Бесплатный фрагмент - Инкогнито

Посвящается

главному редактору моей жизни

What are you ready to pay to be free?

What are you ready to pay to be loved?

Fanny Ardant

Часть 1. Moderato

1

Зарделось небо — багряный глаз рассвета осветил свои владения. С началом нового дня Лара Фармéр и её муж, Василь Фармéр, неторопливо шли купаться в освежающем бархатном море. В безлюдном, беззаботном утреннем покое они нежно держались за руки и тихонько обсуждали вчерашний концерт: шведский музыкальный коллектив под руководством Мальмгрена произвёл на советскую публику самое благоприятное впечатление.

Это был август тысяча девятьсот шестьдесят девятого года — здесь пахло морем и изобилием житейских историй. Сюда на отдых съезжались видные деятели культуры, политики, литературы и прочих ремёсел, без которых мир погрузился бы в хаос.

Внезапно Фармеры заметили белое пятно, качающееся словно лодка в песчаных водах. Это был большой беспризорный кокон: белоснежная, накрахмаленная тряпка скрывала маленькую человеческую жизнь, покорно сосавшую собственный пальчик.

Ребёнок был похож на маленького ангела. Милый, молчаливый лик был у подкидыша, глазки — тёмненькие, смышлённенькие, личико — кругленькое, щёчки — пухленькие, бледненькие, чубчик — светленький, улыбка — бескорыстная и жизнерадостная, и до моментов испражнения животик пах миндалём.

Милиция работала недолго, определив в приют. Но потомки дворянской фамилии благородно решили оставить девочку себе, изрядно заплатив сотрудникам за сговорчивость.

Анжелику назвали в честь ангелов, дабы откреститься от любых неудобных генетических наследств. Но ничего дурного, кроме маниакального обожания музыки, танцев и гримас из девочки не вылезло. И уж больно хорошо получалось у малышки лицедействовать! Лара дивилась сходству со своей любимой актрисой немого кино, Ра Мессерер.

Малышке несказанно повезло. Фармеры уже долгое время состояли в браке и крепко любили друг друга. Не находилось дней, чтобы они марали свои уста и чужие уши грубыми, грязными словами. Развитый ум не позволял им опускаться до мелочных склок. Работали они ответственно, на совесть, в меру поддерживая друг друга. Любили отдых, ценили труд, сколотили состояние на купле-продаже антиквариата (что в Советском Союзе было непросто и небезопасно).

В этой семье не существовало световых экранов. Необходимая информация бралась из газет и книг. Не было и обилия празднеств желудка, сочетаний несочетаемого. Фармеры старались избегать поедания трупов животных, исключение составляло лишь мясо Великого поста «Viande de Quaresme», под которым подразумевалась нехищная рыба. Главным секретом вкусных блюд было их чуткое приготовление с любовью и чистотой.

Маленькая Анжелика купалась в счастливом детстве и благоволила неназидательному воспитанию. Повзрослев, поступила в Вагановское балетное училище. Краски беззаботного детства поблёкли, но девочка стойко преодолевала трудности, не жалея себя. На выпускной экзамен она больше всего на свете ждала родителей, представляя, как они пустят слезу счастливой гордости.

Но плакать пришлось ей самой. Фармерам помогли не справиться с управлением — Василь и Лара скоропостижно погибли в автомобильной катастрофе на Приморском шоссе. Лика же осталась в руках невидимых ангелов танца. С тех пор горькие реки слёз ещё долго возвращались на её прекрасное живое лицо, пока она не научилась плакать сухими слезами.

Финансов сполна хватило на похороны в семейном склепе на Смоленском. Фармеры содержали дела в порядке, долгов после себя не оставили. Вследствие их скоропостижной кончины наследнице достались двухэтажная дореволюционная дача в Лисьем носу и квартира на Лиговке с видом на Троице-Измайловский, Исаакий, Мариинку… театральные подмостки, эти декорации утешения, не приносили большого дохода, и двухкомнатную квартиру в скором времени пришлось продать. Лику пленил фамильный загородный домик, в котором прошло её счастливое детство.

Анжелика возненавидела машины с момента аварии. Когда стойкие, изнуряющие дожди участились, а леденящие порывы Аквилона усилились, приключение под названием «из пригорода — в центр Северной столицы» прибавило испытаний на прочность. Душный, зловонный, переполненный транспорт с жаровнями вместо обогревателей и терзающая барабанные перепонки подземка стали неотъемлемой частью портала в искусство. Наблюдения за жизнями одиноких попутчиков, мужчин и женщин, отпечатки их грустных, задумчивых лиц утешали. С ними она не чувствовала себя одинокой.

Тем временем страну захлестнула очередная смута. Дух коммунизма вымывался новой капиталистической химерой. Мир грязи, где даже не пытались скрывать рабство, лицемерие, алчность, похоть, чревоугодие, безразличие, насилие, издевательства над беззащитными, оголился на обломках прогнившей системы. Все те ценности, которые закладывались раньше, обрушились, словно подбитые небоскрёбы. Старые проблемы решались новыми названиями. По раненым стеклянной крошкой поребрикам с заляпанными мочой углами бывшего Ленинграда зелёные дороги пропускали в свет новую элиту с выпадающими излишками из синтетических тканей. Мимо них испуганно семенила Лика, затянув белокурые пышные кудри в пучок, спрятав прекрасную плоть в пальто, нахлобучив на балетную осанку потёртый рюкзак, оттопыривающийся, словно горб. Девственный ангел летел в сторону Московского вокзала по следам множества былых историй.

Главный театр пришёлся подарком судьбы. Анжелика полностью соответствовала требованиям, а артистизмом была настолько схожа с недавно устраненной легендой, что сразу получила ведущую партию. Начались бурный период её возвышения и нескончаемая нерворубка.

В жизни Лика обладала холодной аристократической сдержанностью, отрешённостью, но на сцене раскрывала горячую харизму и дерзкую точность образов. Танцевала она необыкновенно, самозабвенно проживая беззвучные роли. Никому не смела жаловаться на одиночество, опасаясь, что человеческое утешение могло стоить слишком дорого. Ледяными вечерами неприкаянные слёзы бурлили внутри тёплых глаз. От них она лишь отмахивалась: в училище внушили, что это слабость. И лишь невидимая коварная боль, как неусыпный завсегдатай, проверяла жива ли ещё её Анжелика, даже если дыхание уходило… на время.

Вместе с большим успехом у Лики появились богатые поклонники. Среди них был Венцеслав Воронцов. Одним банальным вечером он завалился с братвой в Большой в поисках чего-то нового и пленился Анжеликой в образе Одетты. Угрозами низкосортного сленга делец тут же запретил подельникам по цеху прикасаться к ней: недоступный ангел должен был принадлежать только ему. Чтобы произвести впечатление, он стал нескромно обхаживать даму своего сердца элитными подношениями: охапки огненных, густо-красных роз в стиле «Миллиона» Пугачёвой, бриллианты, норковые шубы, ужины в самых дорогих ресторанах столицы, а также карьерные бонусы.

Место работы Венцеслава было не принято называть дословно. Наивное большинство простачков вообще не должно было подозревать о роде его занятий. Решившийся уйти из той деятельности становился либо политиком, либо трупом. Венчик, как его именовали подельники, выбрал первое, чтобы наладить кое-какие дела. А затем ушёл в бизнес. Анжелике он представился «предпринимателем».

С некоторых пор её стала забавлять и приятно приманивать незаурядная игра Руслана Васильевича — композитора, который время от времени подрабатывал у них концертмейстером вдохновения ради. Именно она рекомендовалась на главную роль в постановке с его музыкой. Это была адаптация Второго концерта Рахманинова для балета с одноимённым названием. Музицировал Руслан Васильевич бесподобно, особенно когда она была рядом. Внезапно Анжелику захлестнуло неконтролируемое чувство влюблённости. Лишь о нём сделались все её мечты, мысли, влечения… и он это почувствовал.

Поддавшийся безудержной страсти всего несколько раз, композитор оставил свою Галатею в обременённом положении. Затем просил сделать аборт, чтобы избежать скандала и помех совместному творчеству. Ведь была и другая женщина, с которой он уже был связан брачными узами и двумя детьми. Однако в Лике вспыхнул материнский инстинкт.

