электронная
86
18+
Искупление

Бесплатный фрагмент - Искупление

Кровь и серебро — 2

Объем:
346 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-0552-6

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Положи меня, как печать, на сердце

твое, как перстень, на руку твою: ибо

крепка, как смерть, любовь.

Библия, Песнь Песней 8: 6

Пролог

Дорога шла под уклон. Мелкие камни хрустели под копытами, с веселым стуком отскакивали в стороны. Те, что покрупней, норовили попасть под колесо, и тогда телега подпрыгивала, угрожая выбросить возницу или груз: аккуратно уложенные, накрытые сверху брезентом кочаны капусты, корешки репы и моркови. Все крупное, чистое — не иначе как на торг.

Знающий человек сказал бы, что назавтра в городе ожидается ярмарка, но ежели девушка-возница намерена туда поспеть, придется ей гнать кобылу почти до полуночи, соснуть часок-другой, спрятавшись под брезентом от ночной прохлады — и снова в путь. Человек внимательный заметил бы при этом, что к ночи опять соберется гроза. Доброжелательный заявил бы, что не дело юной девушке разъезжать по дорогам одной, да и какая нужда погнала ее в столь неблизкий путь?

Времена нынче страшные. Мор и запустение распространяют недобитые остатки колдунов, никто не знает, когда и где объявится беда. На дорогах рыщут лихие люди, падальщики, такие не побрезгуют ни ограбить выкошенный заклятием замок, ни надругаться над путешествующей в одиночестве девушкой. И неважно, кто она — знатная дама или крестьянка в заношенной одежде, отродясь не имевшая ни денег, ни драгоценностей.

Последнее, впрочем, было бы неверно. Посторонний, даже весьма догадливый, нипочем не подумал бы, что на груди путешественницы, под грубой шерстяной накидкой горит зеленым огнем камень, какого не постыдилась бы и придворная дама.

Он был огранен в форму звезды с короткими лучами, казавшимися тоньше благодаря искусно сделанной оправе, и украшал собой массивное кольцо витого золота, что даже и без камня стоило бы немало и совсем не подходило к ее вечно занятым рабой рукам. Девушка носила кольцо на шее, на тонком шнурке — не подарок жениха и не ценность, сберегаемая для продажи «на черный день». Всякий, увидевший, как девушка время от времени притрагивается к камню, будто черпая уверенность, счел бы его необычным амулетом — и оказался бы недалек от истины.

Может быть, благодаря своему странному амулету девушка и не страшилась ни разбойников, ни колдунов. А может — потому, что быстрые посланцы-мысли, то и дело летящие по сторонам и вверх, неизменно говорили ей: поблизости никого.

Но тут уж любой заявил бы: нет! Девушка просто глупа, оттого и не боится. Потому что лишь слепой не увидел бы, что в ней нет даже капли колдовской крови, а значит, ничего, сверх отмеренного истинным людям, девушка уметь не может. И ей, глядящей лишь вперед, на дорогу да на спину пегой лошади, совершенно неоткуда знать, что делается вокруг.

Спуск закончился, чтобы вскоре начаться вновь. Холмы здесь перемежались холмиками, холмики буграми, так что путешествие становилось нескончаемой чередой спусков и восхождений. Травы стояли почти в человеческий рост; среди них, как задумчивые надзиратели, высились дубы и остролисты. Насмешливо пел жаворонок. Небо, просветлевшее было в середине дня, опять скрыли тяжелые облака. За их спинами, невидимое, садилось солнце.

Еще немного, и проселочный путь сомкнется с древней мощеной дорогой. Как раз вовремя — если уж ехать в темноте, лучше там, где не придется трястись на кочках и ухабах. Такие дороги, ровные, неподвластные непогоде и времени, кружевной вязью покрывают все пространство старой Империи. Они как будто ждут возвращения хозяев и, надо полагать, ждут они не зря.

