электронная
200
печатная A5
608
6+
Информационный Завет. Основы

Бесплатный фрагмент - Информационный Завет. Основы

Футурологическое исследование

Объем:
388 стр.
Возрастное ограничение:
6+
ISBN:
978-5-4496-5244-7
электронная
от 200
печатная A5
от 608

Добродетель — это знание.

Сократ

Evolve or die.

С обложки серии комиксов

«Spider-Man: The Other»

издательства Marvel Comics

Вступление

У этой рукописи непростая судьба. Через полгода после начала работы над ней, когда была готова примерно половина, я понял: книга никуда не годится.


Дело было не в содержании или композиции. А в том, что незаметно для себя я исказил смысл идеи, которую пытался донести. Хотел написать книгу о том, что книг скоро не будет. Но увлёкся. Главы получались всё длиннее, а суть размазывалась, утрачивая логическую стройность. Пришлось начать заново.


Я не жалуюсь — такая работа мне по душе. Но хочу пояснить структуру и замысел. То, что сейчас перед вами, «Основы» — центральный текст. Главные идеи и объяснения, лаконично изложенные словами. Во вторую книгу, «Подробности», помещены дополнительные разъяснения — то, что обычно указывают в примечаниях и комментариях. Есть и третья книга: почти без текста, содержащая пояснительные рисунки, схемы и таблицы.

Никакого хитрого плана тут нет, а лишь осознание того, что всё никто читать и смотреть не будет. Кому-то нравится ухватить суть сразу, кто-то любит неторопливо поразмыслить, а некоторым — их всё больше — хочется извлечь полезную информацию за минимальное время. Лучше всего это получается при просмотре картинок. Так что, форму и количество сведений — какую из книг читать-смотреть, сколько и в каком порядке — определяйте сами.


Сказано: книг не будет. Значит ли это, что прекратится производство знаний? Конечно, нет. Наоборот, скорость переработки информации растёт. Знание будет увеличиваться, и появятся новые, более совершенные, чем книги, средства их передачи и усвоения. При этом изменится человек — универсальный генератор информации и новых смыслов. Это главные темы «Информационного завета».


Распространенное сегодня понимание информатизации удручает. Болтающие об информационных технологиях «говорящие головы» наводят тоску. Критическое обсуждение чего-либо — это, конечно, хорошо, но… Боже, что они говорят!


Завтра или, самое позднее, послезавтра мы все превратимся в биороботов. Люди погрузятся в виртуальную или дополненную реальность и никогда оттуда не вернутся. Мир погрязнет в ожесточённых киберконфликтах между нациями, государствами, корпорациями и террористами-экстремистами всех мастей. Человек разучится читать и писать, а будет только пялиться в смартфон, занимаясь бесконечным потреблением. Экономика рухнет, правительства падут, люди поглупеют и деградируют.


Вообщем, Апокалипсис. Конец света. «История прекратила течение свое».


Нет, не прекратила. А только началась.


Почему нужно верить мне? Кто я такой, чтобы пытаться остановить Апокалипсис? Иными словами, чем моя «говорящая голова» лучше?


Я — информационный практик. Закончив в начале 2000х гг. медуниверситет, работал врачом-психиатром и психотерапевтом. Судьба привела меня на иную стезю. Сейчас я — сотрудник компании, чья деятельность связана с переработкой информации и её преобразованием в удобные пользовательские продукты. Они необходимы в сфере производства, эксплуатации, ремонта сложной техники (в авиапроме, судостроении, атомной энергетике) и много где ещё.


Меня часто спрашивают: что психиатр делает в такой компании? Отвечаю: слежу за психическим здоровьем сотрудников. Чтобы их мозг не лопнул от информации.


Шучу. А если всерьёз, то более актуального сочетания в информационную эпоху придумать невозможно. Управление информацией и разум. Вот альфа и омега нашего времени.


Когда я пеняю на экспертов-болтунов, то приходится себя одёргивать. Ведь «говорящие головы» не знают собственного устройства. Не говоря уж о головах тех, кто их слушает. А я знаю. Во всяком случае — больше, чем они.


В современном мире есть два бесспорных тренда.


1. Увеличение скорости передачи информации.

2. Изменение сенсорной системы человека в этом процессе.


О них слышали и судачат почти все. Причём обычно первое называют причиной, а второе — её следствием. Я не только расскажу, почему это заблуждение, но и предложу альтернативное объяснение. Иначе завтра насмерть перепуганное информационными фобиями общество переломает все компьютеры, запретит полёты в космос и закроет ЦЕРН (CERN).


Немного предыстории вопроса.


Об информационном обществе заговорили в 1960х годах. Но настоящей бомбой стала книга социолога и футуролога Элвина Тоффлера (Alvin Toffler) «Третья волна: исследование завтрашнего дня» (The Third Wave: The Classic Study of Tomorrow). Публикация увидела свет в 1980 году и стала продолжением более ранней работы «Шок будущего», где уже были намечены основные контуры всестороннего социологического, экономического и философского осмысления современности. Однако, «Третья волна» — не только детальный анализ, но и почти во всём сбывшийся прогноз. В эпицентре взрыва, произведенного книгой Тоффлера — революционная предпосылка о наступлении новой эры. Эры Информации.


Публицисты, учёные и философы, писавшие об информационной эпохе, были и до, и после Тоффлера2,3,4,5,6,8,9,10,11,12,14,15,17. Но ему в этом ряду блестящих мыслителей принадлежит особое место.

Заслуга футуролога в том, что он объявил информацию главной ценностью грядущих поколений. Тоффлер придавал большое значение развитию технологий. Он утверждал, что «технореволюционеры» (изобретатели и владельцы информационно-технических решений) станут владыками нового мира. Они «наследует землю».

Мыслитель предупреждал, что фундаментом цивилизационных сдвигов, порождающих, в том числе, технологии, станет информационный обмен. Глобальное пространство, наполняемое непрерывно генерируемыми интеллектуальными продуктами, — реальность, в которой, по Тоффлеру, нам предстояло жить в первой половине XXI века. Он отмечал, что «у нас есть интеллект и воображение, которыми мы до сих пор ещё не начали пользоваться»7.


Почему книга Тоффлера называлась «Третья волна»? Выбранный им образ волны или вала (wave) очень удачен. Он демонстрирует две важные особенности.

Во-первых, речь идёт не об одномоментных событиях, а о процессах. В мире, утверждал Тоффлер, происходит ряд последовательных, взаимосвязанных, протяженных изменений, по характеру качественно отличающихся от процессов предыдущего периода. Изобретение персонального компьютера, сокращение объёмов конвейерного производства, эволюция масс-медиа, изменение типов семейных отношений — сдвиги на единой почве.

Во-вторых, волна накатывается неравномерно. Где-то она выглядит слабой, едва различимой, а где-то — вздымается высочайшим гребнем. Так и в мире. Есть, по мнению мыслителя, страны, живущие в реальности Второй и даже Первой волны, а есть те, куда волна информационной эпохи уже пришла.


Чем отличаются «Третья», «Вторая», «Первая» волна? Элвин Тоффлер предложил следующую периодизацию социогенеза:

1. Аграрная волна: начало — около 8 тыс. лет назад (т.н. «неолитическая революция»); окончание (в Европе) — 1650—1750 гг.

2. Индустриальная волна: начало (в Европе) — 1650—1750 гг.; окончание (в Европе, США, СССР и других цивилизованных странах) — 1955—1960 гг.

3. Информационная волна: начало — середина XX века (Европа, США, СССР); окончание:?


Сейчас многие «говорящие головы» забыли работы Тоффлера и других отцов-основателей концепции постиндустрилизма. Кричат об «Индустрии 4.0»13 и грозятся «Четвёртой промышленной революцией»16. Верят сами — убеждают других.


В совершенном забвении оказался центральный тезис футуролога: информация становится не только товаром, но и самой важной потребностью. Новые технологии и модные девайсы — средства удовлетворения потребности в информации. Они могут трансформироваться и даже исчезнуть — в отличие от информационной жажды. Которая была, есть и будет.


Впрочем, тема информационного общества актуальна по-прежнему. Полемика вокруг значимости «человеческого капитала» (сейчас в ходу выражение «человеческие ресурсы», human resources), частью которого признаётся знание, вспыхивает среди философов, политологов, социологов, экономистов и принимает иногда довольно острую форму.


В то же время уважаемые эксперты «забывают» объяснить — о чём, собственно, речь? Что такое информация? Что такое информационное общество? Если информация сделалась в наше время столь важной, то почему?

Обыватель, например, знаком с фактом, что воздух с растворенным в нём кислородом важен. Врач, сообщая это, предупреждает человека, что без кислорода он не сможет дышать, а, значит, и жить тоже не сможет. Это, разумеется, подтверждается опытом самого человека. Задача эксперта — объяснить, почему это так. Он полезет в биохимические тонкости: расскажет, как там, в теле, преобразуется кислород — чего и зачем он окисляет. Но обычному человеку это не нужно: «Дышу и ладно», — скажет он. И будет прав. Почему? Потому что объяснение уже сформулировано и известно человеку хотя бы в общих чертах. Более того: оно составляет часть более глубокого знания — как устроены живые системы.

В обсуждении информатизации заметна нервозность. У экспертов почему-то бегают глаза, они краснеют, потеют и сыплют кучей замысловатых словечек. Точь-в-точь как врач, который от такого простого и ясного предмета, как дыхание, перешёл к втюхиванию лекарства, действие которого мало изучено и не прошло проверку.


Правда в том, что большинство т.н. «специалистов по информационным технологиям и системам» не знает, что такое информация. Не разбирается в её структуре и обмене. Не понимает её связи с мозгом человеком и эффектами в социуме. У них нет объяснения.

А если и есть, то в значительной степени поверхностное — с привлечением какой-нибудь модной социологической теории. Без фундамента из физики, нейробиологии, лингвистики, математики и даже философии.

Так рассказывать об информационном обмене — всё равно, что, расписывая прелести нового лекарства, брякнуть: «Моя троюродная тётка его принимала. И ничего, не померла. Вот и вы попробуйте». Что после этого сделает любой нормальный человек? Пожмёт плечами да уйдёт.


Но потребность в объяснении останется. Ведь понимание важности информации и её переработки, подобно осознанию важности дыхания, — интуитивно и эмпирически верная мысль. Нужно только разобраться — почему? Все три книги составлены в жанре футурологического исследования. Который позволяет разбудить фантазию — подлинный источник научного мышления. Чтобы писать о науке или пользоваться её достижениями, необязательно быть учёным. В Эру Информации следует добавить: необязательно быть специалистом в чём-либо. Так, давайте разбираться вместе.


Несколько слов о названии книги.


Объявляю сразу: никакого отношения к религии оно не имеет. Если вы во что-то сильно верите и, прочитав заглавие, прониктесь негативным чувством, то мне искренне жаль. Меньше всего мне хочется кого-то оскорбить или обидеть. Я заранее приношу вам свои глубочайшие извинения. В таком случае не читайте последующий текст, не смотрите картинки и не слушайте тех, кто вздумает пересказывать эту книгу. Выбросьте её в мусорное ведро, а лучше — сожгите.


Слово «завет» древнего происхождения. Его основное значение — договор. Ещё точнее — договор между членами группы, общественное соглашение1. Именно в этом смысле оно употреблено в названии.

Информационный завет — значит «общественный договор, заключенный в информационную эпоху». В необходимости которого я не сомневаюсь, так как прежний общественный договор — закон индустриального мира — себя изжил.


Философские обобщения необходимы, но злоупотреблять ими не стоит. Мы — люди, и нас в первую очередь интересуем мы сами, а не какие-то отвлечённые абстракции. Поэтому главный герой этих книг — информационный человек.

Но, быть может, и это выдумка? Или всё-таки новый социальный характер? Узнаем, ответив на вопросы:

— Откуда взялся информационный человек? Каковы его первые шаги в нашем мире? (главы 1,7 и 8)

— Почему существует информационный человек? Что доказывает его бытие? (главы 2,3,4,5 и 6)

— Куда движется информационный человек? Для чего он существует? (главы 9 и 10).


И последнее. Каждый писатель был бы рад знать, кто его читатели. В интернете на многочисленных сайтах и в соцсетях начинающим литераторам настойчиво рекомендуют хорошенько изучить свою «целевую аудиторию». И уж после — радовать её своими «гениальными» текстами. Признаюсь, я в замешательстве.


Кто они, мои читатели? Может, они ещё не родились? Или родились, но всё, на что пока способны, — бесцельно возить пальцем по экрану смартфона, не различая смысла?


Не знаю. Но предпочитаю думать, что они полны Жизни и Информации. И они более, чем мы — кому не суждено дожить до конца XXI века — верят в чудеса.


Мне хочется их поддержать, ободрить, дать больше поводов для оптимизма. Остальное, уверен, они сделают сами.


Мальчики и девочки, по несколько часов в день проводящие время в своих смартфонах и вызывающие тем бурное негодование у родителей.

Девушки и юноши, принадлежащие десяткам сетевых сообществ, с искренним непониманием взирающие на спорящих о политике взрослых.

Странные, застенчивые, но схватывающие на лету, молодые люди, которых сегодня принято насмешливо называть «гиками» и «нердами».


Сегодня они — плоды нашей цивилизации. Завтра — станут ростками нового Древа. Послезавтра — его корнями. С надеждой и любовью посвящаю книгу им.

Глава 1. Информация, человек, общество

Понимание

Для исследования и доказательства любого тезиса существует принципиально две методологические стратегии:

— линейная (нетворческая — начинается индукцией)

— нелинейная (творческая — начинается абдукцией).


Первая считается более надёжной. Однако, если следовать ей, то в контексте поставленных вопросов мы, в конце концов, зайдём в тупик.

Действительно, вначале необходимо охватить все факты, характеризующее современный мир, и все их следствия. Информатизация, виртуальная реальность, дополненная реальность, манипуляции с биологической информацией, новые способы переработки технической информации, искусственный интеллект, блокчейн, девайсы, роботизация, автоматизация, электронные книги, умные города, экономика знаний, цифровая медицина, дистанционное обучение и т. д.


Таково требование индуктивной логики: собери всё в одну кучу, классифицируй, отбери нужное и только потом формируй гипотезу. Какую гипотезу можно соорудить из вышеперечисленных фактов-следствий? Какую угодно! Всё — от «конца света» до «мы будем жить в раю». Именно эта разноголосая и бессмысленная трескотня засоряет мозг каждый день.


Так что, первая стратегия предлагает нам идти по цепочке: следствия — их проверка — объяснение — явление.


Мы пойдём другим путём. Возьмёмся за явление сразу и объясним его целиком. Затем определим следствия этого объяснения и попробуем их проверить. Во всех главах рукописи, кроме двух, последовательность будет только такой:

1. Общее описание проблемы и явления.

2. Моё объяснение с обзором альтернативных версий.

3. Следствия предложенного мной объяснения.

4. Их соответствие наблюдаемым фактам.


Преимущество второй стратегии состоит в том, что мы не ограничиваем себя в формулировке объяснения с самого начала. Оно может быть любым — даже чересчур фантастическим. В то время как применение первой стратегии заставит нас быть тенденциозными. К отбору фактов мы неизбежно отнесёмся предвзято.


Конструирование нашего объяснения будет сопровождаться исследованием конкурирующих теорий. Критика — творческая работа. Она не имеет ничего общего с сопоставлением фактов: это, прежде всего, сравнение пониманий. Индуктивисты избегают творческого рассуждения, поскольку, как им кажется, оно может завести в далёкие дебри. Они любят перечислять факты, но стесняются предлагать объяснения, предпочитая пересказывать мысли классиков. Идут строго вперёд, не поднимая глаз и не оглядываясь по сторонам. По-моему, это самый верный способ, чтобы заблудиться.


Если в конце пути наше понимание хорошо объяснит все или почти все факты, будем считать, что нам удалось сформулировать хорошую гипотезу. Которую, разумеется, можно (и нужно) критиковать дальше.


Из гипотезы естественным образом вытекают предсказания. Я полагаю, что они ограничиваются периодом времени около 30—40 лет. На это указывает ряд обстоятельств, о которых будет сказано ниже.


Хочу ещё раз подчеркнуть: предлагается, прежде всего, не прогноз, а объяснение. Оно всегда граничит с верой. А следствия-прогнозы, разумеется, вероятностны. Это много лучше индуктивной логики, которая в принципе не может ничего предсказать. И подпитывает лишь ленивое чувство самоуспокоения.


Итак, приступим. Защищаемый мною тезис сводится к следующему.