Ответственность за эмбрион подтолкнула её на риск. Пусть сердцу она приказать не могла, телу — ещё как. Совершив акты совокупления с незамужним Венцеславом, Анжелика в нужный момент одарила его заготовленной беременностью. Всё прошло как по маслу: Венцеслав ничего не заподозрил и с радостью одобрил детей. У Анжелики родилась двойня, а Второй концерт так и остался призраком: Лика заменила сцену семьей. Недвижимость, акции, транспорт, банковские счета, значительно превышающие официальный доход Венцеслава, щедро оформлялись на Анжелику. Больной до наживы был бесконечно занят заработком — внезапный поток нефтедолларов на заре нового миллениума возбудил небывалый азарт. Однако любовь Венцеслава не продержалась и трёх лет.

2

В канун Рождества лавки ярмарки на центральной площади манили замёрзших прохожих раскалённым глинтвейном, имбирным печеньем и пёстрым изобилием ремёсел. Огни горели вовсю. Жители Кальмара — маленького, мистического городка под патроном собора трёх Карлов и замка примирения — говорливо суетились вокруг подарков, строили планы на предстоящие праздники и просто хорошо проводили время.

Но стоило отъехать от города чуть южнее, в сторону деревушки Вэрна, и путник терялся среди молчания оголённых зимою буков. За окном одного из домиков заповедной территории столбик термометра медленно терял кровь.

Той ночью сон оказался на редкость изнуряющим. Блуждая по извилистым дорожкам незнакомого леса, Фрида очутилась на виридиановой поляне. Взору открылся старый двухэтажный дом подле сухой лысой берёзы. Большое ветвистое гнездо венчало его крышу, в центре белел аистёнок. Внезапно крупный широколицый мужчина в чёрной кожаной куртке вышел с другой стороны и решительно направился в сторону птенца. Агрессивная, мясисто-мрачная физиономия была ничуть не знакома. От страха Фрида молниеносно спряталась в кусты. Земля выпустила облако ядовито-серого дыма. Вдруг из гнезда вылетела рыжая белка, по всем признакам заражённая бешенством. Бесстрашно настигнув живодёра, она укусила его в лоб и стремительно направилась к Фриде — её, испугавшуюся, будто бы разбил паралич. Глазастая остановилась у самых ног и впилась взглядом, отражающим зелёную листву. Хриплые крики злодея, содрогавшегося в конвульсиях, расплывались в тумане…

Видение оборвалось утренней дробью будильника. Фриде предстояло направиться в строгий, парящий над седой северной морской пучиной, Стокгольм. Начиналась подготовка к летнему сезону 2015 — очередная годовщина рождения дирижёра Фреда Мальмгрена, её отца. Планировалась работа над Палладио, ярким струнным произведением Карла Дженкинса.

С тех пор, как Фрида стала руководителем оркестра, неожиданные смятения то и дело подпитывали её тревожность. Вот и теперь, открыв электронную почту, Фрида не обнаружила хороших новостей. В одном письме были пожелания к новому сезону от Королевской семьи — сплошь названия фортепианных, но не струнных произведений. В другом сообщении Лена (ведущая скрипачка) писала, что уже несколько месяцев ждёт ребёнка и в ближайшей перспективе покинет оркестр на какое-то время. Это подразумевало и то, что её влюблённый муж Юхан (ведущий виолончелист) вряд ли сможет всецело погрузиться в работу над Палладио.

«Что делать?» — извечный вопрос, который остро хотелось вынести на голосование. Обрисовав ситуацию собравшемуся на репетицию оркестру, Фрида предложила всем высказать соображения. Внимательно оглядев молчаливых музыкантов, она остановилась на улыбке пианистки, Ады Нуберг, сотканной из приторно-сладкой дружелюбности. В своё время Фред Мальмгрен видел в ученице Нуберг выдающуюся вертихвостку, обладавшую работоспособностью, но не талантом. Любая отсебятина, по его мнению, выходила у Ады дурно. Фрида же всегда пыталась додумать о ней что-то ещё, таинственное и недосказанное, оправдывая простую посредственность нераскрытым потенциалом.

— Пришло время Второго концерта!

Без каких-либо сомнений или комплексов этот горделивый возглас сотворил всеобщее смятение.

В оркестре зашелестели разговоры. Второй концерт Рахманинова Фред называл «ключом к бесконечному успеху», но так и не сумел воплотить в жизнь. Почему — осталось загадкой. Причины своих поражений он никогда никому не озвучивал.

— Мы сделаем то, что не сделали раньше, решайтесь! — не унималась Ада.

Мальмгрен воспитал в оркестре авторитарный порядок: музыканты либо повиновались, либо признавались параноиками. Впрочем, каждый имел право на собственное, бесценное мнение.

Шёпот голосов вокруг одинокого молчания давил на Фриду оглушительной силой. Ответ вышел негромким:

— Попробуем вспомнить Модерато, чтобы не тратить время зря.

Фриду расслышали не все, однако Ада тут же победоносно облизала нижнюю губу и скользнула за клавиши, дабы начать своё вступительное соло. Игра её, подобно истерическим припадкам, то удавалась на ура, то выходила совсем дурно.

К восьмому предложению Фрида вошла в кураж и утонула в работу настолько, что позабыла о привычных фикапауз. Опомнившись на четырнадцатом пассаже, она набросала сценарий работы на следующую встречу и завершила репетицию.

Улучшив момент, Мальмгрен осторожно подозвала Лену:

— Почему ты так долго молчала?

— Я боялась, что ты осудишь. И Юхан боялся. Мы ведь знаем, что…

«Ах, да. Отец трепал всем направо и налево, что я бесплодна, зато всецело буду принадлежать музыке», — подумала Фрида и вмиг произвела большое внутреннее усилие, чтобы вместо раздражения изобразить радость:

— Ничего страшного. То, что касается меня, касается только меня. А для вас будет сделано всё возможное, чтобы малыш спокойно адаптировался в первые годы жизни. В конце концов, работа — это не главное?

Лена не побоялась приобнять сжавшуюся от неожиданности самаритянку, чтобы разделить собственное счастье.

В тот день владычица оркестра на всех скоростях мчалась на машине в свой загородный дом, в свою отдушину. Ей было плевать на длинное расстояние и на свою жизнь. Хотелось лишь одного — подальше от всех спрятаться. Залетев в калитку, пошатываясь от усталости, она закрыла входную дверь на все замки и под ликование двух котов, нетерпеливо стучащих мокрыми носами по окнам, пронзительно, душераздирающе зарыдала. Непоколебимый ствол многолетней берёзы сочувственно поддерживал её обессилевшее тело.

Вдруг откуда не возьмись на Фриду прыгнула белка. Женщина вскрикнула, коты взволнованно защёлкали зубами, а попрыгунья тут же бросилась наутёк и в мгновение ока скрылась за деревянным забором.

— Helvete! — вскрикнули солёные от слёз губы.

Рыдания Фриды как рукой сняло. Осмотрев тело, она не нашла никаких царапин или зацепок. И с облегчением выдохнула.

В остатке дня Фрида, следуя совету своего психолога, отбросила всяческие размышления о работе. Тяжёлая голова и лёгкое тело погрузились в тёплую воду — обволакивающая молоком миндаля жидкость благотворно смягчила напряжение. Острые думы размякли и медленно потекли в глубину сознания.

С юности Фриду необъяснимо тревожила музыка Рахманинова: плавные переливы гипнотически успокаивали, а стремительные переходы будоражили мышцы, приводили организм в возбуждённо-активное состояние. Она глубоко очаровывалась, но подспудно тревожно боялась.

Целительная вода стала остывать, Фрида разомкнула клапан. Толстое махровое полотенце лучшего качества укутало бледное хрупкое тело, влажные следы потянулись к комнате. На дубовом столе её ждал исписанный черновик ответов на вопросы предстоящего интервью. Чтобы звучать максимально спокойно, следовало проговаривать одно и то же по многу раз. Публичность давалась ей безобразно: от страха проглатывались паузы, как следствие, не хватало дыхания, на лице появлялись ненавистные красные пятна, путались слова, искажался смысл…

«Что чувствует дирижёр на сцене?»

— Максимальную концентрацию и сосредоточенность. Чтобы не упустить ни малейшей детали.

«А на репетиции?»

— Колоссальную отдачу энергии на расшифровку произведения создателя.