Не зря, потому что всего лишь год назад девушке не пришлось бы везти овощи так далеко, с осторожностью объезжая молчаливые стены Арккаля, еще недавно шумного и веселого города. Арккальские ярмарки славились далеко за пределами области, их даже сравнивали со столичными, какие бывают там во дни праздников. Народ так и стекался туда, не жалея времени на дорогу, и неудивительно: Арккаль не зря называли столицей цветов. Нигде в Империи больше не изготовляли таких сочных и стойких красок. Ткани, окрашенные ими, оставались яркими даже после многих стирок и на солнце почти не выгорали. Тайну своего искусства арккальские мастера берегли пуще, чем рыцари — свою честь. Многие хотели купить ее, суля немалые деньги, многие пытались украсть. Ни тем, ни другим не улыбнулась удача, и вот — секрет чудесных красок погиб, не доставшись никому.

Теперь за стенами Арккаля мертвенная тишина. Путники обходят стороной заколдованный город, лишь жрецы да разбойники отваживаются бывать в нем. Жрецы — потому что служителям Бога не страшны заклятия. Разбойники же попросту ничего не боятся и жизни свои ценят немногим дороже чужих.

По дороге телега пошла легче, умница кобылка без понуканий прибавила шаг. Девушка устроилась поудобнее, привалившись спиной к ящику с морковью. Прищурила глаза, замечая привычные и безопасные искорки жизни. Торопливо жующих кроликов среди травы, быстрых, как стрелки, мышей-полевок, голодный огонек охотящейся лисицы. Впереди же…

Девушка выпрямилась. Ее руки натянули вожжи, в то время как нечто изнутри — сама девушка называла это магией и тщательно скрывала от всех, даже самых близких — испуганной птицей устремилось вперед. Там, невидимый за изгибом дороги, приближался конный отряд. Еще не поздно было свернуть и укрыться… ну, хотя бы за ближайшим холмом, коли уж лучшего убежища поблизости нет.

Но далекие мысли всадников не казались опасными. Девушка ощутила их тревогу и беспокойство, непонятную злость вперемешку с преданностью и страх, как будто незнакомцы искали что-то, и от успеха поисков зависела их судьба. Тихонько причмокнув, девушка смело направила кобылу навстречу всадникам.

Те проскакали, даже не взглянув на скромную крестьянскую телегу. Их тревога сгущалась вместе с темнотой. Различать чужие мысли очень трудно, не так, как обыкновенную речь, но эти люди так дружно думали об одном и том же, что девушка уловила как будто неясный шепот: много выпил… никого не послушал… ночь, дождь… охромевшая лошадь, вся в грязи…. Эти люди потеряли своего господина.

Представив себе отчаяние осиротевших слуг, девушка от всего сердца пожелала им удачи в поисках. Когда стук копыт затих вдали, вытянула из мешка ячменную лепешку и небольшую флягу с водой. Принялась за ужин, не забывая мысленно поглядывать вперед.

Стемнело быстро, как всегда бывает в пасмурные дни. Темнота, мягкая и густая, будто шерсть новорожденного козленка, обступила со всех сторон. Пахло дождем, и все чаще, огненными лезвиями разрезая тьму, сверкали молнии. Ветер то принимался трепать гриву и хвост лошади, ерошить волосы девушки, с любопытством заглядывать под брезент, то стихал, и тогда стук копыт и негромкое поскрипывание колес да редкие крики ночной птицы казались единственными звуками в опустевшем мире.

Как ни сжимало беспокойство сердце девушки, как ни хотелось приблизить утро и город, где удастся, если повезет, выручить несколько десятков монет за урожай, пришло время остановиться на ночь. Вот уже долетел раскат грома. Еще немного — и начнется дождь. ­­

Девушка выбрала место чуть поодаль от дороги, где смутно видимые в темноте заросли молодых дубков обещали хоть ненадежное, но все-таки укрытие от дождя. Ловко выпрягла кобылу. Растерев ей спину пучком соломы, насыпала овса. Доставая флягу, наполненную сегодня в звонкой речушке близ Арккаля, привычно бросила вокруг мысленный взгляд. ­­

И остановилась. Как всегда в тревожные минуты, пальцы сами нащупали зеленый камень на груди. Там, впереди, по левую сторону дороги, далеко, но не так, чтобы не заметить, кто-то был. Человек или зверь, раненый или умирающий — девушка различила только боль. Различила и, впервые с тех пор, как уехала из дома, испугалась.

