электронная
400
печатная A5
487
18+
Иконописец

Бесплатный фрагмент - Иконописец

Премия им. Ф. М. Достоевского

Объем:
150 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-7949-0801-5
электронная
от 400
печатная A5
от 487

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

СЛОВО ОТ АВТОРА

Милый читатель, ты раскрыл голубую книгу необычной человеческой жизни. Почему автор употребил эпитет «голубая»? С какой стати обращается на «ты», хотя ваше литературное знакомство ещё так мимолётно, и чем именно объявленная житейская «необычность» необычнее всякой другой жизни, единственной в своём роде — постараюсь ответить.

Человек, биография которого рассыпана по страницам этой книги, родился в далёкие послевоенные (пятидесятые) годы прошлого века. Его жизнь длилась долго и непросто. Кто-то скажет: «Простых судеб не бывает!» И будет прав.

Когда судьба кажется нам излишне простой и прямолинейной, мы лукавим и, не видя в том собственной вины, оправдываем себя недополученной от Бога справедливостью. А ведь большинство внутренних немощей — это прежде всего слабый выбор нашей свободной воли. И Бог тут, конечно, не при чём.

— Вы утверждаете, что житейские испытания Бог назначает человеку по его силам? — спросит читатель. — А как же случаи суицидов? Разве Всевышний может ошибаться?

Вновь звучит тема недополученной справедливости — на этот раз Бог неправильно задал параметр! Но так ли это? На вопрос читателя есть и другой ответ: человек сам не принял божественного назначения и добровольно отказался от него. Так решила его свободная воля.

В биографии Венедикта, главного героя нашей книги, были моменты, когда он отстаивал своё право на продолжение жизни вопреки всем пагубным обстоятельствам. И вечный вопрос «Быть или не быть?» его свободная воля решала коротко и ясно — «Быть!»

Даже в самых безвыходных ситуациях Венедикт, как лягушка, оказавшаяся в крынке с молоком, выбирал лучезарный глагол «быть» и упрямо шёл вперёд. Смело, а порой и безрассудно он ступал на болотистые кочки собственного будущего. Его вела вперёд гипертрофированная интуиция смельчака — основа всякого высокого действия.

Конечно, интуиция — не гарантия победы. К примеру, Наполеон, человек, наделённый огромной пространственной интуицией, был сокрушён накопительным методом аналитика Кутузова. А вот смельчак Суворов — ярчайший образец победоносной интуиции на все времена!

Кто-то скажет: «Интуиция — не что иное, как тончайший „нано-расчёт“ на уровне подсознания». Возможно. Это возражение лишь подтверждает определение интуиции как «знание о будущем, не вытекающее из очевидных представлений о настоящем».

Мы высекаем собственную биографию из окружающего нас житейского материала. И если при этом не раздаётся пушечная канонада или не слышен ратный крик «Ура!», вовсе не означает, что нам назначена мирная биография. За право распоряжаться любящим человеческим сердцем идёт непрерывное сражение двух антагонистов — добра и зла. И наша свободная воля — главный засадный полк в этом сражении. На чьей стороне он вступит в сражение, решает в конце концов — кто из двух поединщиков одержит победу.

Во всякой биографии есть место подвигу. Ощутить героику будней совсем не сложно. В советское время о подвиге нам твердили с детского сада. Окрылённые надеждой на личную встречу с героическим началом, мы выжигали фонариком глаза, читая после отбоя под одеялом приключенческие романы. Одни из нас, как пел Владимир Высоцкий, из напильников делали ножи, другие — из кусков картона и тонких, как спицы, реек — планеры и будущие межпланетные звездолёты.

Конечно, если вечером после работы подкачать себя пивком, прийти домой и, обернувшись в газету, прилечь на диван перед телевизором, житейский асфальт, скорее всего, сохранит своё идеальное покрытие, и ни одна травинка не вскроет его оплавленную поверхность. А Бог, который всегда рядом, «горестно вздохнёт», глядя на наше душевное безделье, и, как солнце в ненастную погоду, скроется из вида — только Его и видели…

Пока в нас бурлит некая таинственная неудовлетворённость, мы должны настойчиво искать своё место за флажками размеренного быта. Очень странного быта, похожего на зонтик безопасности. Его раскрыла над нами однообразная и очень разумная взрослая жизнь. Жизнь? Разве это жизнь! Разве для этого мы ждём собственное рождение долгие девять месяцев?..