«Что утомительнее: репетиции или выступление?»

— Равноценно.

«Вы планируете сочинить что-то своё?»

— Время покажет.

В юности она любила сочинять музыку, даже одноклассницы — нынешние журналистки — вздыхали с восторгом и завистью. Фред оценивал её наброски ёмко — «все гении уже мертвы, ты не успела» и безжалостно — «если Бах и прикладывает руку с небес к нашей музыке, то на тебе он явно отдыхает».

«Фред всегда говорил в интервью, что дочь много значит для него. Это так?»

— Абсолютно.

Фриду пронзила грустная обречённость. Жемчужные кисти обрывистыми движениями нашли круглую пластиковую таблетницу. Хозяйка хладнокровно сглотнула несколько цветных фигурок, сожалея, что нельзя выпить их все. В телефоне загорелось сообщение от Ады Нуберг:

«Я подумала вот о чём. Давай оркеструем популярные поп-хиты?»

Фрида крякнула нечаянным смешком и ответила лишь одним словом:

«Опрометчиво».

Та продолжала слать текстовые сообщения, но Фрида уже не читала — необходимая доза антидепрессантов начинала окутывать её сонной слабостью. Оставив этот вечер ради будущего, она скрылась под волною ласкового плюшевого одеяла.

3

С младенчества Белла танцевала везде, где можно, а Руслан барабанил обо всё, что можно. Анжелика решила — будут танцовщицей и музыкантом. Белле достался балет, Руслану — рояль. Дети не ходили в школу, но получали многостороннее классическое образование на дому. Точные науки чередовались с гуманитарными. Особая роль отводилась искусству: живописи, хореографии и музыке.

«Помогай себе сам, и судьба тебе поможет!» — напоминала им Анжелика в совместных делах. Белла и Руся жили в спокойном, жизнерадостном ритме, не зная материальных и нравственных лишений. У них не было правил, но были традиции, скажем, помогать с сервировкой стола, торжественно выносить блюда, зная до мелочей то, что им приготовили, искренне незаурядно благодарить за пищу, честно выполнять свою работу, не халтурить в учёбе и с достоинством воздавать уважение приглашённым мастерам своего дела, которых Анжелика выбирала лично.

Ребятишки естественным образом копировали доброту и усидчивость взрослых учителей. Любили и уважали Луизу: эта замечательная француженка из Долины Луары работала у них по хозяйству. В доме царил приятный порядок, а приготовленная еда была для детей моментом большого счастья, ведь никаких перекусов, кроме садовых фруктов, они не получали.

Двухэтажный особняк и его окрестности были для Анжелики, Беллы и Руслана смыслом существования. Время здесь плескалось неосязаемыми волнами. Причудливый полумрак пучины скрывал юных старосветских аргонавтов от остального мира, наполненного общественными предрассудками. Лика воссоздавала жизнь, которую знала не понаслышке: играла с детьми в воскресные рыночки, будь то воображаемые Бастилия или Сен-Мало, обмениваясь игрушечными блюдами или поделками, приправляя всё радостными, вежливыми фразами: «Моя милая госпожа, мой милый господин, мне, пожалуйста…». Находясь в воображаемом Провансе, они с удовольствием могли заглянуть на вымышленный литературный фестиваль в замок маркизы де Севинье в Гриньяне, где сами читали письма известных писателей, великолепные поэмы и мудрые изречения. Насыщенный голос Анжелики свободно балансировал между головным и грудным регистром, озвучивая поэзию.

Время от времени Руслан негромко отрабатывал задание на белом блестящем рояле с золотой гравировкой «Steinway & Sons». Пальцы двигались неохотно, но, словно пригвождённый к банкетке, он упорно разучивал обещанные пассажи. Белле очень нравилось дело брата, она с удовольствием просила у него уроки и тайком подменяла его игру, когда мама уходила в свою комнату отдыхать. Но чаще девочке приходилось выполнять собственные физические упражнения: ей было велено развивать заурядную от природы гибкость, выворотность, невысокий подъём, а заодно и выносливость. Мама оберегала свою крошку, выполняя задания вместе с ней; идеально чувствуя тело, помогала облегчить сложности.

Анжелика часто воссоздавала спектакль, вспоминая время от времени про первое с Венцеславом знакомство:

— Ваш папа подошёл ко мне после премьеры в Большом театре и сказал…

— Откуда Вы такая? А я ответила: «Из Ленинграда», а он: «А я из Петербурга», — подыграл Руслан, изображая сосредоточенность на нотах.

— Именно так! — отпустила Лика после сценического смешка и вновь опустила смолистые глаза в книгу.

Не сумев должным образом сконцентрироваться на тексте, медленно, словно придерживая бархатные шелка вокруг тела, она вытянулась и тихонько, изысканно запела:

— Pour ne pas vivre seul…

Когда-то в этой гостиной целыми поколениями собирались на литературные чтения. Здесь авторы заменяли людей, слова вкушались вместо пищи, страницы читались вместо отложенных на время дел. Почитателей этой славной традиции осталось лишь трое. Книги лежали повсюду, даже возле балетного станка и в тени рояля. Для многочисленных литературных произведений существовала даже отдельная комнатка на чердаке, которую ласково звали «Читалка».

— Одна тысяча восемьсот двадцать восьмой год. В ту пору здесь ещё жили наши предки из рода Фермор-Стенбоков. Но когда мои родители переоформляли паспорта после войны, им ошибочно записали «Фармер», — завораживающим голосом пряного мускуса продолжала Анжелика.

Белла осторожно поменяла положение ног так, чтобы почувствовать плавный, приятный рост физических возможностей. Чуть больше усилий — и блаженную молодую плоть пронзила бы боль, зыбкая и едкая. Наедине с собою девочка интуитивно чувствовала, как не перегнуть усилия. Впрочем, без боли драгоценное счастье было бы обыденностью. «Родиться талантом — великое испытание, не растерять его со временем — великое счастье!» — величественно говорила мама. И зачем-то добавляла порою: «Никакие фасады не заменят то, каким ты являешься изнутри».

— А у папы фамилия от кого? — уточнила Белла, наблюдая за рождением зари. «Как гармоничен должен быть этот мир!» — думалось её тёплой головке на фоне бесконечно меняющегося безбрежного неба, танцующих по ветру гибких деревьев, летящих вдаль неприкаянных птиц…

— Из тех, кого нельзя называть, — буркнул Руся, догадываясь, что отец занимался чем-то не вполне честным. Чуткая на слух Анжелика тут же расслышала его мимикрию. Бронзовые лучи солнца пожаром сверкнули на её бриллиантово-бледной коже, затем запутались в пепельно-оливковых волосах и мгновенно угасли. Мышцы коралловых губ плавно дрогнули и добавили с наигранной усмешкой:

— Скорее слишком известная, чтобы её называть.

— Знаешь, мама, что я думаю? — внезапно повернулась Белла, словно окрылённая откровением.

— Да, милая? — мягко отозвалась Анжелика.

— Я считаю, что мне и Русе надо взять твою фамилию! — прищурила свои индиговые изумруды Белла. — Догадываешься, почему?

— Почему, Беллочка? — улыбнулась мама, отзывая холодными пальцами колкую пелену с глаз.

— Во-первых, ты красивая, а он нет. Жирный, сутулый, с лицом агрессивного бульдога. Во-вторых, ты атлант искусства, пример для подражания, а он не пойми кто. В конце концов, «Фармер» звучит приятнее, чем «Воронцова»!

— Прекрасное в глазах смотрящего, — нежно усмехнулась Лика. — Ваш отец даёт то, чего многие лишены от рождения, он имеет большие деньги и всеобъемлющие возможности. А как этим распорядиться в будущем, вы решите сами.

— Ты всегда с нами добра, а его доброта фальшивая или… то самое слово, которое ты объясняла сегодня.

— Напускная?

— Верно, напускная и двуличная! И командует он нами, как рабами. Никакого выбора! Разве это можно назвать большими возможностями?

Нечаянный поток мыслей прервался. Девочка вновь отвернулась к природе. В студёную пору тепло дивных лучей рассвета было особенно ценно для созерцания. Белла продолжала говорить тихо, но её все слышали:

— Надеюсь, он не повезёт нас больше на свою работу. Там так воняет!