И правда — как не испугаться, если вот сейчас пойдешь туда, навстречу неизвестной беде, если не сможешь не пойти? Если вокруг темно, и все затихло, как перед сильным дождем, а слабенькая магия на самом деле плохой защитник, только и годится подглядывать да подслушивать! И нет никого, совсем никого, чтобы помочь. Ни сейчас, ни потом, никогда больше…

Девушка всхлипнула. Отчаяние, темнее окружающей тьмы, затопило ее. Но всего на миг. Она знала точно: долго плакать нельзя. Раскиснешь, и не станет больше упрямства, и злая правда вырастет перед глазами, как уродливый гриб из мокрой земли. Тогда конец. Нет уж, ни за что! Отпустив перстень, девушка вытерла слезы и решительно пошла в темноту.

Дождь хлынул сразу, словно дожидался в засаде. Холодные струйки побежали с волос, накидка потяжелела. В башмаках тут же захлюпала вода. Гремело теперь прямо над головой. Пробираясь наугад, девушка забрала влево, поднялась выше — лишь затем, чтобы угодить в густые заросли терновника. Вспышка высветила его крепкие ветви, унизанные мелкой листвой и сизыми, кислыми даже на вид, ягодами. Колючки цеплялись за юбку, приходилось останавливаться и высвобождать ее, стараясь при этом не скатиться вниз. Башмаки скользили по мокрой траве. Девушка запыхалась так, словно штурмовала настоящую гору, а не пологий склон холма. К шуму дождя в ушах примешивались частые удары сердца.

Хуже всего — не знать, куда идешь. Чужая боль была как легкий запах дыма, который чувствуешь, но не можешь отыскать источник; девушка не смогла бы ответить, приближается ли к цели или давно сбилась с пути. Миновав заросли, она задержалась — перевести дух и осмотреться при свете молний. Но тут же поняла: еще чуть-чуть, и смелости больше не останется. И, не разбирая дороги, кинулась навстречу затихавшему зову.


Он лежал вниз лицом на дне оврага, там, где пересохший было в летние месяцы неглубокий поток спешил наполнить прежнее русло. Дородный мужчина в грязном плаще, с седыми волосами, насквозь пропитанными грязью, с неестественно вывернутой правой рукой — вот и все, что успела разглядеть девушка в краткий миг, когда вспышка молнии вернула миру краски. Вода плескалась у самых его ног, заливая и без того мокрые сапоги. Он молчал и лежал неподвижно, как мертвый, но боль, что позвала девушку и заставила ее, дрожащую от страха, спускаться в темноте по мокрому склону, все еще была здесь.

Девушка взяла несчастного за плечо и с трудом, стараясь не потревожить больную руку, перевернула его на спину. И сразу же перестала бояться. И вправду, что тут такого? Всего лишь ночь, гроза и раненый мужчина. Есть вещи куда страшнее, особенно сейчас, в темные времена, когда вернулись колдуны, когда тень ужаса лежит над Империей — вот настоящий страх, пред которым равны все, будь ты вельможа или последний нищий! Встреча с этим племенем для истинных людей равна смерти. Смерти или безумию, которое еще страшнее, чем смерть. Одна только сила жрецов способна противостоять колдовской Силе. Девушка не знала никого, кто видел бы лицом к лицу колдуна и остался бы жив. Никого… Странная улыбка промелькнула на ее губах. Ей ли, побывавшей в Долине колдунов еще до начала Нашествия, дружившей когда-то с самым настоящим грифоном, пугаться больного мужчины!

Незнакомец застонал: движение все-таки потревожило сломанную руку.

— Тише, — ласково, как, случалось, говорила с больным братом или дедом, обратилась к нему девушка. — Теперь все будет хорошо. Потерпи.