В ближайшие десятилетия в сообществе людей доминирующим станет Человек Информационный. Это переходный подвид (группа) H.sapiens, чьё существование и деятельность будут сопровождаться фундаментальными сдвигами в общественных отношениях, экономике, науке, семейной коммуникации, этике и психологическом облике. Результатом станет явление массового человека, активно и сознательно оперирующего растущими информационными объёмами. Возникнут объективные предпосылки на уже существующем морфологическом базисе для качественного развития и расширения объёма функций головного мозга. Вследствие этого высока вероятность эволюционной перестройки H.sapiens и возникновения на его основе нового биологического вида.


Что такое информация? Какой она бывает? Её можно посчитать? Как изменяется? В чём её польза или вред? Можно прожить без информации?


Известный исследователь феномена информации Лучано Флориди (Luciano Floridi) отмечает, что дать определение этому понятию — сложнейшая проблема (проблема №1 в философии информации). Не понятна сама природа явления. Есть мнение, что прояснить это невозможно в принципе17,18.


Согласно точке зрения Международной организации по стандартизации (International Organization for Standardization, сокр. ISO) и Международной электротехнической комиссии (International Electrotechnical Commission, сокр. IEC), информация — это знания, касающиеся объектов — таких, как факты, события, предметы, процессы или идеи, включающие концепции, которые содержатся в рамках определенного контекста, имеющего конкретное значение34.


Короче говоря, информация — это описание чего-либо. Информация понимается как атрибут фундаментальных компонентов Вселенной: материи и энергии7. Она — их функция. В виде информации можно представить вещи (например, детальное техническое описание самолёта) и мысли (книга, которую вы читаете, описывает идеи автора). Такова общепризнанная интерпретация.


Стандартное объяснение хуже некуда. Оно ужасно. И ничего, в сущности, не объясняет. Откуда берётся информация? Не спешите с ответом.


Эксплуатационная и ремонтно-техническая документация на самолёт — плод труда инженеров, конструкторов и технических писателей. Они получили свои знания от других людей, чьи книги читали и чьи лекции слушали в университете. Те, в свою очередь, пользовались законами, открытыми предыдущими поколениями учёных. Которые синтезировали новую информацию на основе наблюдений и догадок, сделанных, в т.ч., на заре человечества.

Таким образом, первоисточник технического описания самолёта — мозг H.sapiens, возникший около 200 тысяч лет назад. Т.е. собственно Человек. Получается, что без него нет информации. Информация рождается тогда, когда человек отражает реальность в своем мозге — анализирует, классифицирует, интерпретирует и т. д. В науке это называется «антропный принцип» (anthropic principle): убеждение, что всё, что нас окружает, вся Вселенная — результат нашего наблюдения, и, значит, не может существовать без участия человека в той или иной степени (сильная версия принципа) 19.


Следствием антропного принципа является очеловечивание наблюдаемых фактов и явлений. «Совы не то, чем они кажутся» (The owls are not what they seem).


Такое случалось и раньше. Возьмём, к примеру, учение о «первичных элементах». В древности к ним причисляли воду, воздух, огонь и землю. Почему? Потому что этого добра вокруг было навалом. Эти субстанции, так или иначе, влияли на жизнь всех людей. Из количества и многообразия форм каждого «элемента» делался вывод о его исключительной важности1.


Точно также сейчас поступают, оценивая информацию. Её много (в наши дни стало ещё больше), она может принимать различную форму — ну, ясно дело, это элемент материи. Может, даже «первичный».

Однако, каким бы первичным элементом информация ни была, она служит нашим желаниям и интересам. Без человека информация — ничто.


Такое рассуждение ведёт, как минимум, к представлению о необъективности информации. Если она часть или элемент материи, то материя главнее. Информация есть, но на самом деле её нет. Мы извлекаем её и перерабатываем, пользуемся ею — но смешно, право дело, сравнивать это с материей в принципе. Материя всегда ощутима — а как можно почувствовать информацию? Информация нематериальна, а без материи нет бытия — разве может она существовать без материальной основы?


Это не соответствует фактам. Всего два примера.


Первый — из биологии. Как известно, в основе жизни — передача наследственной информации, закодированной в нуклеиновых кислотах, ДНК и РНК. Этот механизм возник в природе за миллиарды лет до появления человека. Значит, информация не может считаться атрибутом субъективного восприятия человека. Так же, как любого другого существа. Уж скорее мы — её воплощение.

Второй — из физики. Две элементарные частицы могут находиться на значительном расстоянии и, тем не менее, влиять друг на друга. Это явление учёные называют квантовой запутанностью (quantum entanglement), а запутанными предлагают называть взаимодействующие частицы. Экспериментально подтверждено, что данный феномен можно использовать для передачи информации. При этом передача энергии и материи между запутанными частицами не происходит. Значит (по крайней мере, в некоторых случаях), информация может выполнять самостоятельную роль, независимо от материи и энергии.


Гипотеза, которую выбираю я, состоит в том, что информация есть такая же фундаментальная сущность, как материя и энергия. И так же, как они, информация может быть и причиной, и результатом. Иными словами, информация — нечто объективное.


В этом допущении нет ничего революционного. Так думает немало учёных. Ход их рассуждений примерно такой.


Человеческий мозг, создавший самолёт, в свою очередь, является продуктом биологической эволюции. Жизнь — результат взаимодействия материи и энергии, появившихся сразу за событием Большого Взрыва. Получается, что вся информация (включая ту, что содержит детальное описание устройства самолёта) появилась вместе со Вселенной. Материя и энергия родились с опцией «информация». Которая открывает доступ к их управлению. Отсюда вывод об объективном характере информации, которая проявляется как свойство взаимодействия материи и энергии.


Т.е. информация такая же равновеликая, как материя и энергия. Но она — всё-таки не такая фундаментальная, как они. Они пофундаментальнее будут. Информация — их особая форма.


Так информацию из категории «прислуга» повышают до звания «чиновник».


Без сомнения, это тупик. Схоластическое упражнение. Философия ради философии. Можно бесконечно мысленно перегонять информацию в материю, энергию и обратно, но так и не проникнуть в ядро проблемы. Информация не может отличаться от материи и энергии степенью фундаментальности. Либо она фундаментальна, либо нет. Так подсказывает интуиция, но всегда ли она права?


Некоторые разъяснения, данные по этому сложнейшему вопросу отцами-основателями концепции постиндустриализма, к сожалению, нельзя считать удовлетворительными. Впрочем, вряд ли кто-нибудь из них ставил перед собой задачу его серьёзной проработки.

Создатель кибернетики, математик и философ Норберт Винер (Norbert Wiener), высказывал вполне традиционную точку зрения: «Информация — это обозначение содержания, полученное нами из внешнего мира в процессе приспосабливания к нему нас и наших чувств». Но мог изречь и нечто странное: «Информация — это информация, а не материя и не энергия»4,5,6,7.

Гениальный учёный-эклектик Грегори Бейтсон (Gregory Bateson), на мой взгляд, сделал важный шаг в понимании природы информации. В январе 1970 года он сформулировал: единица информации есть различие, производящее различие (a difference that makes a difference) 27,28.

Наконец, в 1990 году физик Джон Уилер (John Wheeler) предложил концепцию «всё из бита» (it from bit), где информации в картине мироздания отводилась подлинно фундаментальная роль.


Короче говоря, идея о том, что информация — нечто объективное, существующая сама по себе вещь, и связана с различием, уже высказывалась.


Хорошо. Пусть так. Но какова всё-таки сущность информации? Это предмет? Материальный? Идеальный? Процесс? Событие? Явление природы или общества? Выдумка учёных и писателей с разгоряченным воображением?


Вот что думаю я.


Информация есть различение. Различение чего? Чего угодно. 0 и 1. «Да» и «нет». Чёрное и белое. До и после. Здесь и там.


Там, где нет различения, нет информации. Там, где возможно одно отличить от другого, информация появляется. Появляется неоднородность на однородном, неразличимом фоне.


Информация есть и процесс, и событие.

Процесс, потому что информации свойственна динамика: неоднородности могут сливаться в новые неоднородности, а те, в свою очередь, — распадаться на неоднородности, не похожие на исходные (подобно двоичному выбору в концепции Уилера).

Событие, потому что каждый момент различения есть точка появления нового различия (или единицы информации в интерпретации Бейтсона).


Информация — и идеальное, и материальное.

Это означает, что информация может вести себя как невычислимая (приходится оперировать идеальными, абстрактными моделями) и как вычислимая (можно сделать количественный арифметический расчёт) величина.


Информация самодостаточна и не зависит от субъекта — её носителя.

Различение чего-либо предшествует самому предмету. Ведь когда мы задаём вопрос: «Можно ли различить что-то?», подразумеваем, что это «что-то» уже есть. Но «что-то» не может существовать без того, что когда-то оно было различено. Значит, информация об этом уже имеется.

С другой стороны, если мы чего-то не знаем и не имеем даже ни малейшего представления (например, существует ли другая разумная жизнь во Вселенной), это не значит, что различения этого предмета нет в принципе. Просто это различение нам пока недоступно.

Верно и обратное. Если далёкий от нас разум не подозревает о существовании жизни на планете Земля, это не значит, что информации о человечестве нет. Напротив, она есть и постоянно увеличивается.


Следствия предложенного понимания информации чрезвычайно любопытны:

1. Информация появилась раньше, чем материя и энергия.

2. Человек — информационное существо.


Действительно, до Большого Взрыва не было информации. Как не было материи и энергии. Образовавшись, Вселенная отделила себя от не-Вселенной. Перешла из состояния «меня нет» в состояние «я есть». Это различение и есть Первая Информация. Возникновение Вселенной сделало возможным различение материи и энергии. Это Вторая Информация. Материя и энергия создали пространство-время. Это Третья Информация. Таким образом, информация, как минимум, не моложе материи и энергии, а, возможно, даже старше их.


Дальнейший ход рассуждений приводит нас к пониманию возникновения жизни.


Материя приняла форму элементарных частиц, а энергия — форму фундаментальных взаимодействий (в пространстве и времени) между ними. Родилась новая информация. Расширение пространства-времени, бесчисленные взаимодействия частиц позволили проявиться огромному количеству информации. Её энтропия (неупорядоченность) стала расти, но, вместе с тем, некоторое количество информации, сочетаясь случайным образом, но вследствие закономерных процессов, объединялось в определённые структуры. Материя обеспечила им строительные элементы (белки и нуклеиновые кислоты), а энергия — связь (химические реакции) между этими элементами и внешними объектами. Так появились сложные самоорганизующиеся системы — жизнь. Их отличительной особенностью является наличие информации упорядоченной.

Цель любой формы жизни — бессмертие. Если не индивидуальное, то хотя бы видовое. С позиции информации это означает хранение и передачу знания о структуре и функциях системы в потенциально бесконечном ряду поколений. Проблема состоит в том, что, чтобы поддерживать, в том числе, информационную упорядоченность, нужно извлекать энергию из окружающей среды. Для этого необходимо оценивать внешний мир: холодно/тепло, темно/светло, опасно/безопасно. Т.е. различать множество параметров. И чем лучше (качественнее, быстрее) живая система делает это, тем больше сведений приобретает и передаёт следующему поколению. Она усложняется. В конце концов, возникает мозг H.sapiens, изобретающий самолёт.


Человек — частный случай живых систем. Биологические системы способны не только извлекать, хранить, перерабатывать, передавать информацию, но и упорядочивать её. Насколько нам известно, человек обладает такой способностью в наибольшей степени. Таким образом, человек — априори информационное существо, для которого информационный обмен является не просто потребностью, а базовым процессом.


Информационный обмен — производство различий — никогда не прекращается. Во Вселенной, в рождении и смерти галактик, в движениях планет, в жизни самого крошечного организма и в жизни человека. Он — тот, кто проявляет информацию. Превращает различение в различие. Выделяет событие из процесса. Систематизированный порядок различий мы называем знанием.


Если человек — информационное существо, то можно ли говорить об «информационном человеке»? Не тавтология ли это?


Формально — да. Однако общественные представления изменяются медленно. Большинство людей до сих пор различают в информации только её прикладной характер. Говорят, что информация — это знания, сведения, данные, новости и т. д. Поэтому для ясности я формулирую: информационный человек — тип человека, способный оперировать объёмом информации, который превышает таковой у большинства современных людей.


Феномен «информационного человека», прежде всего, социальный. Это своего рода социологический диагноз для части современных людей. В то же время феномен тесно связан с биологическими (антропологическими) аспектами. Прежде всего — со способностью (и способами) обработки информации, а не с тем, что информация (процесс различения) вдруг стала играть в нашей жизни значительную роль. Информация всегда была для нас определяющей. Но только сейчас, по моему мнению, сложились условия, в которых осознанное пользование огромными массивами информации может привести к качественным сдвигам в жизни человека и общества.


В центре исследования — информационный человек, но нельзя ничего не сказать о социуме. Информационное общество — это общество, где информационный человек становится лидером. Другими словами, ему принадлежит власть. Расцвет информационных технологий в данном случае вторичен. Они — продукты информационного общества и инструменты управления им.


Для характеристики типа современного общества мною выбран термин «информационное», потому что «постиндустриальное», вообще говоря, фиксирует только период в истории цивилизации. «Постиндустриальное» — «следующее за индустриальным» и больше ничего. Важнее указать на сущность процессов, а не на их место на воображаемой исторической линейке.

Не годятся формулировки «цифровое общество», «экономика знаний», «технотронное», «электронное» или «кибер» -общество и т.п., поскольку все они указывают на отдельные черты явления, сужая область обобщений.

По этой же причине не подходят термины, содержащие словосочетание «промышленная революция» с соответствующими числительными (Третья, Четвёртая и т.д.). Не в одной промышленности дело: масштаб цивилизационных изменений выходит за рамки экономической динамики.

Элвин Тоффлер пользовался термином «супериндустриальное общество», подчеркивая качественный переход. От массового производства стандартных товаров к уменьшению количества средней производимой партии. Но и это, безусловно, важное обстоятельство, тем не менее, не отражает всей полноты наблюдаемых изменений.


Как будет показано ниже, эта, вроде бы, несущественная терминологическая дискуссия имеет значение. Ибо язык — отражение наших мыслей.

Анти-понимание

Итак, моё объяснение состоит из трёх утверждений:

1. Суть информации сводится к различению, которое является таким же фундаментальным компонентом бытия, как материя и энергия.

2. Человек — существо различающее, т.е. информационное.

3. Информационный человек — особая социальная форма настоящего этапа антропогенеза, порождающего информационное общество.


Есть немало критиков, которые отрицают либо некоторые из этих утверждений, либо все сразу. Рассмотрим их аргументы.


— «Срыватели покровов»


Это радикалы, чей главный лозунг — «Власти скрывают!».


Что же скрывают власти? Всё! Никакого информационного общества нет, а есть колоссальный вселенский заговор, в котором участвуют мировые корпорации, финансовая элита и влиятельные политики. Их цель — порабощение.

Порабощение кого? Всех! По их мнению, под видом, в том числе, концепции постиндустриализма продвигаются идеи глобального потребительства, контроля личности, массового ограбления, хищнического использования природных ресурсов, притеснения разнообразных меньшинств и инакомыслящих, ограничения прав и свобод человека.

Вообщем, всё то, что в современном мире категорически осуждается, является целями «заговорщиков». А поскольку эти пакости сильные мира сего открыто делать не могут (хотя почему бы и нет?), они творят их втайне, прикрываясь болтовней об информатизации и компьютеризации.


Ярким примером деятельности данной группы критиков служат выступления сторонников антиглобализма (anti-globalization movement). Движение крайне разношёрстное (от марксистов до националистов), но голосистое. Последняя крупная акция — попытка сорвать проходивший в июле 2017 года саммит G-20 в Гамбурге. 120 тысяч человек вышли на улицы города с горячим приветствием «Welcome to Hell». В столкновениях пострадало более сотни полицейских, несколько десятков протестующих были задержаны.


У антиглобалистов немало защитников-интеллектуалов. Философы, социологи, культурологи, политологи и прочие исследователи. Они считают всех приверженцев концепции информационного общества либо утопическими мечтателями13, либо ангажированными дезинформаторами22. Своим долгом, разумеется, полагают разоблачение происков «мировой закулисы», нагло оболванивающей общественность.


Так что — власти скрывают, а они срывают.


— «Пессимисты»


Это депрессивные ребята, они говорят: «Конец близок!».


Пессимистический взгляд на какие-либо перемены в обществе — традиция, уходящая корнями в глубокую древность. Думаю, в своё время было немало противников использования огня и колеса. Ну, как же! Огонь всех пожгётъ, а колесо всех распялит.

Тут (в отличие от ревнителей старины, о которых речь ниже) главное — величина аффекта. Не драма, а трагедия. Не хандра, а глубокая меланхолия. Почему? Потому что страшно.