Она слегка наморщила личико, вспомнив, как ни один ёлочный ароматизатор не перебил незаконные захоронения отходов, «переработкой» которых занимался Венцеслав. А Руслан, напротив, вспомнил, как играл у папы на рабочем компьютере и скрестил пальцы, чтобы Всеслышащий не исполнил её пожелания.

— Это место уже закопали. Теперь он в Москве, — благозвучно ответила Лика и погрузилась в книгу. Порою её одолевало жуткое желание кричать, но она сдерживалась глубоким, медленным дыханием, концентрируясь на мгновениях света, и лишь литература дарила ей убежище от устрашающей правды.

— Если он опять повезёт тебя в Мариинский на новый год, я заболею.

Белла обречённо поджала губы. Она ненавидела объективы камер, как и любое внимание со стороны людей. В преддверии всякой публичности организм выдавал высокую температуру, и девочку оставляли болеть дома.

Анжелике тоже претили вынужденные выходы. Друзей в свете общества заводить не получалось, светская роль быстро утомляла, шепот за спиной иссушал внутренние силы. Но самой большой пыткой было смотреть на артистов там, на алтаре прямоугольного Парнаса. Анжелике казалось, что они издеваются над зрителями, ибо они избранные исполнители, а зрители — немые остальные. Именно там, на сцене, по мнению Лики, оживала музыка и торжествовала жизнь.

— А не прогуляться ли вам с Беллой? Я бы в тишине поиграл, — осторожно предложил Руслан, томимый жаждой уединения со своей тайной.

В нужный момент он бросал ноты, доставал спрятанные от отцовского кабинета ключи, вынимал из тайника чипсы (сокрытые от всех остальных поборников здоровой жизни), подчинял себе механизм дверной скважины и семенил к огромному белому ящику. Мальчишка смело нажимал на нижнюю кнопку прямоугольного блока, затем вводил на пожелтевшей клавиатуре защитный код, найденный в отцовских заметках. И всегда радовался оживающему экрану так, словно сам перемещался в безмятежность зелёного холма под голубым небом, усеянным лёгкими белыми облаками. Оставляя окно открытым на незаметную щёлочку, чтобы не пропустить звук скрипящей калитки, он с неописуемым вожделением зависимого открывал компьютерные игры.

Суббота была сладостным днём отдыха. Они наслаждались жизнью, много гуляли по лесу, играючи зарывая денежные клады там, где не ступает нога городских обывателей. Редкие приезды Венцеслава не сулили свободного веселья, дом словно зажимался и хмурился.

4

Kära dagbok,

Подумать только, я еще не проводила прошлое Рождество, а на пороге уже следующее… всё наступает и проходит так быстро! Эхо детства звенит там, где ранит одиночество.

Весь уходящий 2014 год я диктаторски заглушала воспоминания мёртвой тишиной и цветными таблетками. Новый год — новые заповеди? Вряд ли. Новые формулировки старых заповедей!

О, а повсюду разлетается фейерверк поздравлений: «Счастья!», «Радости!», «Всего самого светлого!», «Добра и волшебства!». Экран телефона почти не гаснет, того и глядишь перегорит от пожеланий! Где нет любви, там много слов.

Ты не сулишь мне ничего, очередная долгая, затяжная ночь! А ведь когда-то ты пролетала мгновением… теперь — мучительно разъедаешь меня дистимией. Я не курю, не пью — вкус горечи гадок. Хотя отец любил топить рассудок в алкоголе, когда плохо шли дела. Дурной пример ведь тоже поучителен, не так ли?

Как неприятно вздрагивать от возгласов уличного гоготанья! Быть может, это Рождество смеется надо мной? Ведь я не соблюдаю традиции праздности, веселья, ожидания подарков под ёлкой… я рано ухожу в сон. Книги — добрые друзья, избавляющие нас от нежелаемой реальности.

Эхо неубранных следов прошлого поет внутри, оглушая своим журчанием. Прощай, жизнь! Четыре таблетки снотворного вместо Рождественского ужина — и в заколдованный мир сновидений!

Sov gott, lilla Frida!

Произнося это имя на шведский манер, журчащая «р» смягчалась звонким «и». Её отец, знаменитый дирижёр Фред Мальмгрен, ждал мальчика, однако родилась, с его слов, «недоделанная». От женщин, по его убеждениям, на корабле жизни были одни беды. Детёныш, словно предчувствуя букет комплексов, пронзительно громко плакал. Отец всякий раз заглушал этот крик музыкой.

Со временем Фред свыкся с девочкой, заметив, что внешне она больше походила на худосочного парнишку, нежели на форменную деву. Юпитер хладнокровно лепил из дочери образ и подобие себя самого, задавшись целью взрастить её в спартанской строгости, ибо женская натура, по его мнению, отличалась изрядной тупостью, идущей на поводу у минутных страданий и мимолётных радостей.

Отцовский компаньон по затеям — Бехштайн — был в нужный момент познакомлен с малышкой. Когда ее крохотные бело-розовые пальчики впервые прикоснулась к чёрно-белой системе отправки в другие измерения, чувство всеобъемлющего восторга разожгло в душе таинственное тепло, с которым неможно было расстаться ни за какие сюсюканья!

Опытными хитростями хваткого ума Фред устраивал всё так, как ему было нужно, бомонд не мог не пользоваться хорошей репутацией. Жена покорно не вмешивалась в его отношения с дочерью. Когда супружество непоправимо надломилось, маленькая Фрида сделала мучительный выбор в пользу хозяина рояля. Её мать отнеслась к этому решению с холодной покорностью.

На далёком потомке изобретения Бартоломео Кристофори, заклеймённого знаком немецкого качества, девочка придумывала разнородные сочетания звуков, то сливая их в эскизные наброски мелодий, то весело бренча под стать ребяческой праздности. Какое-то время отец лишь фыркал, презренно вздыхая, но вскоре вынес вердикт: «царских путей в оркестр нет» и закрыл крышку на ключ. В последующем учении их ждал тяжёлый период отношений по расписанию.

В обществе взрослых дядь и тёть оркестра, коим руководил её отец, малышка Фрида застенчиво смущалась и покорно изображала хорошую девочку, представляя себя невидимкой. Музыка была опьяняюще целительна. Фрида чувствовала небывалую гордость у подножия создателя, любуясь, как отец своими большими, мощными крыльями направлял остальных музыкантов на нужные трели.

В проблески свободного от музыкальной школы времени она играла с ребятами из соседних домов, но как только чувствовала в ком-то коварный расчёт или житейскую пошлость — теряла интерес. В гимназии Фрида уяснила простую истину: люди делились на большинство гнилых и меньшинство подающих надежды. Чтобы выжить, nature profonde оголять не стоило — всякий мог уцепиться за больное место. Поддержки искать было не у кого — отец полностью посвящал себя работе и общественным связям.

В юности общение стало даваться совсем плохо. Спокойнее жилось параллельно остальному миру. Время, одаривая дружелюбными компаньонами, всегда безжалостно забирало их назад. Не ощущая в себе причины быть любимой надолго, Фрида слепо привязывалась к объекту симпатии, в одностороннем порядке переживала влюблённость, страсть, готовность броситься в омут чувств… затем покорно провожала гостя из своей жизни. Почему-то молодые люди всегда выбирали других. Она заведомо обрекла себя на одиночество — так было проще успокоить надежды. Тяжкое бремя музыкального призвания помогало сохранять ровные, равные отношения со всеми, кто был небезразличен.

Упоительный успех в творчестве компенсировался нулевым уровнем эмпатии к дочери. Он спешил нести божью коровку из железобетонных стен на траву при журналистах, но высокомерно плевал на Фриду в тяжёлые для ранимого, восприимчивого человека минуты. Думая о своём отце и о его порою граничащей с безумием сентиментальностью, она не чувствовала к нему ни малейшей капли любви, лишь слепую, наивную привязанность. Он был наставником, но не опорой. Окончание школы, гимназии, университета и первой стажировки в оркестре прошли под его надзором, но без его участия.

Попеременно сутулясь под тяжестью печали поколения разочарованных, она находила убежище в звуках. Кукловоды мелодий успокаивали её интимными комбинациями, словно маки — утомлённого путника; возрождали, как природа — потерянного. Никакие иные рацеи не стояли в одном ряду с тем, что исключительные люди музыки могли сказать без слов. Каждому звуку Фрида придавала особые свойства: нотки верхнего регистра провожала, словно всплески мелькающих капель летнего ливня; густой бас била гремучими грозами и втирала мощными раскатами; нежное, лирическое адажио растушёвывала призрачным туманом в воздухе.