Новая вспышка осветила его лицо — запавшие синие глаза под прямыми бровями, болезненный румянец на щеках, искусанные до крови губы. Прикоснувшись отереть грязь с его лба, девушка понимающе вздохнула: кожа незнакомца обжигала, как огнем. Лихорадка. Та самая, что унесла жизни уже двенадцати соседей, что приковала к постели брата и заставила ее саму отправиться в неблизкий путь ради нескольких монет, необходимых, чтобы заплатить лекарю.

— Ты… — просипел незнакомец. — Ты…

— Я ехала мимо, — девушка отозвалась спокойно, почти весело. — Услыхала крики. Ты звал на помощь, и вот я здесь. Ты ведь не откажешься проехаться на телеге с капустой? Если ты знатный господин, я могу капусту и выбросить, но тогда мне нечем будет заплатить лекарю, а мой брат болен, как и ты.

Больных успокаивает человеческий голос — это девушка знала давно. Незнакомец поднял голову, пробормотал невнятное:

— Я… Ты… — и тело его обмякло, а голова бессильно упала.

— А вот это ты зря, — вздохнула девушка. — Выбрались бы наверх, тогда и падай в обморок. Как мне теперь тебя тащить?

При новой вспышке огляделась. Выше по склону осыпавшаяся земля, вырванная пучками трава и сломанные ветки отмечали неудачные попытки несчастного взобраться наверх. А вот противоположный склон казался не так уж крут, может, что и выйдет.

— Не откажешься перебраться на тот берег? Ты уже все равно мокрый.

Бесчувственный незнакомец не ответил. Девушка вздохнула, приподняла тяжелое тело и с кряхтением забросила его здоровую руку себе на плечо. И сказала:

— Вперед.

Часть I Баронесса

— Схватился волосья на себе драть, да поздно было. Что делать? Спрятал он его в тех самых кустах. Ночью приходит барон за телом с одним слугой. А слуга ему и говорит: «Ваша милость, нехорошо выйдет, если здесь и зарыть»…

— А отец-то что, отец?

— Отец всю ночь, говорят, искал. Наутро герцог людей послал искать, думали, заблудился…

— А барон?

— А барон поутру домой поехал!

Наградой рассказчику послужил дружный хохот. История барона Иелара Кенского, подстрелившего на герцогской охоте сына старшего лесничего, была такой же обязательной частью пиршества, как пивные бочонки вдоль стен, украшенные зеленью молочные поросята на столе да грустные песни приглашенного менестреля. Порою Тагрия принималась гадать, кто из гостей будет рассказывать историю на этот раз.

Близилась полночь. Благородные утробы гостей его милости барона Дилосского уже вместили несметную прорву мяса, дичи и птицы; о количестве выпитого не стоило и говорить. В деревне, где прошла юность баронессы, на самый щедрый праздник урожая готовили втрое меньше, и хватало всем — работникам, детям, старикам и даже случайным прохожим. А какие веселые песни звучали там, поднимаясь от столов и далеко разносясь над убранными полями!

Под воспоминания Тагрия аккуратно догрызла поджаристую фазанью ножку. Взяла с блюда веточку прошлогоднего винограда, мелкого, но сладкого. Отправляя в рот ягоду, прислушалась. Неудачливый стрелок Иелар был забыт, вниманием благородных гостей завладела следующая история, за ней другая, с каждым разом все пикантней. Чем дальше, тем сильнее развязывались языки и так же быстро забывались изысканные манеры. Еще немного, и потомственные рыцари великой Империи начисто утратят разум. Женщинам и слугам к тому времени лучше убраться подальше.

Нижние столы почти опустели, но Тагрия все же обошла залу, выгоняя засидевшихся, пробуждая задремавших и увлеченных дармовым питием. Стайка догадливых женщин уже перебралась потихоньку за верхний стол, где была охотно принята и обласкана, ибо супруги благородных гостей на подобные встречи традиционно не приезжали. Пышная красавица, дочь конюшего, пристроилась на краешке скамьи, блестя глазками; увенчанный сединой рыцарь поил ее из своего кубка, в то время как его молодой и очень плотный спутник по-хозяйски обнимал за плечи. Выгнать бесстыдницу не удалось — молодой с ухмылкой пересадил ее к себе на колени, и Тагрия отступила. Махнув рукой, отыскала взглядом Бетарана.