Пессимисты любят обращаться к «Закату Западного мира» (нем. Der Untergang des Abendlandes) Освальда Шпенглера (Oswald Spengler), забывая о важных обстоятельствах. Во-первых, критика Шпенглера была направлена против господствующего в его время другого типа общества — индустриального (возникновение массового сознания, распространение мегаполисов, техницизм, централизация управления и пр.). Во-вторых, рукопись создавалась в тяжелейших для автора условиях: полуголодный образ жизни, крушение империи, тяготы послевоенного времени и т.д.26 Можно представить психологическое состояние Шпенглера. Пожалуй, «депрессия» — наиболее мягкая его оценка.

Тем не менее, спустя сотню лет эпигоны идей Шпенглера продолжают твердить о «закате» чего-либо: Европы, Америки, Китая, постиндустриального общества, человеческой цивилизации вообще.


Пророчествуется «гуманитарный кризис» вследствие засилья компьютерами и информационными технологиями10. Вместо информационного общества провозглашается «общество не-знания», где никому и ничему нельзя верить8. Муссируется тезис о рисках информатизации — её «тёмной стороне». В связи с этим предлагается, например, введение «информационной гигиены», опирающейся на некие таинственные «физиологические закономерности» и призванной защитить мозг от «пагубной информации». Чиновники берут под козырёк и просят денег на открытие и содержание охранительных структур. Пока что подобная «забота» носит характер суетливого шарлатанства и не приняла строгую форму закона.


Пессимизм может проявляться и в активной форме. С 2001 года проходит Всемирный социальный форум (World social forum, сокр. WSF) — слёт альтерглобалистов (или альтермондиалистов). Эти активисты поставили задачу разработать альтернативную версию миропонимания (которая, по их мнению, должна противостоять глобализации), где всё будет по справедливости.

Последний слёт состоялся летом 2016 года в Монреале. В нём приняли участие около 35 тысяч человек из 125 стран мира. Впрочем, сущностную концепцию так и не родили. И даже не договорились, когда собраться снова. Подмечено, что с каждым мероприятием количество участников WSF уменьшается. Печалька.


Пессимизм — не временный симптом душевного неблагополучия, а образ мыслей.


— «Скептики»


Похожи на пессимистов, но критикуют не постиндустриализм в целом, а отдельные его проявления. Мол, поживём — увидим.


Информационный человек представляется скептикам преувеличением, как и все грандиозные изменения в экономике, науке, социуме16. Выдвигаются гипотезы, где новое мыслится как продолжение старого. «Когнитивный капитализм»36,40, «информационный/цифровой капитализм»23,30,31,32,41, «турбокапитализм»37, «виртуальный капитализм»29, «хай-тек капитализм»33. Их объединяет утилитарная трактовка информатизации: человек тот же, что и раньше, но производит, кроме автомобилей и памперсов, ещё и знания. Все эти авторы, хоть и говорят о качественных процессах, описывают, тем не менее, количественные изменения.


Для других представителей этой группы информатизация — один из этапов развития цивилизации, а компьютеризация — один из этапов информатизации общества25. Таким образом, предлагается традиционная линейная схема — всякий параллелизм социальных и биологических процессов отвергается.

При этом упускается, что волны цивилизации могут накладываться друг на друга. На это указывал, в том числе, Элвин Тоффлер. В пределах одного государства могут одновременно сосуществовать активные группы Первой, Второй и Третьей волны. Это не исключение, а довольно обычное явление.


Ещё одна подгруппа скептиков вещает о трёх мифах, якобы распространяемых сторонниками постиндустриализма20. Называется миф о конце географии (мир без границ), миф о конце истории (мир без войн и насилия), миф о конце политики (мир без политики и политиков). Возражая, скептики говорят: «Границы будут существовать», «Войны будут продолжаться», «Политикой будут заниматься».

Парадоксально, но развенчивая «постиндустриальные мифы», эти критики создают свои собственные. Подоплёка которых основана на тезисе консерваторов-индуктивистов всех времён: «Если такого никогда не было, значит никогда и не будет». Железобетонное оправдание для ничегонеделания.


Все мифы рано или поздно рассеиваются и, теряя силу, становятся, в лучшем случае, фольклором. Но всё-таки лучше строить предположения и ошибаться, чем, сомневаясь во всём новом и ничего не предлагая взамен, не ошибаться вовсе.


— «Индустриальные патриоты»


Это род ностальгирующих консерваторов: «Люди не меняются». Их религия — прошлое.


По мнению этих исследователей, информационное общество не существует: оно объявляется «фантомом постиндустриальной эпохи»11. Почему? Потому что вчера всегда лучше, чем сегодня.

Что такое быть консерватором в XXI веке? Конечно, это значит идеализировать ценности и принципы, по выражению Тоффлера, мира фабричных труб. Говорить с придыханием и дрожащим голосом, вспоминая крупномасштабные стройки, гигантские заводы, великие идеи и могучие империи. Полностью игнорируя, что всё это в наши дни не стоит ровным счётом ничего.

Тем не менее, тоскующие по «старым добрым временам» указывают на узкую применимость информационных технологий, их поверхностность. Они говорят о важности культуры, твёрдости религиозных устоев, незыблемости патриотизма, неизменности человеческих чувств и бессмертии души. Им мнится, что воцарившийся модернистский морок развеется, как всякое модное увлечение. Что вдруг все станут снова читать бумажные книги, прилежно учится в школах и институтах, лечится у семейного врача и по 40 лет работать на одном и том же заводе. Что всё вернётся на круги своя и сведётся к «базовым человеческим ценностям»…


Всё это уже было.

Воображаю, как палеолитический собиратель «на пальцах» доказывает древнеегипетскому земледельцу, что еду проще найти, чем горбатиться на поле. Или как средневековый кузнец убеждает заводского рабочего, что изготовленное им колесо круглее того, что выплюнет из своих недр бездушный конвейер.


Да, люди не меняются — ни сами критики, ни их аргументы.


Скептики и «индустриальные патриоты» полагают, что информация — это либо функция, либо форма материи или энергии. Потому что так думали в прошлом, и нет причин пересматривать это мнение. Такова типичная индуктивистская логика.


«Срыватели покровов», яростно набрасываясь на глобализацию и якобы присущую ей примитивизацию и стандартизацию, твердят о сложной природе человека. Это, дескать, биопсихосоциальное существо, и нельзя всё сводить к информационному обмену. Т.е. вместо одного сложного понятия — информация — они предлагают объяснять сразу три: «жизнь», «душа», «социум». А ведь ещё нужно указать на верную пропорцию этих частей и разъяснить их взаимодействие. Они неоправданно усложняют вопрос.


Наконец, пессимисты явно встревожены тем, что плоды прогресса окажутся смертельной отравой для человечества. В основе их страхов — убеждение, что именно современные технологии приводят к «расчеловечиванию». На это потребуется развёрнутый ответ, и он будет дан позже.

Спекуляция

У латинского существительного speculatio — два значения: наблюдение (на войне) и созерцание или умозрение (как философская практика).


Умозрительных гипотез, описывающих человека в эпоху информации предостаточно. Сочиняют их преимущественно не перечисленные выше критики, а самые что ни на есть горячие сторонники идей постиндустриализма. Авторы силятся описать гипотетического соперника в предстоящей схватке с человеком. Получается сущий монстр, этот «Чел будущего».


Рецепт спекулятивных рассуждений всегда один и тот же. Исследователя, совершенно не знакомого с технической стороной дела, глубоко поражает какой-нибудь факт. В своём воображении он доводит его до гипертрофированной формы и соединяет с человеком настоящего. Выходит страшно и занимательно.


Ёнэдзи Масуда — блестящий мыслитель, один из тех, кто активно продвигал концепцию информационного общества в 70х-80х гг. прошлого века. Чтобы обозначить новый тип человека, возникающий в связи с развитием компьютерной техники и информационных технологий, он предложил термин homo intelligens. Буквально — «знаток», «человек, хорошо разбирающийся в чём-либо» (приводится и более поэтический перевод: «человек сведущий»21).


Почему появляется, по мнению Масуды, homo intelligens? Мыслитель рассуждает так. Развитие лобной доли головного мозга человека — революционный биологический скачок, позволивший сформироваться Homo sapiens. В эпоху распространения компьютеров формируется возможность объединения живой ткани и мощных вычислительных устройств. Биокомпьютер — аналог развитой лобной доли, выделивший нас из обезьян. Масуда правильно указывает на то, что само по себе повсеместное применение новых технологий не влечет за собой коренные социально-биологические изменения. Это предварительный этап. К чему? К слиянию машины и человека, и последующему генезису нового биологического вида (но не биоробота! Масуда чётко отделяет живое от искусственно-механического).

Исследователь хорошо разъясняет положения теории генно-культурной ко-эволюции в качестве довода в пользу появления homo intelligens. Метко описывает человека прошлого (мелочное, эгоистичное, хитроватое существо, озабоченное материальными благами). Однако отчего-то полагает, что новый человек будет альтруистом и, аки Супермен, броситься спасать человечество. Масуда отвергает конкуренцию и предлагает в качестве объединяющей идеи синергизм. Который понимает как совместную деятельность для предотвращения и преодоления кризисов с позиций гуманизма и глобализма. Такая оптимистичная трактовка типа будущего человека делает честь лично учёному, но оставляет вопросы38,39.


Почему бы человеку, использующему компьютеры (в том числе для улучшения собственных когнитивных функций), не быть эгоистом? Мошенником? Убийцей?

Прямой корреляции между высоким интеллектом и совестью не существует.


Синергетическое общество, о котором пишет Масуда, подчинено принципу главенства общественных интересов. Это коллективистская идея. Но гуманизм, который исследователь по значимости в новом обществе ставит рядом с глобализмом, — идея индивидуалистская. Гуманисты объявляют наивысшей ценностью самого человека и его потребности. Исторически гуманизм берёт истоки в антропоцентризме (куда уж эгоистичнее!). Его печальные последствия в XX веке хорошо известны. Идея гордого, сосредоточенного исключительно на себе, человека ведёт к ницшеанству. А там, где Сверх-человек, разумеется, есть и «недочеловек»2.


Само собой, Масуда не идёт так далеко в своих рассуждениях. Но могут пойти другие.


Конструкция, где общественное благо мирно сосуществует с личными амбициями, вряд ли прочна. Боюсь, человек и мир, описанный исследователем (действительно весьма сведущим и порядочным человеком), — красивая, но маловероятная утопия. В то же время ряд мыслей Ёнэдзи Масуды, безусловно, заслуживают внимания.


Далеко не все футурологи были столь оптимистичны. Наращивание темпов производства компьютеров и появление таких технологий, как виртуальная реальность (virtual reality, сокр. VR), повергло некоторых социологов, психологов, педагогов и философов в настоящий шок. Они стали бить в набат, завывая о пришествии «человека виртуального» (homo virtualis).

VR, а, вернее сказать, искусственное пространство, генерируемое этой технологией, настолько взволновало воображение творческих личностей, что обернулось для них подлинным кошмаром. Они поспешили выплеснуть его на ничего не подозревающую общественность3.

В их представлении homo virtualis — просто-напросто торчок. Компьютерный наркоман. Пребывание в пространстве видеоигр, симуляторов, прочих компьютерных новинок и, конечно, в интернете (данное слово эти господа отчего-то всегда почтительно пишут с заглавной буквы) отрывает человека от действительности. «Виртуализация» обедняет поведение вне контакта с компьютером: индивидуум мало общается с близкими (может, они никогда не были его близкими?), проявляет меньше эмоций (это ведь не значит, что у него их нет, правда?), получает множество разнообразной и противоречивой информации (вы так говорите, как будто это что-то плохое). Короче говоря, он не похож на других, нормальных людей. Ну, ясное дело: не похож — значит, больной.

Некоторые врачи, к сожалению, увлекшись таким толкованием информатизации, выдумывают новые диагнозы. Например, «компьютерная зависимость» или «интернет-зависимость» (подробнее об этом — см. в главе 4).

Вслед за подобными «медицинскими» доказательствами последовал вывод космического масштаба: идёт деантропологизация человека9. «Подлинная личность» (знать бы, что это такое?) прячется за множеством аватаров. Человек перестаёт быть человеком…


Ну, и что? Хоть бы и так. Судя по его деяниям в XX веке, не слишком-то симпатичное это существо — homo sapiens.


Идея о несовершенстве человека настоящего нашла горячий отклик в сердцах фанатов постиндустриализма. Сложно иначе назвать трансгуманистов, чьим идеалом является Постчеловек (подробнее о трансгуманизме — популярном нынче философском течении — см. в главе 5).

Постчеловек, как нетрудно догадаться, — ещё один вариант нашего будущего. Он прекрасен: очень умный, очень социальный, очень здоровый и, конечно, гуманист. К сожалению для трансгуманистов, наука их немножко подводит. Обещает клонирование и бессмертие, но пока не получается. Поэтому все желающие стать постчеловеками записались в «трансчеловеки», чтобы самоулучшаться по мере сил и возможностей. Самоулучшение достигается, например, использованием имплантатов, применением хирургических операций, вживлением в собственное тело чипов и т. д.


В ряду современных футурологов нельзя не отметить Юваля Ноя Харари (Yuval Noah Harari). Он прогнозирует явление Homo Deus («человек божественный»). Это «без перерыва блаженствующий человек», в котором будут радикально реконструированы «биохимия, тело и мозги».

Размышления Харари — типичная смесь наспех надёрганных фактов и страха перед непонятной реальностью. В них ощущается отчаянное желание встать на твёрдую почву. Это, разумеется, объективно-рациональная наука. Свободная от грозящих, по его мнению, человечеству новых религий — «техногуманизма» и «датаизма»24.

Забавно, что, защищая «сознание» и «объективную реальность» от мнимых нападок иррациональной веры, Харари, тем не менее, выбирает для нового типа человека эпитет «божественный». Похоже, тут не только ирония. Но и кроткость воображения.


Зато другие авторы искрятся фантазией и изобретательностью. При этом анализируют информатизацию при помощи впитанных с молоком матери индустриальных идей и концепций.

Ещё Тимоти Лири, известный своими химическими опытами по расширению сознания, утверждал, что человек будущего — кибернавт (симбиоз живой ткани и компьютера) 35. Современный автор пророчит возникновение homo sapientissimus (буквально «человек разумнейший»), у которого рациональное вытесняет всякое «человеческое» — чувства, мораль, долг15. Дабы подчеркнуть неестественность расширяющегося контакта между человеком и компьютером в дискурс вводятся откровенные клички: «гомутер» (производное от homo и computer) 14. Пишут о «техноидах», «киборгах» и прочих биороботах так, будто они, словно чудовище Франкенштейна, уже бродят среди нас.


«И плавится лёд в вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и страшно, страшно… О боги, боги мои, яду мне, яду!..».


Весь этот зверинец больше напоминает путешествие по фантастическому миру Герберта Уэллса, чем содержательное обсуждение. В лучшем случае это вульгарный пересказ, а в худшем — перевирание взглядов Ёнэдзи Масуды. Разумеется, исследователи не случайно сорят ярлыками. Они маскируют их надежды, тревогу, страх. А ещё невольно показывают полное незнание предмета.


Комичную форму спекулятивного понимания информатизации иллюстрирует повсеместное учреждение «информационных праздников». Впрочем, стоит ли удивляться? Праздники для праздных.


Как разобраться в этой вакханалии? В этом уродливом смешении нелепых гипотез, концепций и идей, замешанных на откровенной профанации?


Чтобы запутать молодых людей, родившихся и живущих в информационную эпоху, сделано всё возможное и невозможное. Причём не только критиками, но и сторонниками Века Информации. Не думаю, что сознательно. Хотя от этого, разумеется, не легче.

Большая путаница

Согласно известной поговорке, можно заблудиться в трёх соснах. Иногда достаточно и двух. Привычка к формулировке противоположных утверждений для описания сложных процессов сыграла злую шутку со многими мыслителями.


Приверженцы информатизации говорят: «Современный человек — продукт прогресса».


Критики информатизации выдвигают антитезис: «Современный человек — результат деградации».


Большинство нынешних последователей постиндустриализма придерживаются идеи прогресса. Мы слышим: «Человек придумал компьютер и интернет. Они делают его лучше: сильнее, умнее, гуманнее и т.д.».


Их оппоненты, признавая, что прогресс — главный двигатель социальных изменений, отвечают: «Человек придумал компьютер и интернет. Они делают его хуже: слабее, глупее, черствее и т.д.».


Важно увидеть, что спорщиков объединяет общее понимание сути развития цивилизации. Они определяют её как количественный процесс.

Только одни говорят: «Пользователей интернета становится больше. Это хорошо». А другие возражают: «Люди общаются друг с другом вживую меньше. Это плохо».


Для доказательства того и другого утверждения вы найдёте (в том же интернете) немало фактов и сведений. Получается парадокс: тезис и антитезис оба верны.