В болезни отец просил замещать его. И если Фред всегда стоял за пультом с дирижёрской палочкой, то Фрида первым делом её откладывала. Когда Фред с математической точностью выверял партитуру, Фрида поддавалась собственной интуиции. В целом, Фред руководствовался холодным рассудком, а Фрида — тонкими чувствами. Ритм, темп она часто задавала сама, в отличие от Фреда, который педантично решал задачу композитора. Работа позволяла быть звеном в бесконечной цепи, что тянулась из глубины прошлого в поток будущего и передавала сквозь поколения чарующий мир, доступный всякому, у кого есть слух или воображение.

Смерть к отцу пришла внезапно. Фред оступился на парадной лестнице театра, упал и не очнулся. Всё Королевство заливалось скорбью (преимущественно формальной), но только не Фрида. На фоне усталости от очередных забот её пронзило облегчение: он больше не обзовёт её никчёмной, наивной, бестолковой, не осудит закрытость и отшельнический образ существования, не посмеётся над вегетарианством, заботой о природе, иной музыкальностью… отец был ножом, вынутым из организма — из раны хлынула заражённая кровь.

Первый сеанс у психотерапевта она беспомощно прорыдала, не сумев ничего рассказать. В строгой секретности её направили в клинику под наблюдение, назначив курс необходимых препаратов. Мальмгрен справилась за пару дней, так как была нужна оркестру. Негласные консультации со специалистами не прекратились.

5

Бывают в жизни эпизоды, воспоминания о которых отравляют радость. Невообразимо описать то, что переживает человек терзаемый душевным расстройством. Свидетелем распада личности становятся, как правило, самые близкие и дорогие.

Часы пробили полночь. Анжелика наспех сварила макароны и добавила к ним рыбные палочки, которые так выпрашивали дети, но в итоге не доели. Она неторопливо поглощала кусочек за кусочком, чувствуя, как безвкусная еда медленно погружается вглубь её ослабленного тела и наполняет чем-то вроде тепла. Бессмысленная, беспричинная грусть парализовывала, словно предтеча не то катарсиса, не то катастрофы. В такие моменты всегда утешала Луиза, пока ей не пришлось уехать.

Лику стали посещать проблемы с пищевым поведением. Она хорошо знала о тонкостях Средиземноморской кухни, была гостьей многих званных ужинов, но теперь промышленная еда имела для неё ту же ценность, что, скажем, Sandre à l’étuvée de poireaux en cocotte et morilles, sauce vin blanc — сытость, но не насыщение.

Истощённый организм, одолеваемый бессонницей, начал тянуться к терпкому теплу — погребок коллекционных вин стремительно опустошался. Помутнённое сознание заполнялось то благоуханием костерков из родительских походов на карьерный водоём в Ольгино, то желанием разрушать оковы зависимостей, внешних и внутренних. Вкус вина замещал вкус любви, фимиам расщеплял мозг. Незаметно для себя самой Лика стала пить до изнеможения и вдыхать до беспамятства, тщетно пытаясь начать новую жизнь с новой недели.

Истомлённая положением жены большого негодяя, она с нежностью и теплом предавалась воспоминаниям о детях, истинных наследниках своей дворянской фамилии, словно они были частью её прошлого, а не настоящего. В сладостно-горьком бреду Лика вместе с ними проживала время красивой жизни в паласах на Лазурном берегу, в шато долины Луары, в сказочных замках, в волшебных прогулках над крутыми белоснежными скалами Варанжвиль на берегу Ла Манша, где бывали Клод Дебюсси и Камиль Сен-Санс. Она втягивала ароматы лёгких завтраков и тёплых обедов на улице Ламне, пригубляла вино в честь Гийома Тиреля, грелась в воспоминаниях об уютных ужинах в ресторане Луазо в Бургундии… его владелец, бедняга Бернар, не смог вынести безвкусицы нового мира. Она засыпала без дыхания, не чувствуя тела в настоящей, убогой реальности, или кричала до обморока, принимая нынешнее положение за фатальную ошибку судьбы. Страх психиатрической экспертизы не позволял обращаться за помощью. В то же время она всё ещё выезжала с мужем в свет, каждый раз меняя камни и облачаясь фешенебельный одноразовый наряд. Несмотря на бешеную стоимость платьев, Лика избавлялась от них тотчас после мероприятия. Это был способ защиты её настоящего, непорочного мира.

Ночью, когда дети отдыхали в глубоком сне, она частенько обсуждала сама с собой замечательные французские рестораны, различия между terrine, mousse и rillette или, скажем, между soupe и potage, брезгливо осуждала заложников голодного невежества, подобных Венцеславу, жравших всё быстро и без разбора в стремлении попробовать всё. Она вспоминала винтажный Лимож и изысканные кружева с севера законодательницы моды, домик на Лазурном побережье, куда муж тайно приводил временных рабынь своего необузданного либидо… а на утро внушала Руслану и Белле, что только они ответственны за свою будущую жизнь, заклиная не повторять её ошибок.

Даже в бреду Лика продолжала танцевать классику. Чтобы хоть как-то утешить маму, Белла неукоснительно трудилась: comme la mère повторяла всевозможные балетные вариации и даже по чуть-чуть разучивала за брата Второй концерт, пока тот всё больше уходил в мир виртуальной реальности.

Венцеслав ни коем образом не занимался Беллой и Русланом. Однако после череды многолетних неудач сделать ребёнка с кем-то ещё его, наконец, заинтересовали эти дети. Новейший анализ ДНК, организованный в строгой секретности по совету одного дельца, подтвердил его сомнения…

—

Белла очнулась. Лицо кривилось от душевной боли. Венцеслав бросил её на пороге, не закрыв дверь. Суставы нестерпимо ломило от холода. Какое-то время девочка боялась пошевелиться, испугавшись, что из неё сделали инвалида. Доковыляв до маминого тела, Белка прислонилась к нему, словно жалкий зверёк в безысходности. Ей не хотелось ничего, кроме простого человеческого тепла.

Память жестоко издевалась над психикой. Белла помнила, как Венцеслав яростно ввалился в дом, как грязно и жестоко насиловал обезумевшую от частых передозировок Анжелику. А дальше в голове был чёрный квадрат, память спасительно обрывалась.

— Белочка, сыграй, пожалуйста, Второй концерт.

Слабость маминой руки погладила запутанные рыжие волосы дочери.

Белла робко подошла к роялю и, собравшись с духом, потихоньку начала играть. Анжелика молчала, отпуская из глаз боль, как вдруг сильно закашлялась и освободила бездыханный нос от накопившейся слизи, испугав свою маленькую пианистку.

— Играй! Играй! Что бы ни случилось! — обрушилась Анжелика исступлённым голосом.

В ужасном испуге Белла продолжила играть дальше, как умела, с дрожью, ошибками и страхом. Лика импульсивно сменила гнев на милость:

— Только когда оживишь это произведение полностью, моя душа обретёт покой. Ты сможешь всё. Ты сможешь…

Она крепко обняла Беллу и поцеловала в шею.

В ночь на одиннадцатое ноября Анжелика в дрожащем припадке от очередной крупной дозы уронила на ковёр зажжённую менору. Рассудок её был настолько далёк от реальности, что ничего, кроме фразы «огонь-очищающий» предпринять не получилось.

6

Фортепианный концерт номер два, опус восемнадцать, тысяча девятисотый год. Требуемый рояль — «Стейнвей и сыновья», Америка. Планируемое время игры — тридцать восемь минут. Пометка: у Караяна — тридцать пять минут, пятьдесят одна секунда. Состав оркестра — девяносто семь человек, солистка — Ада Нуберг.

Модерато — мерная последовательность аккордов субдоминантовой функции, усиливающийся звук в низком регистре. От pianissimo к мощному fortissimo. Главная тема — контрастное звучание струнных и кларнетов после четырёхзвучного мотива в двойном октавном удвоении плюс двух тактов пассажей фортепиано. Замкнутый мелодический амбитус — стремление энергии в достижении цели. Мерная ритмическая поступь. Мягкость тембрового колорита — унисон кларнета, скрипок и альта…

Четверг, день Тора, умывал ливнем с обеда до ночи. Очередная репетиция Рахманинова после нескольких месяцев работы закончилась дребезжанием в голове и тяжёлой усталостью. Яков, верный помощник отца, любезно подбросил утомлённый организм до Гамла Стана. Здесь, на одной из узеньких улочек, находилось Стокгольмское убежище — арендуемая Фридой однушка.