Он занимал последнее место за верхним столом — уже не мальчик, еще не воин, простолюдин по рождению, любимый брат и единственный оставшийся в живых родич баронессы. Именно ради него, чтобы мальчишка не повторил судьбу отца, она когда-то ответила барону согласием. Хоть и мечтала, глупая, совсем о другом.

За четыре года супружества Тагрия поумнела, мечты забылись, а брат — вот он, изящный юноша в алом, отделанном черным кружевом камзоле, манерами не уступающий потомственным вельможам. Уж и не помнит, наверное, за какой конец держат лопату. Морий, барон Дилосский, стал для мальчишки не просто зятем и благодетелем. Да и как могло быть иначе, если от родного отца Бетаран с ранних лет не видал ничего, кроме побоев! А барон всегда весел, добр и полон достоинства, хоть и вино любит почти так же сильно, как отец.

Женившись на Тагрии, Морий, чьи собственные дети давно выросли и покинули отчий дом, с удовольствием занялся воспитанием младшего брата «своей крестьянки». Под его руководством Бетаран научился владеть мечом и копьем, управляться с настоящим боевым конем, в то время как нанятый бароном учитель давал ему уроки танцев и этикета. Когда мальчику исполнилось шестнадцать, и он уже мог не ударить в грязь лицом перед юношами из благородных семейств, Морий сделал его своим оруженосцем. Больше всего на свете брат Тагрии мечтал о том дне, когда император призовет барона Дилосского присоединиться со своей дружиной к военному походу — хоть против колдунов, хоть еретиков с востока, все равно, лишь бы он, Бетаран, отправился туда вместе с Морием. Пока что, к счастью, мечта не сбылась: на императорский призыв барон отправил пятерых своих вассалов с отрядом из двух сотен рекрутов-крестьян и со спокойной душой остался дома предаваться забавам куда более безопасным, нежели война. Бетарана Морий не отпустил.

Разочарование не заставило мальчика разлюбить своего господина и зятя, наоборот. Бетаран подражал ему во всем, не различая достоинств и недостатков, в числе коих значились и чрезмерное пристрастие к вину, и любовь к молоденьким служанкам. Вот и сейчас — Бетаран пил и смеялся наравне со всеми и не забывал при этом поглядывать на барона. Вздохнув, Тагрия покинула залу.

Три раза в год окрестные землевладельцы съезжались в имение баронов Дилосских, и три раза в год замок возрождался к жизни. Топились печи, десятки свечей изгоняли тьму из обычно пустых и холодных комнат, нанятые в городе женщины выметали пыль и мусор, стелили постели для благородных гостей — особо старательно, если рассчитывали, ускользнув от бдительного ока хозяйки замка, остаться в этих постелях до утра. На кухню отправлялся целый штат помощников, и кухарка, вознесенная до недосягаемых высот власти, громогласно командовала гремящей, скворчащей и источавшей упоительные ароматы империей.

Завтра к вечеру пробудившиеся гости разъедутся. До самой ночи продлится уборка. Потом большая часть замка опустеет до следующего раза, и только в левом, жилом крыле, малой обеденной зале, в людской да в узкой галерее, соединявшей кухню с основным зданием, сохранится жизнь.

Каменные стены и тяжелые дубовые двери спальни не пропускали звуков, но взрывы хохота и жизнерадостные вопли гостей все равно звучали в ушах. На широкой кровати о четырех столбах, среди надушенных простыней баронесса Тагрия спрятала голову под подушку и приказала себе спать. Морий не придет — как обычно, пиршество затянется до глубокой ночи, а потом барон уляжется в постель с какой-нибудь из служанок. Пусть. Тагрия не находила радости в супружеских ласках и не ревновала ни к томным бесприданницам-камеристкам, ни к грудастым кухонным девкам, при каждом удобном случае услаждавшим барона.

Что до бастардов, тут сложностей не будет. Благородную девушку, беременную баронским отпрыском, всегда можно пристроить замуж, дав хорошее приданное — родители девицы, да и будущий муж возражать не станут. Многие небогатые семейства затем и отправляют дочерей в услужение к сюзерену. Детишек же, прижитых от мелкой прислуги, вовсе никто не считает, да и как тут узнать, кто настоящий отец?