Нет же! Пока не закончились наши первородные силы, надо что-то изменить, дать решительный бой сытым привилегиям размеренного быта. Бой необходим. Только в бою мы можем совершить подвиг и в миг соприкосновения жизни со смертью надышаться свободой на всю оставшуюся жизнь, даже если жить осталось всего мгновенье.

***

Однако хватит жонглировать словами. Пора заняться собственно книгой и её главным героем Венедиктом Сифовичем Аристовым.

С биографической точки зрения жизнь Венедикта сложилась весьма удачно и по особой милости Творца прошла под голубым мирным небом. Случай, прямо скажем, для русской биографии нетипичный. Венедикт не замёрз в пути, не утонул в пруду, ни разу не сел в падающий самолёт или теряющую управление машину. Господь предупредительно отводил Своего любимчика от житейских ям и искушений плоти.

Правда, однажды Всевышний попустил-таки искушение — загремел Венечка в тюрьму на долгие четыре года. Что ж, видимо, не было иной возможности вразумить его слишком широкую натуру. Но во всём остальном наш герой неизменно оставался баловнем судьбы и беспечным счастливчиком.

Справедливости ради следует сказать, что житейское везение Венедикта далеко не во всём было обязано благорасположению неба. С юношеских лет свободная воля понуждала его к непрерывному поиску истины и смысла жизни. Ради этого он, «опустив забрало», шёл на жертвы, лишения и фундаментальные изменения линии жизни. Сколько раз, на волне вдохновения и житейской любознательности, он менял устоявшееся (вполне благоразумное!) миропонимание на противоположное и при этом всякий раз оказывался победителем и одновременно жертвой своего очередного беспокойного замысла.

Однако, что самое удивительное, в новом для себя пространстве он с самого начала не чувствовал себя новичком. Отбросив сомнения неофита, Венедикт преобразовывал неясную виртуальную задумку в конкретную производительную силу и тотчас начинал создавать здание своей мечты по собственным «чертежам и координатам».

Несколько лет (как правило, не больше двух) он беззаветно служил новой идее. За это время «в подклетах» очередной стремительно растущей творческой конструкции… вызревало совершенно другое представление о смысле жизни и персональном назначении. Это представление с каждым днём росло, увеличивалось в объёме и наконец однажды обнаруживалось. Тогда в сознании Венедикта возникала «революционная ситуация», ум охватывало привычное беспокойство, и всё повторялось сначала. Он безжалостно рушил едва заблиставшую, готовую вот-вот «плодоносить» творческую конструкцию и тотчас принимался возводить новую.

И как бы ни приходилось тяжко чудаку и избраннику духа на новом поприще, он не отступал от задуманного, но побеждал сопротивление обстоятельств и шёл вперёд к назначенной цели.

Безусловно, подобная жертвенность заслуживает похвал, но, глядя Венедикту вслед, так и хочется упрекнуть его в житейском безрассудстве. Однако победителей, как известно, не судят.

***

Оглядывая прожитую жизнь, следует сказать, что всякая житейская ситуация, которую мы так или иначе проживали, поначалу казалась нам значительной, и даже судьбоносной. К примеру, память каждого из нас хранит бытовые размолвки с любимыми людьми, после которых возникало убеждение, что дальнейшая совместная жизнь с этим человеком невозможна. И мы помним, как со временем негатив, «очаровавший» наши ум и сердце, терял свою сакральную значимость и рассыпался под натиском добра на мелкую рябь событий, подобно морскому бризу, бегущему по поверхности глубин. Мы же, увлечённые поначалу игрой волн, вскоре переставали вглядываться в чернеющие житейские глубины и вновь радовались друг другу.