Этот район был мил и приятен сердцу. Воображение заполняло тени чердаков, закоулков, щелей и проёмов героями сказок госпожи Линдгрен, коими Фрида зачитывалась в детстве. Яркие декорации шумных террас и вечерних променадов радушно скрашивали серость одиночества… но сегодня небо грустило вместе с ней.

В надежде получить рекомендации по нужной дозировке медикаментов, она подняла крышку серого ноутбука и с привычной надеждой открыла очередное письмо. Содержание его было коротким: «Одними таблетками душа сыта не будет. Попробуй найти себе маленького друга».

— Психолог решил побыть пастырем… — выдохнула уставшая душа и безысходно вернулась к работе.

Мелкие буквы по левую сторону нотных станов отозвались воспоминанием смеющихся, одобрительных взглядов отца, когда его маленькая помощница озвучивала фигуры партий: Flauti — флейты, oboi — гобои, clarinetti — кларнеты, fagotti — фаготы, corni — валторны, trombe — трубы, trombone e tuba — тромбон и туба, timpani — литавры, pianoforte — фортепиано, violino I — первые скрипки, violino II — вторые скрипки, viola — альт, violoncello — виолончель, basso — контрабас.

Хотела ли она управлять наследством в виде оркестра? Мечтала, но не хотела. Среди музыкантов не было друзей или приятелей, только коллеги. С некоторыми из них Фриде порою хотелось сблизиться, но красный квадрат опасений «подставят, опорочат, воспользуются, бросят» окаймлял и уничтожал пытливость. Она стеснялась, сомневалась и переживала в себе обжигающее, иссушающее неразделённое тепло.

Природная живость её постепенно испарялась, подогреваемая бурлящей работой. Зыбкие, непрерывно звучавшие с детства печальные прелюдии всасывали в себя остатки радости. Неисследованные дебри грусти человеческих страстей поддавались её интерпретациям замечательно тонко и полно.

В свои пятьдесят Фрида не чувствовала себя женщиной средних лет, она была ребёнком под большим панцирем обременяющего шлема. Годы лишь прибавляли трудностей: климакс и уколы, доброкачественная опухоль и пункции, острые фазы депрессий и частые смены препаратов, изношенность тела и непредсказуемые боли… но благодаря опытным специалистам и надрессированной воле, Фрида мужественно держалась на плаву течения музыкальной репродуктивности.

7

Ровно неделю назад здесь было шумно и многолюдно. Трёхсот третью годовщину основания города отмечали три дня. В лучших традициях политика Потёмкина кругленькую сумму из бюджета государства оправдывали красочно и прелестно: кумиру на бронзовом коне торжественно принесли в жертву многочисленные цветы, на Дворцовой выстроились нарядные кадеты под предводительством властной, хитрой чиновницы — русской пародии на Железную леди. У набережной Лейтенанта Шмидта пришвартованный парусник традиционно наживался на обывателях, ряженые всех мастей хаотично шествовали по Дворцовой, духовой оркестр терпеливо гудел под открытым небом, вечерний фейерверк нещадно горел целый час…

Теперь же центральные улочки отдыхали в тихой утренней неге. Дворники с покорной неспешностью собирали отбросы в чёрные мешки. КАМАЗ безропотно вывозил подарки потребителей за город, пополняя губительную для жизни свалку. Движение на дороге было перекрыто — ожидали, пока проедут избранные.

«Как тут не поверить в реинкарнацию, когда на богатстве старых наживаются новые?» — Александр хмыкнул, провожая взглядом чёрный кортеж синих мигалок. Затем в очередной раз полюбовался укротителями вороных коней и побрёл по обрызганной пылью набережной реки Фонтанки. Шаг за шагом в неторопливом спокойствии. Минуя театр имени своего тёзки, он то ли засмотрелся под ноги, то ли отвесил поклон. Морщинки на его смугловатой коже впитывали тепло раннего июньского солнца. Новые ботинки, как всегда, натирали. В этом знакомом лабиринте чувствовался запах истории, не меняющейся со временем: золото, грязь и холодный северный воздух. Шмыгнув в безалаберно открытый чёрный ход академии, Александр прошёлся по следам прошлого и как раз подоспел к появлению большой гостьи.

Сегодня на просмотр поступающих ждали великую балерину. Он подготовил ей алый букет свежих, элегантных роз, кои всё ещё хранили естественно-природное благоухание. Когда его муза одарила приятной улыбкой зал, наш герой уверенно приблизился к ней, на время затмив собою прочих.

— Ах, Сашенька, какая встреча!

— Рад Вас видеть!

Она одарила она его своей привычной, гостеприимной радостью. Его обаятельная, сдержанная учтивость была пленительной и неподдельной.

— Ты теперь здесь, в Вагановке? — вопрос, к которому он был готов.

— Я теперь сам по себе. Отсюда беру отказников. И воспитываю так, как считаю нужным.

Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь хитрая гримаса скользнула на сомкнутых губах. Она добродушно улыбнулась:

— Ну, что ж, посмотрим, повезёт ли тебе сегодня.

Тёмным трогательным взглядом мудрой, чарующей лисицы пряный, бархатный букет был одобрен. Посторонние тщетно пытались вклиниться в беседу, когда Александр гипнотизировал её дорогое внимание и присваивал себе каждую секунду случившейся встречи.

— Найти аналог Вам не так-то просто.

— Теперь уже пришли другие…

Великая балерина сделала паузу, подбирая, вероятно, точную характеристику нынешних умельцев — попрыгунчиков, гимнастов, трюкачей, не вполне зрелых духовно.

— … талант редок, ты уж постарайся!

Захватив его взгляд в скорпионовы клещи, она мягко опустила руку ему на плечо, кратко коснувшись запястьем. Энергия её вен чувствовалась сквозь кожу. На восьмом десятке жизни в ней было столько запала, что гвардейцы пошли бы на передовую, опьянённые этой недосягаемой обворожительностью. Александр улыбнулся (как она когда-то его научила), имитируя и пропагандируя жизнелюбие.

— Я в тебе не сомневаюсь, — благословила живая легенда своего последователя и тут же перефокусировала своё внимание на ещё одного знакомого господина.

Время Александра вышло. После того, как он привёл четырёх невостребованных комиссией в большой балет обходными путями, в авангарде мест для него не находилось, оставалось прятаться в тени. Он хотел было покорно двинуться на галёрку, но именно сегодня несколько влиятельных лиц незамедлительно подошли и попросили его удалиться. Знающий себе цену сделал вид, будто и так собирался уходить.

Год спустя удача вновь ускользнула из рук. Всех выделяющихся ребят, как ни странно, взяли в училище. Возвращаясь домой по гулким трубам метро, он мысленно составил некролог на свою случайную смерть: «Александр Кондратюк — видный артист балета, частый гость Большого, Мариинского, БКЗ, Александрийского… пополнивший ряды инвалидов, вынужденных закончить карьеру раньше, чем ему бы хотелось». Аналитический отдел мозга вновь стал прокручивать воспоминания о том, как всепоглощающий театр безжалостно перемалывал его сущность.

Лишившись большой сцены, он довёл себя до маргинального состояния. Его обаятельная, тоненькая, хрупкая, грациозная жена Оля, которая всегда подстраивалась под его режим, собрала чемоданы и покинула покрывшуюся затхлостью квартиру. Многочисленная публика в одночасье от него отвернулась. Он остался совсем один на подмостках своей жалкой жизни.

Какое-то время Александр мыкался в поисках заработка. Во всех заведениях, где ему доводилось танцевать или учиться ранее, отказывали. Почти за бесценок он продал скопившуюся в квартире историю, подрабатывал где только можно, познавая суть законов выживания в новообразовавшемся государстве.

Пару раз он стыдливо встречал жену с работы — с момента их расставания Ольга пошла на повышение. На вопрос что для него важнее, искусство или она, Александр не смог дать правильный ответ. Как следствие, жена запросила финальную точку — развод.