В любом случае, пока жив старший сын Мория, детям Тагрии наследниками не бывать. Наверно, поэтому оба рожденных ею младенца не дожили до года. Одного сгубила детская болезнь, другой был с рождения хилым, часто плакал, а однажды утром его нашли в колыбели мертвым. С тех пор Тагрия под любым предлогом избегала супружеских обязанностей.


Утренний свет лишь обозначил линии предметов, когда Тагрия проснулась. В углах, за сундуками, вокруг кровати лежали густые тени. С прошлого утра не топленная печь совсем остыла. Весна нынче выдалась поздней. Уже пришло время засевать поля, а по утрам на плитах замкового двора еще лежал иней, и лужа у колодца нет-нет да покрывалась корочкой льда. Вот и сейчас в окна сочился холод.

Поеживаясь, Тагрия попыталась вспомнить недавний сон. Что-то мерзкое, злое и очень близкое, но вот что… Так и не вспомнилось. Тагрия со вздохом вылезла из-под одеяла. Затеплила свечу. Служанку звать не стала, оделась сама.

Светлое платье с широкими и длинными, по моде, рукавами украсил расшитый пояс. На груди — брошь с золотым селезнем, фамильным знаком баронов Дилосских. Вокруг шеи нитка жемчуга. Все драгоценности — наследство первой жены барона да его матери. Своей крестьянке, как называли Тагрию соседи, Морий украшений не дарил. Один только перстень с бриллиантом в день свадьбы. Перстень, никогда не покидавший левой руки баронессы, как вечное напоминание: вот твоя судьба, так будь же ей покорна. И Тагрия покорялась.

Уложив желтоватые, как солома, волосы, Тагрия прикрыла их тонкой сеточкой с каплями-жемчужинами. Зеркало в резной оправе отразило вполне достойную хозяйку замка. Бледность и веснушки были почти незаметны в полумраке, а плоская мальчишеская фигура казалась пышней из-за особого покроя платья. «И вообще, — заметила Тагрия неодобрительно глядящим со стены портретам прежних баронесс, — меня в вашу компанию не за красоту взяли».

На другую стену она старалась не смотреть. Там весели портреты баронов, вплоть до самого знаменитого предка. Этот господин, мощью тела и чертами лица напоминавший дикого кабана, заслужил высокий титул сперва отчаянными подвигами в сражении с колдунами, потом безжалостными расправами над ними же. Его тяжелый взгляд словно преследовал Тагрию в первые годы супружества. Как будто грозный предок Мория знал о ней что-то очень неприятное и только поджидал момент, чтобы рассказать внуку. И тогда ой… страшно подумать!

«А думать-то и нечего, — тут же ответила она самой себе. — Если бы Морий знал, что я его спасла не случайно, а из-за колдовства, гореть бы мне на костре. А Бетарану…»

Не став продолжать страшную мысль, Тагрия тихонько выскользнула из спальни. Замок еще спал после долгого дня. Через час поднимутся слуги, над кухней воспарит ароматный дым, зазвенит посуда. Зашуршит десяток веников — благородные рыцари погуляли знатно, знатной будет и уборка. И только к полудню пробудятся наконец гости во главе с хозяином. Но Тагрия всегда просыпалась до рассвета, как раньше, когда каждое утро спешила с подойником в хлев. Восходящее над Дилоссом солнце привыкло видеть ее стоящей на смотровой площадке главной башни.

Здесь давно не держали часовых. Истинные люди уже полстолетия не воевали меж собой — с тех пор, как его величество Ведий Решительный, дед императора Эриана, жестоко подавивший восстание приморских графов и казнивший зачинщиков, постановил: нарушителей спокойствия, независимо от звания и прежних заслуг, предавать смертной казни, а земли их причислять к личным императорским владениям для последующей передачи в руки доказавших свою преданность вассалов. От нападения же колдунов часовые не спасут, разве что первыми падут от заклятия. Вся надежда на жрецов, Божьих стражей, приставленных императором ко всем замкам, городам и селениям Империи. Но и жрецы не всегда могут остановить серый колдовской туман.