Когда читаешь «Один день Ивана Денисовича» или лагерные рассказы Шаламова, кровь стынет в жилах от глухого рыка. Это рык тех самых глубин, незаметных за внешним благополучием мирной жизни. Лагерная тема открывает для нас совершенно неизвестный «фарватер» человеческих судеб. Марианские впадины нечеловеческого безразличия и зла, которые представили нам эти элитные «океанические картографы», разят ум и сердце. Мы не готовы ни осмыслить, ни принять их как свершившийся факт нашей истории. Ведь если такое было в прошлом, значит, подобное может с той же степенью вероятности, вернее, невероятности случиться и в будущем!

В капле воды отражается сущность океана. В причудливых рельефах глубинного фарватера слышится «эхо» человеческих потрясений. Отменным литературным эхолотом был Антон Чехов. Старик Хэм обожал выстукивать на своей любимой печатной машинке «Corona 3» скупые пиктограммы человеческих поступков, напрягая внимание читателя намеренной недосказанностью, за которую он (то-то мудрец!) прятал главные причинно-следственные связи.

Поэтому приступая к пересказу очередной (нет-нет, вовсе не очередной — особенной!) человеческой жизни, автор очень надеется, что намеченное житейское путешествие доставит не только интеллектуальное удовольствие читателю как его литературному собеседнику, но незримым образом преподаст миру плод их совместных раздумий о главном назначении человеческой жизни — воспитании божественной любви друг к другу.

ГЛАВА 1. Как теннисный мячик в руках обстоятельств

Пролог

Он умирал медленно и спокойно. Онемение, прорастающее в распадок огромного страдающего тела, не пугало, но было по-своему приятно. Оно зазывало органы жизнедеятельности окунуться в нежную прохладу первых касаний смерти и насладиться ими. Умирание собственного тела человек наблюдал как бы со стороны. Нарастающее кислородное голодание, ещё не пошатнуло его здравствующего сознания и мозг не принял последнего в своей жизни решения — провалиться в безликую яму небытия.

Человек лежал на спине, чуть искривив в улыбке рот. Он припоминал долгую прожитую жизнь.

Подобно большим неторопливым птицам, воспоминания поднимались над умирающим телом и разлетались во все стороны сквозь облупившуюся дранку потолка. Где-то там наверху они ластились к голубым склонам огромной светящейся полусферы, окружавшей комнату.

Говорят, привычка — вторая натура, милостью неба данная нам взамен ожидаемого счастья. Привычка мыслить, постоянно тревожить рассудок той или иной идеей — великое благо. Увлечённые потоком мыслей, мы не замечаем, как день ото дня всё более немеет и портится наше тело.

Так и теперь, вместо того, чтобы оплакивать приближение смерти, думы человека орлили в стратосферах, осматривая вершины, достигнутые и не достигнутые в этой жизни.

«Поорлив», они теряли высоту и над самой землёй разлетались по прожитым десятилетиям, о которых почти никто из ныне живущих людей ничего не знает или уже не помнит.

Но помнит он. В прожитых десятилетиях остались следочки, его следочки. Они реально существуют, пока он жив. Неужели смерть вычеркнет и их? Разве можно прошлое изменить? Выходит, можно…

Минуло полчаса. Смерть одолела пограничный рубеж и теперь с благородством римского колониста устанавливала повсюду свои холодные порядки. Да, дружище, твоя славная Троя пала — это факт. Вот сейчас остановится сердце, и под искрящимися биографическими обломками исчезнет последняя ниточка, за которую ещё можно потянуть и, обманув смерть на некоторое время, передать потомкам драгоценный трепет твоей уходящей жизни.

Но главное — передать память о Трое, которая могла бы уберечь новое человеческое племя от ошибок юности. Ведь оно наверняка совершит их, рассчитывая жить вечно и оттого пренебрегая ежеминутно убегающим временем жизни.

1. Странная периодичность

Припомнилось детство. Уклад Аристовых был прост. Достатка, позволяющего разнообразить, как теперь говорят, семейную «потребительскую корзину», в доме не водилось. С одной стороны, скромный бюджет был следствием житейского, так сказать, нестяжательства. С другой — на последних поколениях рода Аристовых природа откровенно отдыхала.

