибами и ягодами к ужину.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.