Последним шансом на воскрешение их уз могло быть обещание не связываться с балетом. Но мысли о родном ремесле не выходили у него из головы. Александр научился существовать, но не научился жить без танца. И вот, наконец, как ему казалось, совершенно неожиданно, подвернулось на столбе объявление: «В дом творчества юных требуется руководитель хореографического кружка». Он бросился туда без памяти. Директор здания советского времени принял мэтра вне конкуренции и даже оформил по трудовому кодексу, что стало исключительным везением. Так Александр Кондратюк получил мастерскую и окончательно потерял Олю.

Пологая лестница вела в большую залу с охранной будкой, гардеробом, временной выставкой работ трудящихся, грамотами и наградами, лавочками для переодевания. По бокам прятались проходы: слева — в спортивный зал, где тренировались артисты цирка, а справа — в зал концертный, где проводились отчётные выступления. Стены, словно окна в иные миры, украшали рисунки юных художников. По пути, конечно же, был буфет: пухленькая русоволосая барышня в белом чепчике любезно продавала румяные пирожки, мелкую шелуху чая в одноразовом пакетике и разбавленный порошок под названием стопроцентный сок. По полутёмной лестнице, освещаемой лишь слабым светом из четырёхугольных рам, его ученики бежали на третий этаж, каждый раз перепрыгивая через ступеньку, чтобы заранее подразогреть ноги. В длинном коридоре располагались три класса разных размеров, репетиционная, костюмерная, комнатка для преподавателей и раздевалка для учеников. В этом скромном четырёхэтажном каменном здании с портретами писателей-классиков Александр обрёл вторую жизнь.

Вместе со своими птенцами педагог восстанавливался сам, комбинируя упражнения лечебной физкультуры, пилатеса и балетной классики. Возвращаясь в реальность после рабочего дня, бывало, злоупотреблял портвейном, всякий раз засыпая в гордом городском одиночестве. А с утра горячий душ смывал остатки былой жизни прежнего дня. После короткого завтрака он стремительно шагал на работу.

Его класс сочетал в себе три ипостаси: разминка (физическое развитие), экзерсис (мозговое развитие) и танец (духовное развитие). Сан Саныч умело налаживал ученикам необходимую технику, подбирал оптимальную нагрузку, находил и взращивал, как говорят в народе, изюминку. После его комбинаций не болели ноги. Его раскатистый голос обладал повелительной силой, авторитет не подвергался сомнению. Он был строг, но справедлив, не допускал в деле халтуры. Глубоко внутри переживал в равной степени за каждого. Ученики это чувствовали.

Своего театра Сан Саныч не создавал. Широкий приём в его мастерскую был закрыт и оправдан желанием работать не на количество, а на качество. Несмотря на появление других сотрудников, каждого новичка он осматривал лично, был абсолютно неподкупен и беспристрастен. Бывало, его ученики выдерживали повторный приём в Академию и уходили, Сан Саныч не препятствовал. Были и те, кто менял сферу деятельности, приземляясь в ряды ударников новоиспечённого олигархического капитализма.

Со временем учеников Конратюка стали задействовать на видных сценах. Сан Саныч умел договариваться. Знакомства и личные связи свои берёг, как зеницу ока, но старался ими не пользоваться.

Доехав до Черной речки, он спустился по своему обычному маршруту в тусклый, дурнопахнущий переход, оплёванный хабариками, помеченный перекупщиками и дилерами. Там, в лучах грязного света, музицировал гитарных дел мастер. Его нечёсаные волосы, поблёкшие от засаленной седины, были примяты изношенной ковбойской шляпой, а вязаный бесформенный тусклый свитер обнимала потёрто-коричневая кожаная жилетка. Рядом, словно видение, танцевала девочка. На вид ей было лет десять или одиннадцать. Мощный поток энергии захлёстывал танцовщицу, в глазах её светилась жизнь. Александр тотчас же заметил искромётную выразительность и пластичность рук, затем обратил внимание на выворотно танцующие ноги. Рыжие пушисто-спутанные волосы украшали её, словно пламя. Поразительное сходство с той, которую он боготворил в памяти, ошеломляюще запульсировало в глазах.

Несмотря на совсем юный возраст, танцующая в точности олицетворяла слова Далиды, исполняя: «Tico, Tico», «Un Po’ D’Amore», «Salma ya salama», «Pour ne pas vivre seul»… Складное от природы, но истощённое жизнью тельце было лёгким и мощным одновременно. Что-то очень живое, настоящее и неиспорченное вместе с какой-то глубокой мудростью и не по возрасту развитым классическим танцем исходило от девочки. Ещё не впалые щёчки горели брусничным пожаром в тенях полумрака. Она не старалась в танце, она владела им.

Внезапно Александра осенило, что надо бы положить купюру. С собой была лишь крупная, но ставка была высока. Как только сложенная бумажка коснулась шляпы, гитарист доиграл мелодию и потянулся за деньгами. Артистка замерла, с негодованием посмотрев на Сан Саныча. Он воспользовался её взглядом:

— Я балетмейстер, ты могла бы прийти ко мне заниматься.

Девчонка фыркнула, развернулась и прищурила глаза на своего аккомпаниатора:

— Играть собираешься?

В манере её речи звучала не по годам житейская разочарованность.

— Не, на сегодня закончили.

— Пф! — её рот с негодованием выпустил воздух. — Найду партнёра потрудолюбивее!

Тоненькие бледные пальцы освободили натёртые ступни от искромсанных временем балеток, безжалостно натянули кроссовки на мозоли, закрепили шнурки на два бантика.

— Кто учил тебя танцевать? — успел спросить Александр.

— Мама, — буркнув себе под нос, рыжая схватила остаток денег у пакующего инструмент гитариста и метнулась прочь.

Сан Саныч попытался её окликнуть, догнать, но та искусно скрылась в толпе, вывалившейся из усталого вечернего автобуса.

Летняя гуашь плавно перетекла в осенние акварели. С первым днём октября их с женой официально развели. Когда он попытался говорить с ней о личном, Оля, отплачивая ему той же монетой, что получала в годы их совместной жизни, начала рассказывать про свои многочисленные проблемы на работе: о злостных нарушителях дисциплины из детского дома (примыкающего к их гимназии), о родителях домашних, которые приходят к ней с жалобами на детдомовцев, о бесконечных бесполезных беседах, о том, что на днях в очередной раз полицейский доставил сбежавшую артистку…

— Что за артистка? — одёрнул взгляд от монотонного асфальта Александр, почувствовав что-то знакомое.

— Девчонка сумасбродная, выступает на улицах Петербурга.

Александр впился взглядом в бывшую жену, мысленно торжествуя.

— Если ты думаешь взять её в свою мастерскую — зря. Она тебя пошлёт куда подальше, как и нашего психолога.

— Ты сейчас на работу?

— Да, надо встретиться с очередными родителями и закрыть кое-какие документы. Раньше я думала, что работа учителем тяжёлая, пока не стала завучем.

— Подкинь меня дотуда по старой дружбе. Любопытно, очень любопытно…

— Кондратюк, ты неисправим. Я тебя предупредила, что она неадекватная. Зря потратишь время.

8

Потёмки дождливой ночи незаметно растворились в утреннем свете. День Фрейи — пятница согрела умиротворением в преддверии предстоящих выходных. Заваривая второсортную робусту, которая в Швеции по употреблению уступала, пожалуй, только воде, Фрида любовалась, как пар обволакивал мебель, как струйка молока проникала в тёмную жижу, словно сигаретный дым в свете лампочки, и, двигаясь ко дну шёлковыми нитями, таяла, будто снег.

Утренний ритуал тёплого душа, горько-сливочного кофе и последующих сборов предвещал путь домой. Дважды проверив всё самое необходимое, Фрида прихватила стопку неразобранной корреспонденции, чтобы изучить по дороге.

Последняя репетиция уходящей недели прошла незаметно. Жизнь Рахманиновского океана уложилась в тридцать восемь минут. До отправления поезда Стокгольм — Кальмар было достаточно времени, чтобы прогуляться и проветрить мысли. Пойти в ближайший Кунгстредгорден сулило бессмысленные разговоры с кем-то из коллег. Раздумывая о подходящем маршруте, Фрида взглянула на памятник Карлу XII, но через мгновение отступила в сторону Риддархольмена, Рыцарского острова.