Скромность украшала быт обыкновенного советского семейства. Отец Венедикта, Сиф Пересветович, не имея ни талантов, ни карьерного трудолюбия, работал бригадиром волжских водолазов. По два-три месяца бывая в отъезде, Аристов-старший возвращался домой лишь на недельку, да и то затем, чтоб получить новую разнарядку на работы, а заодно повидаться с матерью, потискать сына и сразу же обратно. Семейные тяготы его не занимали. Сиф Пересветович был отцом любящим, но то ли беззаботным, то ли невнимательным — сын так и не разобрал. Несколько раз пытался хоть что-то выведать у матери, но та после развода стала не разговорчива.

И всё-таки генетическая лаборатория Бога — «организация» справедливая. Время от времени она балует нас удивительными чудесами. Так, накопившаяся невыразительность многих пра-пра-родителей встрепенулась в Венечке ярчайшим личностным потенциалом. Казалось, всё недополученное от природы прежними Аристовыми, Главный инженер лаборатории «запихнул» в четыре килограмма рождественского пирога с восхитительным вензелем «Венедиктос»!

Если б любезному читателю довелось слышать, как эти четыре килограмма (то вместе, то порознь) кричали, сотрясая старенький роддом вестью о явлении в мир новой человеческой твари! «Экая птица говорливая ваш Венечка! — смеялась дежурная сестра, передавая малыша на руки отцу. — Птицы свободу любят. Вы уж птаху не невольте».

Время подтвердило слова доброй женщины. С ранних лет Венечка рос ребёнком особенным. Чурался доблестных детских игр послевоенного времени и в то же время воспринимал пространство, отведённое ему для жизни, как некую сказку, где повсюду за нагромождением привычного таится что-то необыкновенное.

Его воспалённая фантазия наделяла видимый мир особым таинственным содержанием. Оттого мальчик всё время испытывал внутреннее возбуждение и как бы заранее трепетал перед очередной встречей с неизвестным. Когда ему приходилось выбирать, он предпочитал самое необычное из возможных продолжений, чутьём волчонка «вынюхивая» в парадоксальном непременную будущую правду. Например, если случалось на прогулке выпросить у мамы мороженое, Венечка не спешил разворачивать блестящую фольгу, но несколько раз перекладывал эскимо из одной ладошки в другую, представляя движение холода в теле как первоначальное прикосновение к лакомству.

С ранних лет маленький Венедикт увлёкся художеством. Ребёнок рисовал любым красящим материалом на первой подвернувшейся поверхности. В перечне творений юного гения, помимо собственно рисунков на бумаге, значились расписанные в технике цветных карандашей паспорт отца и пенсионная книжка милой бабушки Зины. И если баба Зина, созерцая каракули любимого внука, нежно улыбалась, разгоняя по лицу веер причудливых морщинок, то испорченный тот или иной документ отца отражался на «заднем полушарии» Венедикта серией увесистых оплеух.

— Сифочка! — говорила сыну заплаканная баба Зина, глядя, как неотвратимо совершается воля отцовского правосудия. — Не неволь Венечку, он же птица…

При этих словах рука отца повисала в воздухе и через мгновение безвольно падала вниз, как брошенный с кручи камень.

— Да ну вас! — в сердцах говорил он и уходил, хлопнув дверью. А бабушка счастливо обнимала внука и по-птичьи что-то ворковала ему на ушко, зализывая нанесённые отцом раны.

В четвёртом классе Венечка заболел музыкой. Трепет воздушных струй, мерные поскрипывания качающихся на ветру деревьев напоминали ему музыкальные фразы. Музыка окружающего мира звучала в голове ребёнка, как в оркестровой яме. Юный Веня с восторгом вслушивался в самого себя. Его пальцы перебирали в воздухе нотки, как клавиши огромного уличного рояля, стараясь поспеть за некоей музыкальной темой, звучащей помимо его воли.

Почтенный Сиф Пересветович, хорошо играл на аккордеоне. До чего же был красив отцовский инструмент. Перламутровые резные панели, расположенные вдоль правой клавиатуры, украшали покатую грудь этого волшебного инструмента. Мехи напоминали мягкую шкурку пумы из сказки о Маугли. Они расползались в стороны, не обронив ни струйки клокочущего в них музыкального варева. Басы левой клавиатуры, полные симфонизма, ластились к мелодии и украшали её нарядные звуки дивной органной полифонией.