Как говорил один известный киноперсонаж: «Это ловушка!» (It’s a Trap!).


Действительно, перед нами — логическое противоречие, из-за которого возникла большая путаница. Это главный камень преткновения. О который могут запнуться строители нового мира.


В глазах общественности развитие науки и техники — условие, как прекрасного будущего, так и кошмара. Неопределённость грядущего, тревоги и надежды уже несколько десятков лет питают массовую культуру. Художественная продукция на эту тему пользуется бешеной популярностью. Книги и кинофильмы рисуют нам картины, где техническое совершенство, так или иначе, противопоставлено т.н. человечности. Где машина и человек сражаются за право существования. Постановка проблемы не обсуждается. Дихотомия «искусственное-живое» внедряется в головы обывателей, как нечто само собой разумеющееся. Разве это не отражение покрытого толстым слоем пыли тезиса о противопоставлении «души» и «тела»? Разве это не старая сказка на новый лад?

Остановиться и задуматься нет времени. Все спешат, торопятся жить. Технологические, социальные, экономические перемены набрали такой темп, что перехватывает дыхание. Прогресс видят все — и масса, и элита. Это очевидный факт, лежащий на поверхности. За него хватаются, как за бесплатный шоколадный батончик, чтобы утолить голод незнания. Но есть ли незнание? Как можно чего-то не знать в Эру Информации?

Ответа нет. Все разводят руками. Предлагаемые, как сторонниками, так и противниками информатизации, сценарии будущего только маскируют интеллектуальное бессилие. Заполняя пустоту, включается воображение. Рождаются розовые воздушные замки и мрачные холодные пещеры. Ни в тех, ни в других не хочется жить никому.


Сформулированные выше утверждения — классическая антиномия Иммануила Канта (Immanuel Kant). Философ указывал, что подобное противоречие, подбирая и взвешивая аргументы, невозможно разрешить, поскольку оно — типичная игра нашего разума12. Который любит загонять самого себя в логические ловушки. Удивляться тут нечему — наш мозг способен и не на такие проделки.

Для преодоления антиномии Кант предлагал внимательно рассмотреть начальную предпосылку. В нашем случае она такова: «Информатизация — следствие прогресса». Или: «Компьютер и интернет делают общество и человека информационными». Так думают и оптимисты, и пессимисты.


Верна ли эта предпосылка?


Кант писал о том, что всё, с чем может иметь дело человек, делится на явления (зависят от нашего восприятия) и «вещи в себе» (существуют независимо от нашего восприятия). Если мы допускаем, что информация — «вещь в себе», а не атрибут нашего мировосприятия (будем следовать выбранной нами гипотезе), то возникает шанс для разрушения рассматриваемой антиномии.


И тогда камень преткновения — тот самый, что отвергли строители — станет во главе угла.

Давайте распутываться!

Выше я рассказывал о трудностях неудовлетворительной и неточной терминологии. «Постиндустриальный» из «следующий за индустриальным» превращается в головах мыслителей в «возникший вследствие индустриального» или даже «продолжение индустриального». Это подмена, искажение смысла.


Информация была всегда. И будет всегда. По крайней мере, пока существует Вселенная. О человеке такого сказать нельзя. Человек — частный случай информационной системы. Самой большой информационной системой является Вселенная. Человек ещё только учится делать то, что Вселенная делает более 13 миллиардов лет. Она поглощает, перерабатывает и создаёт колоссальное количество информации. Вопрос «зачем?» не имеет смысла. Она так устроена. Такова её природа. Но такова природа и человека.


Вселенной нет дела до маленьких человеческих праздников. Она продолжает перелопачивать массивы информации, не обращая внимания на то, что где-то какая-то мелкая букашка изобрела компьютер и спутниковую связь. Велика важность! Капля в океане.

Однако, может ли крошечная флуктуация (переход от индустриального человека к информационному) изменить или даже разрушить систему, функционирующую десятки миллионов веков? Может. Но не стоит обольщаться. Не сразу и не сейчас.


Мы в начале пути. Мы ещё только начали осмыслять информацию.


Каких-то 58 лет назад человек впервые оказался в космосе.

Лишь 55 лет прошло с начала производства массовых компьютеров.

Всего двадцать восемь (!) лет функционирует Всемирная паутина.


В степени понимания реальности с позиций информационного обмена мы даже не дети, мы — младенцы. Груднички. Но уже сейчас мы должны твёрдо уяснить: информация — не явление; не нечто, что появляется и исчезает по нашей прихоти. Информационный обмен — фундаментальный процесс, к постижению которого мы приступили.


Не компьютеры и информационные технологии создали информационного человека. Наоборот: человек, обладая потенциально огромными вычислительными способностями, стал перерабатывать в среднем такой информационный объём, который потребовал создания дополнительных инструментов — компьютерных и телекоммуникационных устройств. Что, в свою очередь, ещё более увеличило его вычислительный потенциал.


Прогресс или деградация (одним словом, развитие) — именно явление, а не объективная, сама-по-себе существующая, вещь. Человек придумал «развитие» для своего внутреннего пользования, но в окружающем мире (в живой и неживой Природе) никакого развития не происходит. Прогресс — порождение изобретательного человеческого ума и ничего больше.


Во Вселенной происходит не развитие, а изменения. Более того, они никогда не прекращаются. То же верно для информации. Движение (обмен) информации не развитие, а изменение. Так же, как эволюция — не прогресс, а приспособление. Результатом адаптации становится не обязательно усложнение: возможно и упрощение системы. Но то и другое — изменения. Иначе для живой системы — смерть, небытие.


Нынешний этап изменений человека — лишь попытка адаптации. Насколько она будет успешной, покажет время. Но в любом случае родится новое знание.


Значит ли это, что изменение скорости движения информации — специфическое условие возникновения информационного человека? Да.

Но значит ли это, что научно-технический прогресс увеличил скорость информационного обмена? Нет.


Потому что прогресс и технические усовершенствования — человеческое, субъективное, а движение информации и знания — фундаментальное, объективное.


Что же, в таком случае, вызывает ускорение информационного обмена?


Неизвестно. Тайна, которую ещё предстоит разгадать.


Сказанное не отменяет установленного нами факта. Информационная динамика не связана с техническим (технологическим) развитием. Предпосылка «Развитие науки и техники рождает информационное общество и информационного человека» — ошибочное умозаключение.


Таким образом, формулируемые большинством исследователей постиндустриализма тезис и антитезис одинаково не верны.

И снова понимание

Информация — это различение.


Первая Информация родилась одновременно со Вселенной. Которая представляет собой самую большую (из известных нам) информационную систему. Её элементы (материя) обмениваются энергией и информацией. В то же время элементы могут объединяться в другие, менее масштабные, информационные системы. Жизнь и человек — примеры таких систем.


Человек — существо различающее (способное к различению).

Необходимым фактором индивидуального и видового существования человека является информационный обмен. Особенность человека, как информационной системы, заключается в способности осознавать свои действия, а, значит, управлять доступным ему объёмом информации. Морфо-функциональная основа данной способности — мозг. А её частные проявления — мышление (переработка поступающей информации, производство смыслов и знания) и речь (перекодировка и передача информации).


Информационная эпоха зовётся так не потому, что «стало много информации», а потому, что современный человек с помощью технических приспособлений научился извлекать и перерабатывать значительные объёмы информации.


Информационное общество — тип социума, который складывается в настоящем. Оно является следствием деятельности человека, перерабатывающего всё большие объёмы информации. Скорость переработки (человеком) информации увеличивается. Это явление называется информатизацией.


Научно-технический прогресс — сопутствующий информатизации процесс. Он имел первостепенное значение в индустриальную эпоху, но утратил его в Эру Информации. Техническое и технологическое совершенствование может ускоряться, замедляться или даже обратиться вспять. Но способность человека оперировать большими данными необратима. Компьютеры и информационные технологии в данном процессе играют, хоть и важную, но вспомогательную роль.


Внешнее воздействие информации на мозг человека и изменение среды под влиянием информации, произведенной им, — взаимообуславливающие процессы. Информатизация создает условия, при которых, впервые в истории человечества, возникает возможность для активации всего когнитивного потенциала. Отсюда — изменения в коммуникации, кросс-культурных отношениях, этическом поведении и психологическом облике человека. Эти изменения носят эволюционный характер. Однако не исключено, что могут стать исходной биосоциальной базой для революционного скачка. Т.е. для обретения человеком новых свойств и функций, предсказать которые не представляется возможным.


Откровенно говоря, здесь книгу можно закончить. Объяснение изложено, так что вам остаётся либо согласиться, либо предложить собственное. Нет? Хотите ещё? Нужны доказательства? Факты? Что ж… Факты добывают специалисты. Посмотрим, что скажут они.

Глава 2. Благая весть от математиков

Принцы и нищие

Что такое математика?


Это гаечный ключ. Инструмент, с помощью которого легко можно сделать то, что потребовало множество усилий и времени, если бы вы решили, например, закрутить гайку вручную.

В зависимости от назначения гаечные ключи бывают разными. Есть простые, есть громоздкие. Есть и такие, которые существуют только в воображении теоретика. Откручивающие или закручивающие, скажем, одиннадцатимерную гайку.

В любом случае, чтобы гаечный ключ появился и выполнял какую-нибудь полезную (пускай, воображаемую) функцию, необходимо интеллектуальное усилие. Нужно думать.


Устройствами, изобретение которых было бы невозможно без математики, мы пользуемся ежедневно. Сложные математические расчёты позволяют запускать космические корабли, придумывать новые лекарства, выращивать большие урожаи, автоматизировать и оптимизировать массовое производство бессчётного числа товаров, удовлетворяющих нашим растущим аппетитам.


Несмотря на это, многие люди не спешат приобщиться к математическим знаниям. Увы, наблюдаемый уровень практических умений в этой области редко превышает стандартные школьные навыки. Скромность познаний большинства людей подталкивает сравнить их со своеобразными «математическими нищими».


В информационном обществе получение и переработка значительных объёмов информации — не фактор успеха, а условие выживания. Недостаточно барахтаться в информационном водовороте — нужно уметь плавать. Это означает владение, хотя бы в минимальной степени, математическим инструментом.


Полагаю, роль прикладной математики в жизни массового человека будет возрастать. Речь не о науке. Имеются в виду вполне прозаичные дела. Постройка дома, ведение бизнеса, забота о собственном здоровье — любая творческая работа потребует изучения геометрии, логарифмического дифференцирования, теории вероятностей.

Производство всё более мощных компьютеров в данном случае мало облегчает жизнь. Не следует путать интеллектуальную работу с вычислениями. Решения останутся человеку. Т.е. придётся выделять главное, сравнивать, обобщать и делать выводы. Подспорьем станет не логика и не «здравый смысл», а математика.


Торжество информационного мира хорошо иллюстрируется положениями математической теории информации. Это именно научная теория, потому что предлагает внятное и глубокое объяснение происходящих процессов. Кроме того, следствия математической теории информации могут быть подвергнуты строгой проверке.


Почти каждый житель планеты слышал о смартфонах и Стиве Джобсе, но не имеет никакого представления о Джоне фон Неймане и Клоде Шенноне. Между тем, благодаря во многом этим учёным появились компьютеры, айфоны, айпады. Сначала потрудились математики, потом явились технологии.


Так было и прежде. В 1833 году (за 7 лет до создания аппарата Морзе) физик и инженер Вильгельм Вебер (Wilhelm Weber) сконструировал первый в Германии электромагнитный телеграф — устройство для передачи информации. Излишне говорить, насколько прорывной была эта технология в XIX веке.

Однако Вебер не добился бы успеха, если не сотрудничал с гениальным учёным Иоганном Гауссом (Johann Gauss). Его математические работы оценивались и тогда, и сейчас чрезвычайно высоко. Гаусса назвали Mathematicorum Princeps, «Принцем математики»1.


Математические теории и практика информационных технологий связаны неразрывно. Математика помогает прояснить сущность информации и позволяет регулировать информационный обмен. Технические устройства предоставляют вычислительные мощности для математических расчётов.


Желающим преуспеть в наши дни следует оставить навсегда пренебрежительное отношение к математике. Отказаться от сладкого бремени математического невежества. Знанием таблицы умножения и теоремы Пифагора отделаться, увы, не удастся. Придётся вникнуть, скажем, в комплексные числа и теорию хаоса.


В информационном обществе мало знать, что гаечные ключи существуют и их где-то можно достать. Надо представлять, как они выглядят и как именно применяются.


Дерзайте, и, возможно, именно вам суждено преобразиться, став новыми «математическими принцами».

Демон Максвелла

Учёные любят парадоксы. Это не игра на публику, а способ решить актуальную научную проблему. Не все научные парадоксы разгаданы, но в тех случаях, когда это удаётся, человечество делает ещё один шаг по пути познания.


В 1867 году физик и математик Джеймс Максвелл (James Maxwell) предложил знаменитый мысленный эксперимент с «демоном».


Допустим, резервуар наполнен газом, молекулы которого друг с другом не взаимодействуют. Тогда, согласно Второму началу термодинамики, следует ожидать, что более горячие молекулы со временем мигрируют в менее нагретую часть резервуара, и установится тепловое равновесие.

Однако, по мысли Максвелла, если в резервуаре окажется некий хитрый механизм или таинственное существо (тот самый демон), то всё пойдёт не так. Более того: случится нечто противоположное. Демон (исключительно из присущего ему от рождения вредного характера) начнёт сортировать пролетающие мимо молекулы. Горячие отправит к таким же горячим, а холодные — к холодным. В результате одна половина резервуара со временем будет нагреваться, а другая — охлаждаться. Очевидно, Второе начало термодинамики (фундаментальный закон Природы, как-никак) нарушается22.


Что хотел показать Максвелл этим парадоксом? Он привлёк внимание к вероятностной природе теплового обмена. Никакого демона, конечно, нет, зато есть вероятность того, что горячие молекулы соберутся в одной половине резервуара, а холодные — в другой. Расчёты показывают, что она ничтожна мала, но не является нулевой. Раз так — значит, вредный демон может существовать и нарушать законы мироздания.


Парадокс потребовал значительного интеллектуального напряжения. Лишь спустя 62 года он был успешно объяснен физиком Лео Силардом (Leo Szilard). Ключ к объяснению состоит в том, что демон рассматривается не как часть резервуара с газом, а как часть системы «резервуар — внешняя среда». При этом, чтобы выполнять свою работу, он должен что-то «кушать». Т.е. получать энергию из внешней среды. Тогда, увеличивая температуру внутри резервуара, демон уменьшает её за его пределами. Таким образом, действие Второго начала термодинамики сохраняется30.


«Демон Максвелла» обнажил ограниченность научных знаний. Гипотетический эксперимент показал, что значение информационного обмена в законах Природы следует переосмыслить.


Как вообще возможен демон Максвелла? Откуда берётся, пускай, бесконечно малая вероятность самопроизвольного (без внешнего подвода энергии) нагревания газа в резервуаре?

Совершенно не случайно для демонстрации парадокса Максвеллом был выбран образ демона. Демон — мыслящее существо. Или, как сказали бы мы сейчас, существо информационное.

Чтобы делать свою работу правильно, демон должен обладать информацией. Т.е. уметь определять, какие молекулы горячие, а какие — холодные. Молекул в газе много, и работы у демона много. Каждая операция сортировки, каждое вмешательство демона — новая порция информации для него. Когда работа демона будет окончена, температура в резервуаре станет максимально высокой, а сам он — переполнен максимальным количеством информации. Следовательно, между энергией и информацией есть какая-то связь.


Именно это имел в виду Максвелл, когда воображал своего демона. Мера информации связана с энергетическим обменом. Чем больше информации, тем больше энергии. И наоборот. Чтобы описать систему с высокой температурой (т.е. там, где молекулы движутся очень быстро), нужно создать много информации. Описание системы, содержащей мало энергии, требует минимального количества информации. В любом случае получается, что информация — это такая же фундаментальная сущность, как и энергия.


Максвелл был очень продуктивным учёным. Сегодня он больше известен своими фундаментальными работами по классической электродинамике. На разработку теории информации, где он мог достичь не меньших высот, вероятно, просто не хватило времени. Однако вывод о глубокой взаимосвязи информации и энергии — первый важный шаг в понимании истинной природы информации — не был забыт.

Демон Лошмидта и «больцмановский мозг»

Через девять лет после «демона Максвелла» мир побеспокоил «демон Лошмидта». Случилось это при следующих обстоятельствах.