Они тоже встречали рассвет — на угловых башнях внешней стены, где можно расположиться куда удобней, чем на заброшенной, ненадежной от старости площадке главной башни. Тагрия чувствовала близость непонятной храмовой силы и могла бы, присмотревшись, увидеть трепещущие на ветру алые сутаны. Но не хотела. Она не любила жрецов и не доверяла им. И хоть давным-давно научилась прятать свою слабенькую магию под надежный замок, все же старалась лишний раз не попадаться им на глаза.

Каменное ограждение растрескалось и грозило обвалиться, но Тагрия без страха облокотилась на перила. Ощущение мерзкого сна не отступало, на сердце давила тяжесть, и прогнать ее могло лишь одно. Тагрия запрокинула лицо, от желтовато-серых строений замка, будто по линейке расчертивших плоскую вершину холма, от разбросанной под холмом пестроты черепичных крыш и башен Дилосса к медленно расцветающей синеве утреннего неба.

Налетел ветер. Небрежно накинутая на плечи шаль вздулась, словно крылья. Придерживая на груди концы шали, Тагрия закрыла глаза. Свежие дуновения — как весточка от далекого друга. Мир ожил, налился соком. Заиграл сотнями красок. Бледные огни спящих внизу людей, поярче — проснувшихся, воинственно-алые всполохи жрецов. Коровы и овцы в стойлах, лошади, собаки, даже крысы в подвалах замка расцвели каждая своим, неповторимым светом. Ветер, и тот не бездумно трепал ветви деревьев и волосы Тагрии — в его порывах виделась чуждая и непонятная, но живая сила.

Холод кусал за плечи, по рукам бежали мурашки, за спиной как будто хлопали крылья.

Земля лежала внизу, полная чудес и тайн. Какое же это счастье — видеть! Как другие живут совсем без магии, не зная даже, какой яркий и густой на самом деле мир? Что дает им силы начинать новый день?


Обязанности хозяйки замка звали вниз, но Тагрия все стояла, пытаясь вдоволь напиться ветром и свободой. Еще немного, еще… Что это? Как будто холодная тень коснулась тела. Ночной кошмар, мерзкий и опасный, вернулся, только теперь это был не сон. Тагрия перепуганно вцепилась в перила, распахнула глаза. Ни одна тучка не омрачала ясного неба над землями баронов Дилосских. Но страх не проходил, наоборот, он усиливался с каждым мгновением, замораживал, останавливал сердце. Шаль упала на пол. Тагрия снова зажмурилась, уже зная, что сейчас увидит, и правда — серая пелена застилала магический взгляд, расплывалась, скрывая замок. Ветер раздувал ее, унося дальше, к Дилоссу.

Тагрия открыла рот, но крикнуть не смогла. Она знала без всяких слов, что это. Знала, что не ошиблась, что высоко в небе быстрыми тенями летят прочь грифоны, унося неведомо куда смуглокожих и черноволосых всадников. Магов, обрушивших на землю баронов Дилосских заклятие. И тогда Тагрия закричала мысленно:

«Вот видишь, что получилось! Видишь?!!»

Тот, кого она звала, не ответил — как не отвечал уже долгих восемь лет. Тагрия обреченно опустила голову. И поняла, что все еще боится.

Серость уже совершенно затянула двор и замок. Его обитатели превратились в безмозглых кукол, не имеющих ни страха, ни голода, ни даже капли ума, чтобы попробовать убраться отсюда. Все, кроме жрецов — и Тагрии. Она все еще чувствовала страх и обиду. Ее ум остался чистым, а уж кому, как не ей, побывавшей в рабстве у магов, знать, в какую трясину превращается он под заклятием!