Веня, очарованный густым «произношением» перламутрового существа, вскоре стал учиться, естественно, на аккордеониста.

Два года продолжалось феерическое восхождение нового музыкального гения на Олимп нотного стана. «Экселент!» — восхищался его успехами преподаватель Дома культуры железнодорожников добрейший Эдуард Львович. Он с нежностью наблюдал, как его ученик приходил на занятия со своим трёхчетвертным юношеским аккордеончиком. «В успешной семье растёт успешный ребёнок», — радовался Львович, не зная, что семью Аристовых вряд ли можно назвать успешной, и инструмент для Вени куплен матерью в долговую рассрочку по причине развода с отцом и скудного материального положения.

Но вот стрелка на житейских часах обежала два огромных годичных круга. Эдуард Львович, ничего не подозревая, готовил Венедикта в музыкальную школу и уже заранее ликовал, представляя эффект от игры своего ученика на вступительном прослушивании. Однако в конце второго года музыкальных занятий на Венедикта обрушилась, да-да, именно обрушилась безжалостная магия цифр и математических сопоставлений. Как малыш, который при виде новой игрушки роняет старую, Веня потянулся к точным знаниям, совершенно потеряв интерес к профессии музыканта. Эдуард Львович, почувствовав неладное, много и часто звонил своему любимцу, говорил в телефонную трубку о необходимости продолжить занятия музыкой, твердил о каком-то высшем предназначении…

Веня всякий раз при телефонном разговоре с Эдуардом Львовичем поднимался и стоял по стойке «смирно», прижимая правой рукой к уху трубку. Казалось, он находится весь во внимании и молчит, боясь перебить вдохновенную речь своего учителя. Ничуть! Ум Венечки прогуливался в это время совсем в другой стороне. В обнимку с холёными натуральными и взъерошенными иррациональными числами он блуждал по запутанным лабиринтам математических обстоятельств и весело отмахивался от надоедливых децибел добрейшего Эдуарда Львовича.

Тёмная, как Кносский лабиринт, оглашаемая леденящими душу рыками поверженных софизмов, математика увлекала нового Тесея всё глубже в свои таинственные дебри. Логический максимализм на долгие годы овладел романтической сущностью Венедикта. Прежние изобразительные и музыкальные очарования уступили место очарованиям высокоточных алгебраических соединений.

Здесь мы закончим «опись» детских и ранних юношеских лет Венечки Аристова. Немного отдохнём, выпьем с товарищем по чашечке кофе (рядом с писателем всегда присутствует воображаемый читатель) и годков этак через пятнадцать подсядем «под локоток» к долговязому небрежно одетому человеку неполных тридцати лет. Чем-то наш герой сейчас занят?..

2. Диалог

Позабыв о кипящем на плите чайнике, Венедикт сидел на старом семейном диване и, опершись подбородком на гриф гитары, размышлял об очередном уходящем в Лету десятилетии.

«Мать честная! — сокрушался наш герой. — Сколько же я наломал дров…»

Привычным движением он переложил деку под правую руку и извлёк свободный раскатистый аккорд.

«Ах, Веня, Веня, куда тебя, дурака, всё время несло? Почему, не дорисовав картинку, не доиграв мелодию, не дописав формулу, ты срывался с места и бежал прочь? Искал высший смысл и всё такое? Нет, дружок, высший смысл был и в художестве, и в музыке, и в математике! Ты чувствовал это, твоё сердце трижды влюблялось в будущее, но твой вертлявый ум трижды уводил тебя в сторону. Представь, три раза ты предал самого себя!..»

Напротив дивана возвышалось большое напольное зеркало. Оно в точности отражало движения Венедикта и даже ход его мыслей. По перемещению бровей, то взлетающих вверх, как крылья потревоженной птицы, то устремляющихся вниз и «вгрызающихся» в переносицу, подобно двум прожорливым гусеницам, можно было наблюдать за внутренней мыслительной борьбой, происходившей в растерянном и переставшем понимать самого себя человеке.