Перебежав по Северному мосту, Фрида окинула ледяным взглядом Риксдаг, который так любил отец, называя искусство управления людьми своим вторым увлечением после музыки. Затем плавно прошлась по Замковому причалу, миновала монетную улицу, пересекла площадь рыцарских домов. Центральный мост пропустил постоянную гостью к строгой, стройной церкви — там, среди упокоенных правителей, она задержалась минут на восемь, после чего направилась на северный берег могучей, суровой синевы Балтики. Здесь, распахнув душу морю, придерживая двугрифовую лютню, неподвижно дышал друг отца и бард её детства.

«Ты, друг мой, так прекрасен,

На вид ты столь красив,

Любить тебя мне в пору,

Пока не иссякнет море!»

Слёзы об ушедшем времени, царапающие глазные внутренности, так и не смогли выйти наружу.

Завидев издали, как автобусы увязывались в пробке из-за нелепой аварии, она решила не рисковать и воспользоваться метро — душным, шумным подземельем. Машину Фрида использовала далеко не всегда. Четырёхколёсная была тесной, вредоносной, дорогостоящей игрушкой. Пендельтог был куда приятнее и дешевле.

Одна остановка (от Гамла Стан до Т-Сентрален) по лабиринту давящих стен, сужающих бесконечный мир до узких ходов регулируемого движения et voilà — скоростной поезд «SJ» уже покорно ждал её на перроне. «Как хорошо, что большинство не интересуется классикой. Можно затеряться в толпе», — с этими мыслями Фрида, съёжившись, села в угол к окну.

Среди привычных бумаг еженедельного поступления внимание привлекло нестандартное письмо с голубыми марками: на них красовались двуглавые птицы, отворачивающиеся друг от друга в разные стороны. Регистрационный адрес Фриды был указан элегантным почерком, подобного которому в современной жизни развития технологий встречать не приходилось. Витиеватый текст письма был старательно изложен на английском. Вольным переводом Фрида прочла следующее:

08/03/2015

Дорогая Фрида,

Ты ни о чём не спрашивала в предыдущем письме, поэтому я пишу то, что вздумается.

Моя страна — удивительное место парадоксов. Сколько глупости в свете над глубоким талантом в тени. Сколько проливного отчаяния в силе духа. Сколько красоты от рождения, испещрённой саморазрушениями извне!

Чувствуешь ли ты себя одиноко в путях и в путах? Там, где вместе с нашими шагами идут следы, протоптавшие нам путь. Где наши переживания уже переживались, ошибки — повторялись, достижения — обесценивались. Где нас с тобою однажды не станет, появятся такие же разделённые и одинокие?

С нетерпением жду встречи!

С наилучшими пожеланиями,

Инкогнито

Очнувшись от неподвижности, Фрида вновь пробежала глазами по тексту письма. Затем аккуратно спрятала в конверт и стремительно зашелестела остальными бумагами. Нашла ещё одно с двуглавыми, написанное тем же почерком. Тотчас раскрыла:

01/04/2015

Дорогая Фрида,

Прошу прощения, что не писала раньше. Я была очень занята.

Ты ни о чём не спрашивала в предыдущем письме, поэтому я пишу о чём вздумается.

Знаешь, не сойти с ума мне помогают два явления человечества — искусство и созидание. Мне думается, что общество малахольных хамелеонов обречено. Останутся лишь пророки, которые вовремя спрячутся в тень. Здесь так мало мастеров своего дела, сплошные посредственные универсалы. Ими затыкаются все дыры, пока талантливых насилуют ненужной информацией. Если всецело тратить уходящее время на бессмысленные задания для канцеляритов, собственная жизнь пройдёт мимо. Что бы ты на это ответила? Взаправду, истина верна до тех пор, пока не появляется другая истина. Ведь находятся среди нас и думающие скептики, не испорченные корыстью, лестью. Благодаря им мир пока ещё не рухнул, хотя отсталые умы активно воскрешают пройденные фазы человечества.

Иногда я задаюсь вопросом: куда идти? Когда в древности драматурги затруднялись развязкой пьесы, они прибегали к помощи высших сил — являлись Боги и своим вмешательством решали дела по-своему. Как думаешь, судьба позволит мне тебя увидеть?

Знаешь, если эти Боги и существуют, то, верно, грустно усмехаются, пока их слепые гомункулы, запутавшись в нитях Мойр, играют героев всевозможных спектаклей. Скажи, ты умеешь быть настоящей?

С нетерпением жду встречи!

С наилучшими пожеланиями,

Инкогнито

Фрида внимательно осмотрела конверт и лист, но не нашла ни обратного адреса, ни намёка на имя адресанта. Она впервые за долгое время задумалась, чего ей хочется сейчас, но ответ никак не приходил. Работа у неё была такая, что приходилось сливаться с произведениями других, да и в свободное время она занималась тем же самым.

Меж бумаг нашлось ещё одно письмо подобного кроя. Согретые пальцы отложили предыдущее, и Фрида бросилась читать дальше.

04/04/2015

Дорогая Фрида,

Прошу прощения, что не писала раньше. Я была очень занята.

Ты ни о чём не спрашивала в предыдущем письме, поэтому я пишу то, что вздумается.

Все вокруг строчат несуществующим персонажам, затем их письма без особого энтузиазма читает учитель, чтобы выставить отметку. А я пишу тебе, чтобы поговорить. Я тоже люблю Второй концерт Рахманинова — это моя жизнь, моё второе дыхание. Надеюсь, ты тот человек, который способен читать, слушая строки.

Знаешь, все думают, что у меня «ляпсус мемориа» или диссоциативная амнезия, но это не так. Я помню многое, пусть и не всё. К примеру, моя мама пахла красной смородиной, льдом и мадагаскарской ванилью. Этот запах, любимый запах, я бы узнала из тысячи.

Сейчас я душусь «Бандитом», мне подарила его одна блокадница, которая уже по состоянию здоровья не может покидать дом. Меня радует терпкая резкость — держит злых духов подальше. А какой парфюм у тебя?

С нетерпением жду встречи!

С наилучшими пожеланиями,

Инкогнито

Это было последнее письмо занимательного эпистолярного монолога. Фрида глубоко вздохнула. Тень ипохондрии мелькнула серыми линиями на её светлом лице. Пальцы разблокировали телефон и скомандовали найти в Интернете «Бандита». Через некоторое время в Стокгольме обработали заказ стомиллилитрового чёрного флакона с надписью «Bandit de Robert Piguet» на имя Фриды Мальмгрен.

Часть 2. Adagio

1

В гардеробном фойе очаровывали прелестной красоты витражи, решётки в дверных проёмах искусно переплетались паутинными узорами, пол был вымощен кусками отшлифованных серо-бурых и грязно-белых камней. Атмосфера напоминала подземелье сказочного королевства.

Они свернули направо — серо-розовый коридор холодно проводил их до следующего фойе. Оттуда красные ковровые дорожки повели к «Залу славы». Среди многочисленных золотых кубков, почётных грамот и замерших изображений учеников в проходной тщеславия слышались отголоски:

«Знаменит наш детский дом во всей округе,

Наши дети любят петь,

Помогаем слабым, думаем о друге,

Дружба нам поможет всё успеть!

Школа на Савушкина,

Школа — наша семья.

В школе — наши друзья.

Школа — это ты и я!»

Неприметно-мрачная лестничная клетка вела на второй этаж, к переходу из школы в детский дом. Минуя этот тёмный тоннель с очагами света по обоим концам, можно было разглядеть две огромные картины: одна изображала буйство стрекоз, вторая пестрела вихрем полёта бабочек. За тяжёлой железной дверью открывалась совершенно другая хозяйственная обстановка: потёртые ковры, резиновые тапки, развешенное бельё на балконе… Духота ударила в нос.

Восьмая группа, по непонятной Александру логике, располагалась на втором этаже, рядом с четвёртой.

— Здесь четыре этажа — по две группы на каждом, — этим любезная экскурсия Оли ограничилась.

Они прошли до конца коридора, кое-кто из ребят растерянно поздоровался, некоторых Сан Саныч заметил сквозь щели приоткрытых дверей перед телевизором в игровой или за тихой болтовнёй в спальнях. В классной комнате с партами и книгами витали безлюдная тишина и свежесть. Воспитательница сидела в маленькой бытовке и посвящала себя заполнению журнала.