Едва сообразив, что к чему, Тагрия уже неслась вниз по лестнице. Быстрей, еще быстрей, рискуя свернуть шею! Слабенькая, почти придуманная магия не раз выручала ее прежде, не подвела и сейчас. Теперь у Тагрии оставалось два дела: вытащить отсюда брата и не попасться жрецам. Если те поймут, каким чудом баронесса Дилосская избежала общей беды…

Соломенные волосы, светло-голубые глаза, белая кожа — надежные доказательства принадлежности к истинным людям, но чем они помогут колдунье? Колдунов нельзя оставлять в живых. Таков закон Храма. Его соблюдали в Империи даже в мирные дни, когда никто, кроме жрецов, не ждал, что колдуны вернутся. И вот — уже восемь лет длится Нашествие. Восемь лет маги являются, подобно теням, в разных уголках Империи, обрушивая на ее земли серый туман заклятия.

Дважды императорские войска вступали с ними в открытый бой, и дважды истинные люди одерживали победу, а что касается мелких столкновений, тех в вовсе не сосчитать. Говорят, многие воины Империи теперь зовутся вольными жрецами — они не давали обетов, но Храм по воле императора открыл им свои тайны и научил бороться с заклятием. Их никто не обвинит в колдовстве! А маг, сидящий по правую руку от императора? Тот, кто принес победу в битвах, кто безжалостно преследует рассеявшихся колдунов и, говорили, почти истребил их? Его имя произносят с почтением даже сами жрецы. Почему же Тагрия должна скрываться, боясь за свою жизнь?!

Она ворвалась в свои покои, дрожа не от страха — от злости. Сердце колотилось как сумасшедшее, когда Тагрия переодевалась в дорожный наряд, застегивала на плечах теплый плащ и выбирала второй — для Бетарана. В кошеле грустно звякала дюжина золотых монет. Не идти же за деньгами к казначею! Тагрия прошептала ругательство, но тут на глаза попалась тяжелая кованая шкатулка с драгоценностями баронов Дилосских. Морию они теперь все равно не нужны! Тагрия уже высыпала в кошель разноцветный драгоценный мусор, когда ее взгляд зацепился за кольцо — единственное, что принадлежало ей лично.

Полупрозрачный зеленый камень в форме звезды знакомо блеснул, будто подмигнул ей. Тагрия подняла перстень на ладони — знакомый, почти родной, он был как привет от далекого друга. От бывшего друга. Еще мгновение она смотрела, потом зажмурилась и резко взмахнула рукой, зашвырнув драгоценное кольцо куда-то в дальний угол комнаты. Прихватив кошель и одежду, помчалась искать брата.

В открытые окна долетали тревожные голоса жрецов. Не заметили вовремя, не смогли остановить или попросту не совладали с настоящей Силой? Теперь им осталось только спасать людей. Не излечивать, это жрецам не под силу, всего лишь не давать умереть. Заставлять есть, пить, засевать и убирать поля, топить зимой печи. Как послушных кукол, как живых мертвецов!

Глотая слезы, Тагрия быстро шла по коридорам. Вокруг прямо на полу сидели и лежали слуги. Один расплескал ведро воды, да так и остался в этой луже, другой свернулся клубком на собачий манер, третий задумчиво прислонился к стене и пускал слюни. Седой рыцарь, что ухлестывал вчера за служанкой, единственный из всех гостей поднялся до прихода заклятия. Теперь он медленно брел, натыкаясь на углы, как слепой.

Тагрия замотала головой, стараясь не смотреть в пустые глаза обреченных. Она ничем, ничем не смогла бы им помочь. Есть только один, кто может, может все, но он далеко. Он забыл про Тагрию.

И пусть. Ей надо спасти Бетарана. Увести с заклятого места, пока не поздно, пока есть надежда. Тагрия в ответе за него — перед мамой, перед дедушкой, перед самой собой. Если Бетаран умрет, все зря. Глупое это баронство, чужие руки на ее теле, умершие дети — все!

На ее счастье, искать Бетарана не пришлось. Он с детства не любил ранних пробуждений, а теперь и вовсе не спешил вставать по утрам. А уж после ночного гуляния, да уложивши в постель девицу…


— Мелкий похотливый кобелишка, — бормотала Тагрия, выволакивая из кровати ненаглядного братца и натягивая на него штаны. — В следующий раз так тебя и оставлю. Может, поумнеешь!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.