Выдающийся учёный, профессор математики Людвиг Больцман (Ludwig Boltzmann) в 1872 году опубликовал свою знаменитую H-теорему. Её суть сводилась к тому, что в любой замкнутой системе со временем энтропия (неупорядоченность) возрастает и достигает максимума в состоянии равновесия. Строго говоря, теорема относилась к термодинамическим системам, т.е. описывала поведение материи и энергии на макро-уровне (например, объём любого газа или жидкости). Взаимодействие между элементами системы на микро-уровне (между атомами и молекулами газа или жидкости) не учитывалось. Это допущение было обозначено как гипотеза молекулярного хаоса2. Такое же предположение сделал Максвелл, когда придумывал своего демона.


Больцман обоснованно полагал, что вероятность того, что термодинамическая система будет вести себя так, как будто в неё вселился демон Максвелла, крайне мала. Поэтому его H-теорема вполне могла претендовать на некий универсальный закон Природы — закон возрастания энтропии3. Позже была предложена формула для этого закона:


S = k × logP


(здесь S — энтропия системы, k — постоянная Больцмана, P — вероятность термодинамического состояния системы).


Публикация вызвала бурные споры в научном сообществе. Физик Иоганн Лошмидт (Johann Loschmidt) в 1876 году заметил: что же получается — на макро-уровне одни законы Природы, а на микро-уровне — другие? Пренебрегать взаимодействием между частицами системы нельзя! Процессы движения материи и энергии должны быть одинаковы на любом уровне наблюдения, и, что ещё важнее, они должны быть обратимыми23.

В термодинамической системе, описанной Больцманом, молекулы, сталкиваясь и передавая друг другу энергию, могут это делать так, что их неупорядоченность будет убывать. Т.е. вместо того, чтобы равномерно распределиться в полном беспорядке, они возьмут и выстроятся, например, в форме конуса. Почему? Потому что могут. Потому что существует, опять-таки ничтожно малая вероятность такого развития событий. И тогда «универсальный» закон возрастания энтропии будет нарушен. Гипотетическое существо, которое могло бы учинить сие безобразие, назвали «демоном Лошмидта».


Парадоксы множились, а удовлетворительного их объяснения не находилось. Больцман попросту отмахнулся от критики. Ему приходилось отражать атаки и на других научных фронтах.


Великий французский математик Жюль Анри Пуанкаре (Jules Henri Poincare) в 1890 году сформулировал теорему о возвращении. Одним из её следствий был вывод о том, что в закрытой системе через очень большой промежуток времени молекулы газа, находившиеся вначале в упорядоченном состоянии, а потом (согласно Второму началу термодинамики) — в хаотическом состоянии, в итоге снова выстроятся в упорядоченную структуру.


Другой великий математик Эрнст Цермело (Ernst Zermelo), опираясь на эту теорему, предположил, что энтропия в замкнутой системе подчинена периодическому закону33. В таком случае Второе начало термодинамики — универсальное правило для всего и вся, в т.ч. и для Вселенной. Получалось, что Клаузиус был прав: нас всех неминуемо ждёт глобальная «тепловая смерть».


Людвигу Больцману крайне не нравилась идея монотонного дрейфа к всеобщему термодинамическому армагеддону. Но, с другой стороны, сам он был автором «универсального» закона возрастания энтропии. «Демон Лошмидта», безусловно, тревожил его.


Учёный выдвинул альтернативную концепцию. Он, как и все в то время, разделял мнение, что обратимость природных процессов — непреложный закон (на что указал Лошмидт, критикуя его H-теорему). Но, если большинство учёных считали, что вся Вселенная катится к естественному и закономерному концу, то Больцман предположил, что конец уже наступил.


Вселенная мертва: она находится в состоянии термодинамического равновесия. В текущем состоянии, утверждал Больцман, система мироздания обладает в среднем очень высоким уровнем энтропии. А мелкие островки упорядоченности (например, планета «Земля») — просто-напросто случайность. Жизнь — незначительная в масштабе Вселенной флуктуация, которая компенсируется где-то в другом месте. Где энтропия выше среднего. У нас — Порядок и «нормальное» течение времени. А там — наоборот: Хаос и стрела времени, обращённая вспять.


Если такая картина миропорядка покажется вам чересчур… экстравагантной, то надо сказать, что примерно то же представление о Вселенной имели, например, Макс Планк и Альберт Эйнштейн. Почему? Потому что концепция многое объясняла.

Космологическая теория Больцмана преследовала важную цель. Не опровергая, ставшее почти священным, Второе начало термодинамики, учесть неудобные статистические вероятности, неизбежно возникающие в такой сложной динамической системе, как Вселенная.


Замысловатая концепция Больцмана не могла не породить очередной парадокс.


В XX веке большинство физиков пришло к мнению, что пространство Вселенной евклидово, т.е. имеет нулевую кривизну. Переводя на человеческий язык, это означает, что расширение Вселенной будет продолжаться бесконечно, постоянно при этом замедляясь. Короче говоря, Вселенная будет существовать вечно.

«Вечно» — это как-то очень долго, не так ли? За этот период времени, согласно интерпретации Больцмана, может произойти бесконечное число флуктуаций. Включая разумную жизнь. Такой объект полуиронично назвали «больцмановский мозг» (boltzmann brain) 12.

Если мы с вами решим прогуляться по вечной Вселенной, то постоянно будем натыкаться на плавающие повсюду «больцмановские мозги», поглядывающие на нас свысока. Ведь мы — продукт нудной эволюции и единственные в своём роде (этакие «белые вороны»), а они — результат бессчетного числа случайностей (по их мнению, закономерностей) и их много. Уверен, «супер-мозги» непременно устроили бы нам серьёзную взбучку.


Сегодня благодаря достижениям квантовой физики и солидному багажу научных фактов противоречивые концепции прошлого, казалось бы, забыты. Однако для становления научного понимания информации идеи Людвига Больцмана имели огромное значение.


Формула Больцмана, абсолютно верная для описания поведения молекул газа или жидкости, но всё же не абсолютный закон всего — это черновой набросок формулы вычисления информации. Основная мысль здесь: связать степень упорядоченности системы со статистической вероятностью обнаружения её элементов. Идею подхватили другие учёные: Джозайя Гиббс (1902 год) и Макс Планк (1925 год), опубликовавшие работы, в которых догадка Больцмана обрела строгую математическую форму8,18.


Для того, чтобы сделать логический переход — от термодинамики к информационному обмену — надо было вообразить, что частица является не только носителем энергии, но и информации. Такой шаг был сделан создателями математической теории информации полвека спустя.


«Демон Лошмидта», спор Больцмана и Цермело, заострил внимание других математиков на проблеме статистической меры информации. Заставил размышлять — при каких условиях сохраняется смысл информации, а в каких — наступает информационный хаос?

Борелевская обезьяна

Эмиль Борель (Emile Borel) — блестящий учёный, основные труды которого посвящены проблеме меры в математике и теории вероятностей. Он решил разобраться, какие факты, с т. зр. математики, можно считать возможными и какие — иллюзорными. Его интерес был не только академическим, но и вполне практическим (Борель занимался политикой). Когда, например, следует учитывать мнение людей по тому или иному вопросу, а когда этим можно пренебречь.


Борель полагал, что существует настолько маловероятные события, что со всей категоричностью их можно назвать невозможными. В качестве одного из примеров таких событий он в 1913 году предложил т.н. «дактилографическое чудо»10.


Допустим, обезьяна оказалась за пишущей машинкой. Она начинает в беспорядке ударять по клавишам устройства, и на белом листе бумаги появляется некая последовательность знаков. Возможно ли, что когда-нибудь обезьяна напечатает что-нибудь стоящее? Научное или литературное произведение? Например, текст трагедии Уильяма Шекспира «Гамлет»?


Возможно. Хотя вероятность данного события чрезвычайно мала.


Пример с борелевской обезьяной растиражирован во многих художественных и научных публикациях, и я не буду утомлять читателя собственными подсчётами. Сошлюсь на профессора Массачусетского технологического института Сета Ллойда (Seth Lloyd). В своей книге «Программирование Вселенной» (Programming the Universe, 2006 год) он рассказывает — чтобы «дактилографическое чудо» произошло, необходимо выполнение ряда условий. Во-первых, обезьян должно быть 1018 штук. Во-вторых, их нужно тщательно подготовить: скорость печатания должна быть не менее 10 букв в секунду. В-третьих, период деятельности трудолюбивых обезьян-машинисток должен составить чуть больше 30 миллиардов лет (напомню, что уточнённая к настоящему продолжительность существования Вселенной составляет около 13,5 миллиардов лет). Это без учёта времени, которое им следует выделить на заслуженное поедание бананов и сон. Но даже в случае успешной реализации перечисленных условий, всё, что смогут напечатать обезьяны (точнее говоря — только одна из всех), будут слова: «Гамлет. Акт I. Сцена 1».


Пример, приведённый Борелем, можно с легкостью интерпретировать неправильно. Не увидев истинной предпосылки, сделать поспешные выводы.


Кажется, что самоотверженный труд обезьян показывает нам, насколько сложна Вселенная, жизнь, человеческий разум, и чтобы создать такую сложность, нужна, как минимум, такая же сложная структура.

Отсюда два традиционных умозаключения:

1. Идеалистического характера: здесь потрудился Сверх-Разум (бог, зелёные человечки и т.д.).

2. Материалистического свойства: всё сущее — результат случайной флуктуации (космологическая концепция Больцмана).


Оба ответа не верны. Потому что ошибочна начальная предпосылка. Механизм создания Вселенной — не пишущая машинка. Он одновременно проще и сложнее. И более напоминает компьютер. Простое устройство, способное делать сложные вещи. А с чем работает компьютер? Он работает с информацией.


В таком случае «дактилографическое чудо» всего лишь демонстрирует неэффективный способ переработки информации.


Борель показал ничтожную вероятность некоторых событий в реальной жизни. Ту же мысль он пояснял, рассуждая о неограниченном информационном запасе в алфавитных разложениях. Любой алфавит — набор знаков — содержит потенциально огромное количество информации14. Ряды знаков, напечатанных обезьянами-машинистками, практически бесконечны. В груде бесполезных текстов (превышающих объём известной нам Вселенной) есть только крупица смысла. Ради этой капли организованной информации десятки миллиардов лет трудятся квинтиллион героических обезьян.


Можно ли облегчить их работу? Как быть с кипами бумажных листов, содержащих абракадабру вместо бессмертных строчек Шекспира? Как отделить полезное от бесполезного? Можно ли не эмпирически, не «на глазок», а математически описать меру информации, имеющей смысл?


Как видим, размышление о борелевской обезьяне вплотную подводит к законам информационного обмена. Ещё немного, и они были сформулированы.

Частота Найквиста и формула Хартли

История открытий в области теории информации удивительно напоминает эволюцию взглядов на происхождение человека. Как известно, сначала доминировала идеалистическая точка зрения, затем — материалистическое понимание. Применительно к динамике осмысления информации заметно, что вслед за блужданием в почти мистическом тумане («демоны» и «супер-мозги») наступил «естественно-научный» (борелевская обезьяна), а затем и строго научный этап4. Пришло время для прояснения объективных закономерностей, выраженных математическими формулами, и создания полезных устройств.


Замечательный инженер, прекрасно разбиравшийся в математике, Гарри Найквист (Harry Nyquist) в середине 20х гг. прошлого века опубликовал ряд специальных работ, посвященных проблемам телеграфной связи. Найквиста интересовало, каким образом можно быстро и точно передавать информацию.

Поскольку потоки информации в естественных (природных) условиях непрерывны, то хорошо бы их разделить на части — отдельные порции. Для этого надо выбрать определённую частоту, которая будет обозначать границы информационных порций. Найквист обнаружил: эта частота должна составлять не более половины частоты работы передающего и принимающего устройства. В противном случае информация может быть искажена или потеряна25,26. Данную величину впоследствии предложено назвать «частотой Найквиста» (Nyquist rate).


Ральф Хартли (Ralph Hartley), не менее талантливый инженер и более сильный математик, в 1928 году представил научную работу, где предложил формулу для количественной оценки информации20.

С первых строк статьи автор призвал очистить понятие информации от психологического содержания. Информация — физическая величина и точка.


Хартли указывал, что во время коммуникации каждый последующий выбор символа в цепочке делает сообщение более точным. Например, в предложении «Apples are red» первое слово исключает из нашего представления какие-либо другие фрукты («говорю о яблоках»), второе — заостряет внимание на свойствах данной категории фруктов («говорю о свойствах яблок»), третье — накладывает ограничение на мысль о других цветах и оттенках («говорю о красных яблоках»). Таким образом, чтобы высказывание обрело смысл, который мы хотим передать, надо сделать три последовательных шага. Взять первое слово, затем — второе и потом — третье. Если использовать только одно слово или расставить все слова в неправильном порядке, смысл исказится. Алгоритм нарушать нельзя.


Это общее рассуждение. Можно ли к этой логике применить математику? Хартли посчитал, что можно. Количество информации (мера Хартли) — это число последовательных шагов, которое нужно предпринять, чтобы сообщение обрело нужный смысл:


I = log2N


(здесь I — количество информации, N — количество всех возможных комбинаций).


Под «всеми возможными комбинациями» в приведённом выше примере понимается сочетание слов apples, are, red в любом порядке и в любом долевом количестве. Т.е. сообщение может быть таким: red are apples. Или: apples apples apples. Число возможных комбинаций — 27. И только одно из них обладает тем смыслом, который мы хотим передать. Напоминает творчество борелевских обезьян, не так ли?


Сыграем в игру. Она похожа на игру «да-нет» (вариант — «съедобное-несъедобное»), когда продвигаешься к ответу, отсекая лишние варианты.


У нас есть три слова (are, red, apples). Это заданная длина сообщения. Нам нужно найти фразу, имеющую смысл. Сделаем допущение: мы немного разбираемся в английском языке, и знаем, что сначала должно стоять подлежащее, затем — сказуемое, и замыкает фразу определение. И ещё одно допущение: фразы с повторяющимися словами не отражают нужный нам смысл.


Итак,


1. убрать варианты, где слова повторяются. Таких 21. Остаётся 6;

2. убрать варианты, где первое слово не apples. Таких 4. Остаётся 2;

3. убрать вариант, где второе слово не are. Остаётся один вариант.


Сравним с результатом вычислений по формуле Хартли. I = logN = log27, т.е. округленно 4,8 единиц информации. Или почти пять последовательных операций для преобразования информации из абракадабры в имеющую смысл. Но в нашей игре «да-нет» нам для этого понадобилось всего три шага. Формула Хартли неточна?


Да, это так. Но это не значит, что идея ошибочна. Напомню, что в примере со словами мы сделали несколько допущений, облегчив себе поиск истины.


Возьмём числа (с ними всегда проще и понятнее, чем с буквами и словами) и снова подвергнем формулу проверке.


Допустим, некто загадал число от 1 до 100. Я должен его угадать, использовав минимальное количество вопросов. Согласно формуле Хартли: I = logN = log100, т.е. примерно 6,6 шагов-вопросов мне понадобится. Округлим до 7.


Итак,


1. число больше 50? Ответ: нет.

2. число больше 25? Ответ: нет.

3. число больше 12? Ответ: нет.

4. число больше 6? Ответ: нет.

5. число больше 3? Ответ: да.

6. число больше 5? Ответ: нет.

7. это число 5? Ответ: нет. Значит, загаданное число: 4.


Теоретическое вычисление и практический результат совпали. Формула Хартли доказала свою состоятельность.


Надеюсь, читатель обратил внимание на то, что формула Хартли удивительно напоминает формулу Больцмана для определения величины энтропии термодинамической системы. Это не случайно.

Смысл меры Хартли состоит в том, что она отражает затраты, которые необходимо предпринять, чтобы перевести информацию из неупорядоченной в упорядоченную. И не просто затраты, а затраты минимальные.


И в примере с яблоками, и в примере с числами мы могли бы просто перебирать варианты. В первом случае нам понадобилось бы 27, во втором — 100 шагов (представьте, сколько бы сил и времени занял поиск текста «Гамлета» в творческой куче, которую сотворили обезьяны-машинистки!).

Мы поступили по-другому. Оказалось, что для любой информации есть короткий путь измерения её смысла или ценности, какой бы объёмной они ни была. У всякой информации есть цена. Формула Хартли вычисляет её.


По сути, теоретические работы Найквиста и Хартли — начала информационной теории. Информация, «очищенная от психологических факторов», становится физическим явлением, для которого впервые предложен математический способ измерения.

Машина Тьюринга

Широкой публике гениальный математик Алан Тьюринг (Alan Turing) известен, вероятно, как человек, разгадавший шифр «Энигмы»21. Благодаря чему цивилизованный мир победил нацистов. Если даже это и правда, то не вся. Главная заслуга Алана Тьюринга перед человечеством состоит в другом. В своих работах он описал то, что сегодня мы называем компьютером.


В год, когда Ральф Хартли предложил свою формулу для вычисления меры информации, великий математик Давид Гильберт (David Hilbert) сформулировал проблему разрешения (Entscheidungsproblem). Её суть сводится к тому, что у любой задачи (которую можно выразить с помощью букв или цифр) должен существовать алгоритм (порядок шагов для её решения). Если алгоритма нет (никто не может придумать), то задача не является разрешимой. Однако это не означает, что задача не может быть решена в принципе11.


Поясним сказанное на примере. Возьмём два числа: 25 и 100. Каков их наибольший общий делитель? Пойдём не интуитивно, а строго математически. От большего числа будем отнимать меньшее. В результате трёх последовательных вычитаний получим число, которое соответствует наименьшему числу, выбранному изначально (25). Тогда можно сказать, что наибольший общий делитель для 100 и 25 есть число 25. Или: 25 — наибольшая общая мера выбранных чисел. Принято говорить, что 100 и 25 — соизмеримые величины.


Приведённый порядок вычисления — известный ещё со времен Евклида (Euclid) алгоритм для поиска наибольшего общего делителя. Но что, если существуют задачи, для которых алгоритм указать нельзя?


Вообразим два других числа. Очень больших. Длиною в миллиарды миллиардов знаков. Попробуем найти их наибольший общий делитель. (Представляю, как вы чертыхаетесь).


Ну, хорошо — предоставим это компьютеру. Пусть попотеет. Сможет ли он выполнить порученную работу? Допустим, что сможет. Возникает вопрос: сколько времени это займёт? Ответ: неизвестно.


Это так называемая «проблема остановки». Мы не знаем, как долго будет работать вычислитель (человек или машина) над решением некоторых (математически сложных) проблем. Другими словами, мы не можем для них предложить алгоритм — порядок шагов, которые нужно предпринять, чтобы получить точный ответ.


В 1931 году математик Курт Гёдель (Kurt Gödel) доказал, что во всякой сложной (с т. зр. логики и математики) умозрительной системе есть недоказуемые утверждения9. Т.е. они содержат такие величины, для которых невозможно придумать алгоритм. Это невычислимые величины.

При этом теория может быть верной. И величину можно вычислить в принципе. Но указать алгоритм вычисления нельзя. Способ Евклида для очень больших чисел работает плохо. Не исключено, что результата придётся ждать вечность.


Все эти математические ухищрения кажутся играми разума. Однако, критерий вычислимости (или, как говорят математики, алгоритмической неразрешимости) крайне важен в обычной жизни. Его существование позволяет метеорологам сохранять лицо и надёжно защищать персональные данные7.


Алан Тьюринг много размышлял над точным определением понятия «алгоритм». Ведь на проблемы, поставленные Гильбертом и Гёделем, можно посмотреть под другим углом6. Что такое вообще «алгоритм»? Можно ли его точно описать? И какие задачи можно решить с его помощью?


В 1936 году Тьюринг в работе «О вычислимых величинах применительно к проблеме разрешения» (On Computable Numbers, with an Application to the Entscheidungsproblem) описал универсальное вычислительное устройство (universal computing machine) 31. Подробная схема работы этого гипотетического устройства есть во многих книгах по математике13. Я расскажу о сути.


Допустим, вы располагаете какой-либо информацией. Её можно представить в форме последовательности знаков (букв или цифр). Вам нужно преобразовать информацию — что-то вычислить или сделать так, чтобы эту информацию было удобно передать. Тьюринг показал, что, получив от нас алгоритм (или, выражаясь современным языком, «компьютерную программу»), его устройство сделает эту работу.

Например, укажем универсальному вычислительному устройству, как переводить буквы английского алфавита в числа в двоичной системе счисления (напишем команды «Переведи a в 110 0001», «Переведи p в 111 0000» и т.д.). Т.е. дадим машине алгоритм. Если на входе у нас слово apples, то на выходе устройство выдаст: 110 0001_111 0000_111 0000_110 1100_110 0101_111 0011.


Теоретически существует алгоритм для любой задачи, какую только мы способны вообразить. Перемножить 100-значные числа. Предсказать завтрашнюю погоду. Выиграть в рулетку.


Однако «способны» не значит «можем».


То, что может, и есть «машина Тьюринга» (Turing machine). Абстрактная математическая модель, описывающая, тем не менее, реальный способ отделить вычислимость от невычислимости.


Позже был сформулирован тезис (принцип) Тьюринга-Чёрча (Church-Turing thesis or principle): всякая вычислимая функция вычислима машиной Тьюринга. Иначе говоря: если для определенной задачи можно создать алгоритм, по которому машина Тьюринга будет работать, то задача выполнима17.


Последствия конструирования схемы универсального компьютера были огромны. Математики получили точное представление об алгоритме как об универсальном способе преобразования информации. Инженеры могли перейти к созданию практических устройств, способных решить любую вычислительную задачу. А машины, пользуясь единым языком, могли бы не только обрабатывать данные, но и «общаться» между собой. Т.е. обмениваться информацией.

Архитектура фон Неймана

Джон фон Нейман (John von Neumann) — один из крупнейших математиков XX века. К его достижениям, например, принадлежит строгая математическая формулировка принципа неопределённости — базового тезиса квантовой теории. Формулировки Вернера Гейзенберга (Werner Heisenberg) и Эрвина Шрёдингера (Erwin Schrödinger) — гуру квантовой механики — стали частными случаями интерпретации фон Неймана24.


Если Тьюринг подробно описал, что такое компьютер, то фон Нейман придумал, как именно он должен работать. Он предложил законы, по которым должно существовать современное вычислительное устройство.


В 1946 году в небольшой брошюре «Предварительное рассмотрение логической конструкции электронного вычислительного устройства» (Preliminary Discussion of the Logical Design of an Electronic Computing Instrument), написанной совместно Артуром Бёрксом (Arthur Burks), Германом Голдстайном (Herman Goldstine) и Джоном фон Нейманом, были изложены принципы компьютерной архитектуры (или, как говорили тогда, машинной организации) 15:

1. «Языком» компьютера является двоичная система счисления (0 и 1).

2. Компьютер работает по программе — алгоритму указаний или команд.

3. И команды, и данные хранятся на одних и тех же элементах машины — т.е. информация, записанная в двоичном коде, может использоваться и в качестве указаний, и в качестве памяти для компьютера.

4. Наличие «внутренней классификации» — информация (команды и данные) разбита на единицы, каждая из которых пронумерована и доступна для извлечения в любой момент времени.

5. Команды исполняются строго последовательно — нельзя перейти к следующей команде, пока не выполнена предыдущая.

6. Алгоритм необязательно должен быть линейным — в зависимости от входных данных последовательность выполнения команд может меняться.


Фактически первый электронный цифровой компьютер был сконструирован за несколько месяцев до выхода упомянутой брошюры — в конце 1945 года. Его назвали «ENIAC» (Electronic Numerical Integrator and Computer).


В 1950 году при непосредственном участии фон Неймана группа метеорологов произвела на ENIAC первый успешный численный прогноз погоды. Всего на сутки, и вычисления заняли почти 24 часа, так что практическая польза от такого прогноза оказалась невелика16. Но лиха беда начало.


Летом 1951 году было презентовано новое устройство — IAS-машина или «машина фон Неймана» (учёный возглавлял проект). Размер памяти этого компьютера вмещал 1024 слова. Однако, «машина фон Неймана» работала в 240 раз быстрее, чем ENIAC. Эволюция современных компьютеров началась.


Архитектуру фон Неймана ещё называют «принстонской», поскольку над IAS-машиной учёный и его коллеги трудились в Институте перспективных исследований, расположенном в Принстоне.

Другая группа исследователей и конструкторов под руководством инженера Говарда Эйкена (Howard Aiken) работала в Гарвардском университете. Принципы организации вычислительных устройств, предложенные Эйкеном, называют «гарвардской архитектурой».


Гарвардская архитектура отличается от архитектуры фон Неймана тем, что данные и команды хранятся на разных элементах компьютера. С одной стороны, это увеличивает скорость обработки информации. С другой стороны, требуется больше деталей — резко увеличивается себестоимость устройства.

Поэтому в последующие годы возобладала более простая принстонская архитектура. Большинство современных компьютеров — потомки ENIAC, сконструированного по заветам Джона фон Неймана.


С использованием транзисторов в качестве переключателей вместо электронных ламп и электромеханических реле производство компьютеров значительно удешевилось. Начиная с 1960х гг. электронные вычислительные устройства удостоились наивысшей оценки, какую только способны дать люди вещам. Они стали массовым товаром.

Клод Шеннон и теория информации

Вернёмся немного назад во времени. За 20 лет до того, как Тьюринг придумал концепцию устройства, перерабатывающего информацию, и за 30 лет до того, как фон Нейман обосновал принципы работы этого устройства, в небольшом городке на берегу живописного озера Мичиган родился Клод Элвуд Шеннон (Claude Elwood Shannon).


Застенчивый и любознательный паренёк с детства любил возиться с техникой. Собирал авиамодели и модели радиоуправляемых лодок, чинил радиостанции для жителей провинциального Гейлорда.

Его совсем не занимали вопросы политики или религии. Он был одиночкой, не слишком разговорчивым даже с коллегами по научной работе. По словам жены, Шеннон «спал, когда хотел спать, и часто проводил часы за кухонным столом, обдумывая идеи». Вместе с тем, он постоянно что-то придумывал и изобретал5.


Одним словом, Шеннон был мыслителем-универсалом, виртуозно владевшим математической теорией и применявшим её для решения разнообразных практических вопросов. Причём внешняя оценка его не волновала. Ему просто нравилось думать.


С 1940 по 1941 год Клод Шеннон работал в принстонском Институте перспективных исследований (Institute for Advanced Study, сокр. IAS), где встречался и беседовал с Джоном фон Нейманом. Именно он, к тому времени уже маститый профессор, посоветовал молодому аспиранту рассмотреть понятие энтропии применительно к информации.

В те годы кафедру Массачусетского технологического института (Massachusetts Institute of Technology, сокр. MIT) возглавлял Норберт Винер, уже снискавший в научном мире авторитет благодаря работам по теории вероятностей, статистике, теории чисел и др. Винер сформулировал понятие о новой науке, рассматривающий информационный обмен в сложных системах, — кибернетике. В 1941 году Шеннон защитил докторскую диссертацию в MIT и позже, конечно, внимательно следил за работами Винера, где рассматривались вопросы движения информации32.

В 1943 в США прилетел Алан Тьюринг, чтобы обменяться с союзниками наработками в деле расшифровки немецких военных кодов. Он встретился с Шенноном и, в частности, показал свою работу, посвященную универсальной машине.

Спустя три года впервые в литературе появляется термин «bit» (сокращение от англ. binary digit) как единица измерения информации — в научный обиход его ввёл математик Джон Тьюки (John Tukey).


Вот краткая хронология событий, предшествовавших появлению в 1948 году знаменитой статьи Клода Шеннона «Математическая теория связи» (A Mathematical Theory of Communication) 27,29. Усилия многих учёных (в основном — математиков), иногда действовавших совместно, иногда конкурировавших друг с другом, привели к рождению того, что мы называем теорией информации. Без всякого преувеличения этот факт можно сравнить с появлением теории эволюции Дарвина и общей теорией относительности Эйнштейна.


До этой работы об информационном обмене рассуждали исключительно с утилитарных позиций. Считалось, например, что передача информации полностью зависит от свойств канала коммуникации. Если канал слишком «шумный», то передать сообщение невозможно. Поэтому надо работать над «информационной проводимостью» линий передачи, учитывая характеристики металлических сплавов и т. д. О свойствах собственно информации почти никто не задумывался.


Шеннон взялся за решение проблемы, сначала рассмотрев общие вопросы. Он ввёл понятие «информационной энтропии», предложив формулу:


H = — (p1log2 p1 + p2log2 p2 + … + pnlog2 pn)


(где H — информационная энтропия, p — вероятность того, что именно данный знак или последовательность знаков будет выбрана, n — количество всех возможных выборов).


Математик высказал гениальную догадку, что информационная энтропия играет центральную роль в теории информации как мера (критерий) информации, выбора и неопределенности.


Формула Шеннона похожа на формулу Хартли, не так ли? Так и есть. Преемственность идей не вызывает никаких сомнений.


Но что означает «минус» в формуле Шеннона? В формуле Больцмана и в формуле Хартли никакого «–» нет. Откуда он взялся?


Простое математическое объяснение заключается в том, что p (вероятность) всегда меньше единицы. Значит, логарифм (в какую степень нужно возвести 2, чтобы получилось p) всегда будет отрицательным числом. Для удобства расчётов информационной энтропии на практике Шеннон ввёл «‒», чтобы полученная формально отрицательная величина превратилась в положительную. Строго говоря, по формуле Шеннона вычисляется модуль информационной энтропии.


Допустим, мы располагаем всего двумя различающимися знаками (a и b) и хотим составить сообщение длиною в десять знаков. Если мы используем в сообщении один знак (пусть это будет b), а другой (a) не используем, то вероятность встретить первый знак — 100% или 1,0, а второй знак — 0% или 0,0. Тогда сообщение, включающее знак a, не существует (количество информации и информационная энтропия для сообщения со знаком a равны нулю). Есть только ряд: bbbbbbbbbb.


Мы решили разнообразить однородную последовательность: появляется знак a. Вероятность встретить его в нашем сообщении увеличивается. Скажем, возьмём семь b и три a: вероятность встретить a составит 0,3. Одновременно увеличится количество информации: с помощью двух знаков, очевидно, можно передать больше смысла. И также увеличится энтропия сообщения: количество комбинаций из a и b будет нарастать. В какой-то момент их станет максимальное число. Когда это произойдёт? Тогда, когда мы используем пять a и пять b. Т.е. при условии, что вероятность встретить a составит 0,5.

Действительно, располагая равным количеством разных знаков и комбинируя их в любом порядке, мы можем получить наибольший набор последовательностей. Неупорядоченность текста максимальна (представьте обезьян-машинисток на пике творческого аврала).


Пойдём дальше. Начнём использовать знак a чаще, чем b. Вероятность возрастает, число a увеличивается, но энтропия уменьшается. Почему? Потому что, располагая, например, семью a и тремя b, мы можем составить меньше комбинаций — следовательно, меньше смысла, зато он становится более определенным. Информация упорядочивается.


Наконец, когда текст состоит из одних a (вероятность встретить её в сообщении равна 1,0), смысл может только один — никаких кривотолков и отклонений. «aaaaaaaaaa» и всё тут. Информационная энтропия снова равна нулю. Но количество информации для сообщения со знаком a максимально (10 из 10 в последовательности).


Клод Шеннон предложил считать информационную энтропию и собственно информацию в битах.


Может показаться, что использование бинарного кода — ненужная сложность. Напротив, это очень удобно.

Когда, например, говорят, что общий информационный объём (абсолютная энтропия) сообщения равен 10 битам, это означает, что существует 1024 возможных комбинаций символов, из которых может быть составлено сообщение. Допустим, чтобы составить какое-либо сообщение, имеющее смысл, нам достаточно информации в количестве 4 бита (фактическая энтропия). Это значит, что всего есть 16 (24) комбинаций, необходимых для того, чтобы собеседники понимали друг друга. Все остальные комбинации символов — бесполезная белиберда.

Как вычислить эту белиберду? Шеннон нашёл простое решение: из абсолютной энтропии надо вычесть фактическую. Это и будет избыточностью (redundancy) данного сообщения. Таким образом, математик предложил объяснение буквенно-фонетической избыточности, которую мы обсудим в следующей главе.


Исследования Гарри Найквиста, обосновывающие порционную (дискретную) обработку информации, получили продолжение в работах Клода Шеннона и были обобщены им в теорему дискретизации (sampling theorem). Идее о том, что любую информацию из непрерывного потока можно превратить в дискретные (например, цифровые) сигналы, а потом — восстановить обратно, Шеннон придал строгую математическую форму28.


Процедура цифровой обработки сигналов (digital signal processing), ставшая в наши дни рутинной, целиком подчинена теореме дискретизации. А все системы связи конструируются с учётом положений теории информации.


Идеи Клода Шеннона послужили триггером для некоторых научных теорий, включая, например, теорию Колмогрова-Арнольда-Мозера или просто КАМ (Kolmogorov-Arnold-Moser (KAM) theory) — в чём честно признавался один из её авторов19.


Рядовой международный симпозиум, состоявшийся в 1985 году в Брайтоне и посвященный проблемам информационного обмена, не предвещал никаких сюрпризов. Инженеры, программисты, математики собрались обсудить текущие научные вопросы. Но деловой настрой развеялся, когда внезапно на форуме был замечен Клод Шеннон.

Преодолев неприязнь к публичным мероприятиям, создатель теории информации всё-таки появился в профессиональном сообществе. Симпозиум мигом преобразился в его бенефис. Вежливо, но настойчиво расталкивая друг друга, информационщки пробивались к скромной фигуре выдающегося математика. Чтобы взять автограф. Чтобы пообщаться и улыбнуться тому, кто открыл новый путь и сделал по нему первые шаги. Этот путь — научное познание информации.

Математические основы гипотезы существования информационного человека

Меньше, чем за сотню лет, был проделан путь, наполненный парадоксами и гениальными догадками. Венец пути — теория информации как «математическое доказательство» бытия информационного человека.


«Демон Максвелла»: информация — такая же фундаментальная величина, как и энергия.


H-теорема Больцмана: логарифмическая зависимость энтропии от вероятности обнаружения элемента системы.


«Дактилографическое чудо» Бореля: проблема различения полезной и бесполезной информации.


Частота Найквиста: предположение о соотношении полезной информации и шума в канале передачи.


Формула Хартли: мера информации — количество шагов, которые необходимо сделать, чтобы отразить минимальный смысл.


Машина Тьюринга: концепция вычислительного устройства, эффективно перерабатывающего любую информацию в соответствие с алгоритмом.


Архитектура фон Неймана: принципы работы вычислительного устройства, включая двоичный код как систему записи информации.


Математическая теория информации Шеннона: расчёт объёма информации и информационной энтропии, понятие избыточности языковых систем.


Хорошая теория порождает хорошие инструменты. Математическая теория информации выдержала проверку временем. По моему мнению, её прямыми и косвенными следствиями являются:


1. Мы сами и всё вокруг нас — информация.


Всякое сложное явление (природное, социальное) может быть рассмотрено как информационная система или как взаимодействие таких систем.


2. Информацию можно посчитать и организовать.


Всякое количество информации характеризуется степенью упорядоченности, которую можно вычислить.


3. Информацию можно сжать.


В любом объёме информации присутствует избыточность, устранение которой помогает выделить смысл. Чем больше смысла можно вместить в единицу объёма за единицу времени, тем выше скорость передачи информации.


4. Бытие информационных систем сопровождается рождением смысла.


Системообразующим фактором информационной системы является такая переработка информации, при которой она из неупорядоченной формы преобразуется в упорядоченную.


Фундаментальное значение математической теории информации может быть оспорено. Критики не готовы переосмыслить новое содержание термина «информация», которое следует из предложенного здесь математического объяснения. Нелегко отказаться от привычки думать по-старому. Как приучили школьные учителя, как вещают маститые эксперты и модные публицисты.


Ограниченное толкование информации может и должно быть преодолено. «Всё проходит, и это пройдёт».


Что такое современный мир с точки зрения теории информации? Это мир борелевских обезьян. Мир, в котором вычислительные устройства (компьютеры и люди) рождают не столько новые смыслы, сколько бессмысленные информационные объёмы.


Как перестать быть борелевскими обезьянами? Надо выбросить пишущие машинки и взяться за компьютеры. Но не за те машины, которыми пользуются сейчас, и чьи вычислительные возможности относительно скромны. А за устройства, организованные по принципам, описанным современной наукой. Например, квантовые компьютеры.


Что случится с обезьяной, пересевшей за такое устройство? С его помощью она создаст больше полезной информации и будет обмениваться ею с другими информационными существами. Возникнут предпосылки для качественной трансформации как окружающего мира, так её собственной природы.


Тогда, возможно, она перестанет быть обезьяной и станет кем-то другим.

Глава 3. Благая весть от лингвистов

Другими словами

Есть ли связь между математикой и лингвистикой?


Первая оперирует бесстрастными цифрами и строгими формулами. Кажется, что в мире математики царит гармоничный порядок.

Вторая рассыпается словами, описывающими… другие слова. Причём одни и те же буквенно-фонетические сочетания могут означать разное. Бардак, да и только.


Тем не менее, связь существует.


Во-первых, в наши дни лингвисты тяготеют к математическому описанию своих теорий — рисуют схемы и псевдо-формулы, строят иерархии множеств и т. д. Таково требование времени. Языковеды тоже хотят быть современными.

Во-вторых, цифры и буквы суть знаки. Знаки — внешнее отражение информации. Для информационного устройства/существа нет принципиальной разницы, каким символом пользоваться. У компьютеров — двоичный код, у человека — языковая коммуникация. И то, и другое — система знаков.


Учёные-лингвисты, как и прочие специалисты, исполнены чувства профессионального самолюбия. Они ревниво оберегают свою территорию. С их точки зрения, я — самый заурядный любитель.


Пусть так. Говорят, что недостатки — продолжение наших достоинств. У всех специалистов есть неразрешимая проблема. Они настолько углубляются в свой предмет, что не видит того нового, что происходит в других областях знания. Им некогда. Поэтому, как правило, специалисты не способны к междисциплинарным обобщениям. И всегда отыскивается дилетант, ясно различающий и соринку, и бревно.


В этой главе мы исследуем факты, свидетельствующие о глубокой трансформации знаковых систем. Эти изменения невозможно обратить вспять, а их результат, скорее всего, навсегда преобразит профессиональный облик такой замечательной специальности, как лингвистика.


Вот эти факты:

1. Люди перестают читать буквенные тексты.

2. Люди всё больше предпочитают смотреть картинки и видео.


Что такое буквенный текст? Это средство передачи информации. Или способ записать какой-либо смысл. На протяжении более пяти веков записи ведутся на национальных языках.


В начале XIX века Вильгельм фон Гумбольдт (Wilhelm von Humboldt) изрёк: «Язык — дух нации»4. Иными словами, выдающийся лингвист указал на зависимость типа знаковой системы (национальный язык) от типа социума (национальное государство). Это прямая, нерушимая связь.


В предыдущей главе мы увидели, что избыточность национальных языков — не оборот речи, а математическое понятие. Оно вычислимо.


Но раньше, чем за что-то всерьёз берётся наука, явление подмечается «мастерами художественного слова» — ораторами, писателями, философами. О языковой избыточности было известно ещё в древности24, а в индустриальную эпоху она стала предметом любопытной дискуссии с участием, как её апологетов, так и критиков3,21,40.


В информационную эпоху тональность оценки языковой избыточности поменялась на добродушно-ироничную. Некоторыми проницательными литературными художниками, такими как Станислав Лем (Stanisław Lem), информационная природа языковой избыточности осознавалась вполне ясно14.


Какова связь между языковой избыточностью и двумя фактами, приведенными выше? Полагая людей информационными существами, естественно заключить, что общение между ними чрезвычайно важно. Коммуникация — частный случай информационного обмена. Тогда совершентсвование её средств и форм — насущная задача людей. Решая которую, они извлекают больше полезных смыслов и создают лучшее знание. В этом процессе отказ от неудобных средств передачи информации и переход к эффективным инструментам коммуникации — обычное и неизбежное явление. Если язык, как знаковая система, проявляет обременительную избыточность, значит, надо от него отказаться. И внедрить нечто более удобное.


Итак, мы займемся исследованием этого объяснения на прикладном уровне. А именно — с позиции языкознания.


Для этого потребуется ответить на вопросы:

1. Что такое коммуникация?

2. Что такое язык?

3. Каковы распространенные средства общения?

4. Что происходит с современными средствами общения?

5. Каковы альтернативные средства общения?

6. Каким образом на основе альтернативных средств можно сформировать новый способ коммуникации?

7. В чём состоят основные выводы?


По такому плану построена данная глава. В её финале мы увидим: хорошо ли нам удалось объяснить то, что люди предпочитают смартфоны печатным книгам.


Но прежде — две короткие зарисовки, характеризующие проблему языковой избыточности. У каждой из них будет свой оттенок.

Школьный этюд

Моя старшая дочь учится в обычной школе, в обычном восьмом классе. Она изучает русский, английский и немецкий язык. Родной язык преподается, конечно, более углублённо. Её и других школьников обучают делать всевозможные грамматические разборы: фонетический, морфемный, морфологический, синтаксический, пунктуационный и пр.


На мой вопрос, для чего им всё это, дочь честно ответила, что не знает. Наверняка школьные учителя давали подробные объяснения. Убеждён, что дочка их внимательно слушала (она учится хорошо). Тем не менее, для неё и для меня остаётся непонятным: зачем?


Напрашиваются такие ответы:


— Чтобы грамотно говорить и писать.


А для чего это нужно? Насколько можно судить по друзьям и подругам моей дочери, они не заморачиваются грамматикой в повседневном общении. Я уж не говорю о коммуникации в соцсетях, где правила словоупотребления попросту игнорируются. Возможно, грамотное говорение и письмо — залог общественного успеха? Ну-ка, прислушаемся и присмотримся: насколько грамотны телеведущие, блогеры и звёзды YouTube-каналов?


— Чтобы знать язык, потому что это наша культура, история и т. д.


Что такого есть в культуре, истории, традициях, что нужно трепетно хранить и передавать? Наверное, существует пара исторических фактов, о которых ребёнку нужно знать. Из тех, что, например, характеризуют ошибки, вследствие которых гибли миллионы людей. Об этом полезно помнить. Но какое отношение это имеет к грамматике? Обретёт ли ребёнок счастье, затвердив этимологию этого слова?


— Чтобы чётко выражать свои мысли.


Продолжив логику утверждения, получим: чтобы тебя лучше понимали. Однако, слово — сочетание звуков или буквенных знаков — не самое эффективное средство взаимопонимания. Жест выразительнее, понятнее и экономичнее слова. Сложную мысль удобнее донести схемой, графиком, рисунком.


— Чтобы лучше понимать других.


Это сильный аргумент. Собственно, именно поэтому в коммуникацию был введён алфавит. Со временем, однако, буквенная система стала проблемой. Многообразие слов, понятий, терминов грозит семантическим хаосом (подробнее остановимся на этом позже). Я бы не хотел, чтобы мои дети жили в таком мире.


Попробуем разобраться, действительно ли знание грамматики и прочих лингвистических премудростей помогает нам лучше понимать других людей.


Вот кто-то произнёс слово: нехороший. О чём оно?


Выполнив морфемный и компонентный разбор, получим: хорош — морфема, нехорош — семема, причём не — морфема и сема отрицания одновременно.


Ну, и что? Проблема в том, что, даже выполнив все положенные грамматические процедуры, мы не можем указать точный смысл сообщения.

Основа нехорош отражает не одно, а несколько лексических значений. Нехороший может означать: «плохо исполненный», «изношенный», «злой», «тревожный», «хаотичный», «дурно пахнущий» и ещё много чего. Всё, что мы можем сказать о смысле этого слова: «Ну, уж точно не хороший».


Изучение контекста мало что даёт по-существу. Я могу сказать: «нехороший человек» или «нехороший день». Что имеется в виду? Вы никогда этого не поймёте, если я не захочу посвятить вас в подробности. Употребляя определение «нехороший», можно подразумевать описание внешности, характера, погоды, конфликта и т. д. Комбинация букв прячет смысл, а не проясняет его.


Потренируемся в другом разборе. В грамматическом. Допустим, некто написал: В горах, где царит безжалостный холод, и властвуют ледяные ветра, я быстро ослабел: меня стало знобить — захотелось поскорее добраться до тёплой постели и уснуть сном младенца.


Главный (финитный) глагол здесь — ослабел. Это слово характеризует событие, произошедшее с героем. Таков смысл длинного предложения.


Есть подвох. Если рассмотреть слово ослабел изолированно (как сделали ранее со словом нехороший), то мы снова потеряем уверенность, что поняли всё так, как хотел автор высказывания. Глагол ослабеть толкуется широко. Как ослабел? Физически? Интеллектуально? Духовно? О чём вообще речь?


Возразят: для точной передачи смысла данного глагола служат остальные слова в предложении.


Да! Именно так. В том-то и состоит проявление избыточности фонетического письма. Чтобы правильно передать смысл, как и в случае со словом «нехороший», к существующей комбинации букв мы вынуждены добавлять другие комбинации других букв. Цепочки пояснительных знаков растут, как печатные тексты борелевских обезьян.


Разумеется, можно не следовать строгому синтаксическому алгоритму, а, прочитав предложение, сразу заявить: «Ну, всё понятно. Он заболел». Но ведь это произойдёт не вследствие магического действия закорючек на бумаге. Не нужно путать причину со следствием. Различение смысла — функция нашего мозга. Который попросту привык к буквенно-фонетическому способу коммуникации.


Сколько графических знаков в рассмотренном предложении? Это легко посчитать. Количество слов — 26. Однако графем гораздо больше — 175.


Картинка выразит смысл полнее и точнее. Схематичное изображение человека, лежащего в постели и укутанного одеялом, с полотенцем на голове и градусником в подмышке. Смысл будет ясен. При этом вместо 175 графических символов понадобится всего один.

Математический этюд

Согласно общепринятой в математической теории информации схеме принципиально существует три субъекта информационного обмена:

1. Источник или передатчик (transmitter).

2. Среда или канал (channel) передачи.

3. Получатель или приёмник (receiver) 27.


Ничто не мешает нам представить живых людей в роли этих субъектов, ведь, как мы уже договорились, человек — информационное существо.


Допустим, троица хочет наладить общение. Они располагают развитым голосовым аппаратом, т.е. могут произносить различные звуки, и кистью руки, чтобы рисовать знаки и картинки. Посмотрим, как будет развиваться их коммуникация.


1. От устной речи — к картинкам.


На первом этапе общий объём звуков, которыми пользуются все трое, невелик и составляет, скажем, 20 единиц. Это звуковой запас их устного языка. Из 20 звуков может быть составлено большее количество их сочетаний — слов. Пусть их будет 100. Такое количество запомнить нетрудно.


Заметим, что, пока все трое находятся в зоне слышимости, никаких графических средств передачи информации не требуется. Нет необходимости ни в буквах, ни в картинках.


На этой стадии коммуникации чёткого разделения на субъекты информационного обмена не существует. Каждый является и источником, и получателем информации. Среда передачи у всех общая — воздух. Средство производства — голосовой аппарат. А основное средство восприятия — слух.


Представим, что один из людей по какой-то причине покинул общину. Одному из оставшихся понадобилось передать ушедшему сообщение. Как это сделать?


Кричать во весь голос? Он уже далеко — не услышит. Побежать, разыскать его? Да, но не самому же. Здесь — дела, хозяйство. Поручим передать сообщение третьему: ему всё равно делать нечего. Так дифференцируются источник информации, канал передачи и её получатель.


Звуковое сообщение через посредника благополучно достигнет адресата. Однако с развитием ситуации обнаружится проблема. Интенсивность коммуникации растёт. Количество слов возрастает до 1000. Чем больше слов нужно передать, тем больше придётся потратить на это сил и времени. Источнику — чтобы составить сообщение, посреднику — чтобы воспроизвести его без потерь и искажений.


Тогда приходит простое решение. Слово можно изобразить. Рождается пиктографическое и идеографическое письмо. Чтобы что-то нарисовать или написать, нужно зрение. Оно же необходимо, чтобы различить послание. Средой передачи становится свет (электромагнитная волна). А средством производства и восприятия — зрение. Носителем информации может служить любой пригодный для картинки материал: глина, древесная кора, бумага.


Поскольку рисунок способен вместить несколько смыслов, то изображений, которыми пользуется наша троица, меньше, чем слов. Требуется всего 100 картинок, чтобы передать 1000 слов. Таким образом, как и в самом начале, запомнить нужно только сотню оригинальных комбинаций. Разница в том, что теперь они не звуковые, а графические.


Итак, сухой остаток данного этапа:

Звуки — 20.

Буквы — 0.

Слова — 1000.

Картинки — 100.


2. От картинок — к алфавиту.


На предыдущем этапе главным способом коммуникации стала графика. Она остаётся ведущей и сейчас. Но её применение усовершенствуется. Почему?


Потому что интенсивность информационного обмена продолжает нарастать. В словарном наборе — уже 10000 слов.


Что делать? Рост числа картинок вступает в противоречие с ресурсом, который готов выделить мозг для запоминания. Хранить в памяти тысячу картинок, каждая из которых отражает сложный смысл, непрактично. Это неизбежно сопровождается ошибками в передаче сведений.


Возникает идея алфавита. Алфавит — не культурно-эволюционное завоевание, а чисто математическое решение проблемы. Присвоим каждому из двадцати звуков определенный графический символ. Назовём его буквой. Их сочетания будут составлять все известные и ещё неизвестные комбинации звуков — слова. Сколько комбинаций? Простой подсчёт показывает — более 1026 (!).


От пиктографического и идеографического письма наша троица переходит к буквенно-фонетической коммуникации. При этом технология носителя информации также совершенствуется: появляется машинное книгопечатание.


Количество потенциальных письменных слов практически неограниченно. Но штука в том, что все их помнить не надо. Нужно запомнить только 20 букв алфавита и правила их сочетания.


Картинки утрачивают свою универсальную коммуникационную роль. Они становятся исключительно художественным средством.


Так что:

Звуки — 20.

Буквы — 20.

Слова — 10000.

Картинки — 0.


3. От алфавита — к?


Количество слов — буквенно-фонетических комбинаций — увеличилось до 1000000. Разумеется, никто не использует все доступные слова. Но проблема в том, что словарный запас одного отличается от другого. И даже те слова, которые все трое произносят и пишут одинаково, толкуются ими по-разному.


Основным средством производства и восприятия информации остаётся зрение. Но скорость информационного обмена растёт. Ведь освоены новые способы электромагнитной передачи: телеграф, телефон, спутниковая связь. При этом печатные книги, составленные из чудовищно огромного количества слов, по-прежнему в ходу. Восприятие отстаёт от скорости передачи сведений.


Как так вышло? Откуда этот парадокс? Люди создали колоссальное количество информации и обмениваются её с космической скоростью, а взаимопонимание ухудшается?


Объяснение даёт математическая теория информации.


Применим формулу Хартли (см. главу 2). На втором этапе было 10000 слов (I = log2N = log210000 ~ 13,3), на третьем этапе стало 1000000 слов (I = log2N = log21000000 ~ 20,0). Значит, чтобы добраться до смысла передаваемых сообщений, людям приходится прилагать почти вдвое больше усилий.


Вспомним об информационной энтропии в понимании Шеннона. Частоты употребления букв и звуков в 20-символьном языке не изменились, значит, величина языковой избыточности прежняя. Но удлинились цепочки знаков. Следовательно, бессмыслица тоже увеличилась.


В сухом остатке:

Звуки — 20.

Буквы — 20.

Слова — 1000000.

Картинки –?


Как нашей троице помочь повысить эффективность коммуникации? Очевидно, что нужно сократить количество смысловых комбинаций. С математической точки зрения для этого существуют только два решения:

1. Уменьшить количество звуков и соответствующих букв.

2. Перейти от буквенно-фонетического способа к идеографическому, т.е. снова сделать картинку главным инструментом передачи информации.


Здравый смысл лингвиста (и большинства людей, которым лингвисты транслируют свои теории) подсказывает, что второй путь — это деградация.


Я полагаю, это единственный выход.

О коммуникации

Чтобы двигаться дальше, нам не обойтись без ясного понимания коммуникации. Тем более что термин употреблялся уже не раз.


Информационный обмен — фундаментальное явление бытия. Его субъектами может быть что угодно — атомы, галактики, Вселенная. Если субъектами информационного обмена становятся люди, то между ними он принимает форму коммуникации. Традиционно выделяют две её разновидности:

1. Невербальная (производятся запахи, позы, жесты, мимические гримасы, изменения дистанции, смещение направления взгляда и др.).

2. Вербальная (производятся звуки, т.е. собственно речь) 2.


Для чего человеку речь? Как она возникла и почему усложнилась?


Антропологи объясняют так. Группой выжить легче, чем поодиночке. Сплоченность группы зависит от степени коммуникации между её членами. Обмен звуковыми сигналами — простейший способ общения у многих животных. Он был и у австралопитеков. Дальше — естественный отбор. У наших предков звуковой обмен был развит лучше, поэтому было больше шансов выжить и передать полезный признак (голосовой аппарат) потомкам15,16,32.


Некоторые лингвисты склонны преувеличивать значение звуковой коммуникации. Что не удивительно, ведь буквенно-фонетические комбинации — их хлеб. Оставаясь на почве реальных фактов, следует подчеркнуть: главное в коммуникации — мозг, а не речь сама по себе6.


Следовательно, история коммуникации есть история человеческого мозга. Экспертиза генетического материала останков древних гоминидов позволяет утверждать: H.sapiens с его уникальным мозгом возник около 150—200 тысяч лет назад. Вероятно, какое-то время (века? десятки веков?) сосуществовали две ветви нашего вида. Неандертальцы и кроманьонцы. И те, и другие имели большой головной мозг. Первые были физически крепче, выносливее. Но вторые оказались умнее. Судя по всему, они обладали более продвинутой коммуникацией. И попросту съели конкурентов. В прямом и переносном смысле7,41.


Поскольку подавляющее большинство специалистов по антропогенезу уверенно говорят о принципиальной схожести мозга кроманьонцев и человека, живущего в наши дни, можно предположить следующее. У людей, существовавших 40 тысяч лет назад, были те же мозговые функции, что и у нас. А именно: мышление, память, воображение, сложные эмоции и, конечно, речь. Самое любопытное заключается в том, что эти функции, как в совокупности, так и по отдельности, — избыточны.


Так что, речь — следствие избыточности человеческого мозга.


Приведённое выше разделение коммуникации на невербальную и вербальную целиком основано на идее прогресса. Мол, сначала из нечленораздельного мычания возникла устная речь, одновременно или немного погодя — внутренняя речь, и, наконец, появляется письменная речь, которая преподносится как наивысшее эволюционное достижение человека в коммуникации. Из этого следует характеристика невербального общения, включая обмен картинками, как регрессивного и даже ущербного. Такая оценка далеко не нова20.


Это ошибка.


Существуют убедительные доводы в пользу другого объяснения. Не вербальный диалог, а внутренний монолог является наиболее поздним эволюционным приобретением. Тогда последовательность развития речи иная: устная — письменная — внутренняя.


Объёмы информации, перерабатываемые мозгом, растут на протяжении всей истории человечества. Поэтому поначалу достаточно было обмениваться звуками (внешняя устная речь). Затем потребовалось вводить знаки — пиктограммы, идеограммы, буквы (расширение внешней речи — письменность). Теперь мы имеем дело с множеством смыслов, которые надо не только быстро передавать, но и оперативно перерабатывать (совершенствование внутренней речи — поиск более ёмких форм коммуникации).


Такое объяснение согласуется с положением об избыточности мозга и тезисом об увеличении интенсивности информационного обмена.


Если широкий функционал клеток мозга существует уже, по крайней мере, 40 тысяч лет, то вопрос формы коммуникации вторичен. Буквы, картинки — какая разница? Древнейшая из существующих национальных цивилизаций, китайская, до сих пор использует графические символы, обозначающие и звуки, и смысл.


Таким образом, коммуникация определяется доступным нам средством производства информации, а его выбор — насущной потребностью в переработке извлекаемых сведений. В таком случае этапы развития человеческого общения выглядят так:

1. Фонокоммуникация (средство производства — голосовой аппарат)

2. Фотокоммуникация (средство производства — зрительный аппарат)

3.?


Звук и буква — не единственные инструменты коммуникации. Речь — не самая эффективная форма общения. А что тогда? Что вписать в третьем пункте вместо знака вопроса?

Почему лингвисты ошибаются

Большинство языковедов не согласятся с моим взглядом на коммуникацию. Ведь язык есть буквенно-фонетический способ общения. Который они тщательно изучают всю свою жизнь.


Заблуждение о превосходстве национального языка над прочими формами коммуникации и о том, что он будет всегда, укоренилось глубоко. Истоки этого недоразумения следует искать в истории лингвистики.


Лингвистика как научная дисциплина возникла в индустриальную эпоху1. И унаследовала главные принципы индустриального осмысления реальности, как то: индуктивизм, линейное (географическое) мышление, антропоцентризм, утилитаризм. Однако своим возмужанием языкознание обязано, конечно, Фердинанду де Соссюру (Ferdinand de Saussure).


Полагают, что главная заслуга Соссюра состоит в разграничении категорий языка и речи. В действительности гипотеза учёного была более радикальной. Сопоставив язык и речь, Соссюр сделал вывод, что первое важнее второго23.


Между прочим, Фердинанд де Соссюр аргументировал свой тезис, ссылаясь на некоторые неврологические факты. Но, к сожалению, интерпретировал их неверно.


Соссюр называл язык «наиважнейшей из знаковых систем» и предостерегал от исследования речевых актов в ущерб изучению буквенно-фонетических систем. Таким образом, он дал смысл жизни нескольким поколениям лингвистов. Если язык важнее речи, то на факты, добытые нейронауками можно вообще не заморачиваться.


Тезис Соссюра об объективной природе фонетического языка эволюционировал в концепцию лингвистического детерминизма (linguistic determinism), развитую в 30—40х гг. прошлого века представителями когнитивной лингвистики или дескриптивизма (american structuralism). Концепция постулировала подчинённость когнитивных категорий и поведения человека его языковым конструкциям. Иными словами: как говорим, так думаем и живём.


А с 1957 года берёт начало генеративная лингвистика (generative grammar), где предположение Соссюра о наличии в мозге «языковой способности общего порядка» трансформировалось в идею врожденного грамматического знания26. Её автор — самый влиятельный лингвист второй половины XX века Ноам Чомски (Noam Chomsky).


Даже сейчас, в XXI веке, идея о наличии в нашей голове встроенной языковой схемы тревожит воображение исследователей. Таков, к примеру, лингвист и когнитивный психолог Стивен Пинкер (Steven Pinker). В книге «Язык как инстинкт» (The Language Instinct, 1994 год), он излагает, в сущности, очередную реинкарнацию гипотезы Чомски. С одной стороны, Пинкер совершенно верно критикует лингвистический детерминизм, замечая, что утверждение «мышление и язык — одно и то же» неверно. С другой стороны, лингвист постулирует наличие в мозге каждого человека универсального мыслекода, который переводит мысль в звуки и знаки какого-либо национального языка. По мнению Пинкера, мыслекод подобен протоколу передачи данных в вычислительном устройстве. При этом исследователь никак не разъясняет, почему головной мозг должен функционировать именно как обычный компьютер (цифровой или аналоговый) 19.


Эксперименты, наблюдения, факты опровергли гипотезу Ноама Чомски. Выяснилось: предположение о том, что каждый ребёнок обладает врожденной способностью к формированию правильных грамматических конструкций, не соответствует действительности. Реальность оказалась сложнее30,35,43.


Ошибочное представление об исключительности и ведущей роли буквенно-звуковой коммуникации сформировалось вследствие усиленного внимания к национальным языкам, на которых думали и говорили все выдающиеся лингвисты прошлого.

В буквенно-фонетической коммуникации нет ничего сакрального, основополагающего, врожденного. Нет и не может быть никаких «грамматических генов» и таинственного «мыслекода». Язык — инструмент упорядочивания и передачи информации. Он может меняться, совершенствоваться и даже исчезнуть вовсе29,31.


Сегодня некоторые лингвисты критикуют идеи Соссюра, Чомски, Пинкера. Появляются концепции, в которых решающее значение в усвоении языка придаётся социальным факторам. Такого взгляда на языковые системы держится, например, узуальная теория11,42.


Это внушает оптимизм. Ведь при таком подходе лингвистика всё более раскрывается для фактов, предоставляемых другими науками. Прежде всего, неврологией, нейробиологией и нейрофизиологией.

В целом эти науки демонстрируют, что, хоть речь и мышление являются различными функциями мозга, но действуют сообща. Репертуар их гармоничного ансамбля обширен благодаря интенсивному информационному обмену. А жанровые композиции, которые они исполняют, — лишь малая толика их возможностей.

Галактика МакЛуэна

Не все лингвисты прошлого видели главной целью сбор фактов о разноголосом семействе национальных языков. Были те, кто искал глубоких объяснений. В том числе — чутко реагировавшие на социальные пароксизмы. Первым среди них должен быть назван Герберт Маршалл МакЛуэн (Herbert Marshall McLuhan).


Для нашего обсуждения интересны, прежде всего, размышления МакЛуэна о печатной книге. Она — то самое средство массовой коммуникации (СМК или масс-медиа, mass medium), что доминировало в индустриальную эпоху и что утрачивает это положение в наше время.


Печатная книга — такое же СМК, как радио, телевидение и интернет. Но эти средства появились гораздо позже. Первой технологией массовой коммуникации стало машинное книгопечатание, изобретенное около 1440 года Иоганном Гутенбергом (Johannes Gutenberg) 12,17.


Именно МакЛуэн наиболее полно раскрыл революционную сущность детища Гутенберга и обосновал связь масс-медиа с психофизиологическими особенностями восприятия информации. Ключевым произведением лингвиста в этом контексте является книга «Галактика Гутенберга: становление печатного человека» (The Gutenberg Galaxy: The Making of Typographic Man, 1962 год) 38.


В этой работе МакЛуэн предложил собственную дифференциацию истории:

1. дописьменная эпоха

2. письменная эра

3. эпоха печатного станка (породившая собственно «галактику Гутенберга»)

4. электронный век.


В данной периодизации любопытно то, что электронный век МакЛуэн отсчитывал с 1905 года. Практически все классики теории постиндустриального общества и их современные эпигоны указывают на другое время — середина XX века. Почему?

Потому что ставят во главу угла технологию. Появление персональных компьютеров, развитие телевидения, описание струкутры ДНК и т. д.

МакЛуэн предложил 1905 — год публикации работы Альберта Эйнштейна, посвященной теории относительности. По мнению лингвиста, это точка распада «Галактики Гутенберга» и начало формирования «глобальной деревни» — общества, где для коммуникации утрачивается значение физической дистанции.


Мысль МакЛуэна чрезвычайно глубока. Он обращает внимание на то, что теория Эйнштейна отказывается от привычного индустриальному человеку трёхмерного взгляда на мир (мир Евклидова пространства, по выражению лингвиста) и предлагает вместо этого идею о четырёхмерном пространстве-времени.


Следуя этой логике, МакЛуэн утверждает, что в основе других переходов — от дописьменной эпохи к письменной эре и от кустарной письменности к эпохе печатного станка — также лежали, прежде всего, не технические решения, а идеи. Именно они рождают технологии.


Под идеей МакЛуэн понимал, ни много, ни мало, космологическое объяснение, а его, в свою очередь, связывал с гносеологической методологией, т.е. со способом восприятия и переработки информации.


Автор «Галактики Гутенберга» обосновал принципиальную разницу между текстом, написанным от руки, и текстом, созданным на печатном станке.

Рукопись — кустарное изделие, немассовый продукт. Она воспринимается как вещь, которую можно услышать. Неслучайно, по мнению МакЛуэна, люди в допечатную эпоху предпочитали слушать, а не читать.

Печатная книга — промышленное (конвейерное) изделие, массовый продукт. Читая её, мы смотрим на печатный текст, состоящий из однородных элементов, разделённых знаками пунктуации и упакованных в прямоугольные абзацы. Визуальное восприятие, раскладывающее реальность «по полочкам», обеспечивает торжество печатного текста в индустриальную эпоху.


Маршалл МакЛуэн был сторонником широкого толкования коммуникации. Как профессиональный лингвист, он ясно различал букву и идеограмму.

Буква — крайне неэкономичный письменный знак. Только сочетание буквенных знаков способно передать какой-то смысл. Мало того: это сочетание должно быть составлено в соответствие с грамматическими правилами. И всё для того, чтобы облегчить выделенное моноканальное (зрительное) восприятие.

В протвоположность тому картинка, как языковая единица, «не допускает разделения между чувствами или специализации одного из них — выделения образа, звука или значения». Идеограмма — «сложный гештальт, воздействующий на все чувства сразу». Т.е. позволяет достичь мультиканального восприятия (синестический эффект, effect of synesthesia).

Обобщая данные, полученные по различным сенсорным каналам, человек проявляется как информационное существо. А информационный обмен социализируется. Становится массовым явлением, управляющим глобальными социальными процессами39.


Описывая Галактику Гутенберга, МакЛуэн создал свою систему звёзд. Её центр — глубокое объяснение формирующегося информационного общества. Несмотря на некоторые неверные экстраполяции37, исследователь построил фундамент лингвистического осмысления нового социального характера — человека, который характеризуется переходом от моно- к мультиканальному извлечению информации.


Из объяснения, предложенного Маршалом МакЛуэном, можно вывести немало следствий. Мы сделаем акцент на одном — печатная книга должна исчезнуть.

Алфавитная сингулярность

Что происходит с главным масс-медиа индустриальной эпохи — печатной книгой — сейчас?


Существует два факта, требующих пристального внимания:

1. Увеличивается количество наименований (т.е. оригинальных, новых) книг.

2. Увеличивается количество слов в словарях национальных языков, т.е. тех буквенных сочетаний, что используются для составления текстов в новых книгах.


Вспомним, что языковая избыточность — возможность практически бесконечного производства буквенно-фонетических комбинаций — характерна именно для национальных языков.

Если указанные тенденции сохранятся, то примерно через 30—40 лет нас ждёт алфавитная (буквенная) сингулярность (alphabet singularity). То есть такое состояние коммуникационного обмена, при котором количество слов и буквенных текстов станет близким к бесконечности.


Ну, и что? Разве это плохо? Давайте разбираться.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 608