И всё же, несмотря на визуальное сходство, отражение в зеркале являло вид человека собранного и целеустремлённого — настоящее Alter ego. Это удивило Венедикта.

— Ну что, приятель, хана чистописанию? — съязвил он, глядя в глаза «собеседнику».

— Отчего же хана? — …ответил тот. — Хана, батенька — это только начало. Прими житейский раздрай как второй в твоей жизни период размытых смыслов. Так сказать, насильственный обморок ума перед будущим марш-броском.

Альтер эго поёжилось, повело плечами и смолкло. Но вот оно встрепенулось и заговорило, торопясь и сглатывая слова:

— Первый-то, видать, ничему тебя не научил, а жаль! Придётся повторить: идти от противного всегда неприятно, но тут уж ничего не поделаешь. Для избавления от дурака все средства хороши, и лучшее из них — полное заблуждение!

Эго ехидно улыбнулось, но, припомнив систему Станиславского, изобразило плаксивое выражение лица в точности, как у «первообраза».

— Скажи, что мне делать? — Венедикт стал выжидательно перебирать струны. — Может, сойти с ума и посвятить остаток лет натуральной биологии?

— Остаток лет, говоришь? Э, нет, батенька! Нам велено трудиться! — рассмеялось Альтер эго. — Карма у нас такая. Иначе говоря, Господняя обязанность перед человечеством, понимаешь?

— А может, это всё фантазии, и нет ничего такого! А наши сакральные мысли — обыкновенное житейское баловство, проверенный способ поддержать в груди «священный» огонь гордыни…

На этот раз Альтер эго не спешило с ответом и замерло в задумчивости. Игривая улыбка спорхнула с его лица и растаяла в зазеркалье.

— В отличие от тебя, — наконец заговорило умное отражение, — я верю в Бога и в устройство бытия по вертикальному принципу. Ничто не происходит просто так. Всё вытекает из предыдущего и является основой для последующего.

— Из твоих слов выходит, что Дарвин прав? И библейское сотворение человека — красивая сказка для малограмотных? — перебил Венедикт.

— Хорош иконописец!.. — улыбнулось эго. — Быть может, Дарвин и прав. Но его правота никак не объясняет появления разумного начала. Разумное начало в человеке не конструируется из биологических процедур. И об этом тебе хорошо известно.

— Это ещё почему? — Венедикту вдруг захотелось подцепить Альтер эго.

Он отложил гитару и пересел поближе к зеркалу на табурет.

— Основной закон философии учит нас не удивляться непредсказуемым событиям. Гусеница сворачивается кокон, из которого через некоторое время вылетает… бабочка! Это невероятно. Быть может, и с интеллектом происходит то же самое? Он рождается чудесным образом из накопившегося количества некоего бессознательного вещества. И нам ничего другого не остаётся, как придумать бога, чтобы хоть как-то объяснить самим себе волшебное преображение плоти в мыслящее начало?

— Хороший вопрос, — Альтер эго не уловило в словах Венедикта скрытый розыгрыш и, оглядев отражённое в зеркале пространство, ответило: — Выходит, мы с тобой смотрим в одну и ту же сторону, но с противоположных точек зрения.

— Это как? — Венедикт заметно повеселел.

— А так. Мы стоим рядом. Тебе ещё предстоит подъём на вершину, а я только что с неё спустился. Мы оба смотрим вверх, но с противоположных относительно вершины точек зрения. У тебя вершина ещё впереди, а у меня — за спиной, сзади! Это понятно?

Венедикт собрался было ответить, но в это время раздался звонок в дверь.

— Иду-иду! — именованный иконописец поднялся с табурета и вышел в прихожую. Альтер эго «вышло» вслед за ним, но в противоположную сторону.

3. Сбой

Немного истории. По окончании знаменитой математической школы №2 юный Венедикт поступил в престижный Инженерно-Физический институт. Беспечно жонглируя полученными сверхзнаниями, он, в отличие от подавляющего большинства абитуриентов, экзамены сдал шутя. Однако не обошлось без курьёзов. К примеру, на профильной физике ему был задан вопрос: «Назовите физические параметры среды, при которых происходит молекулярная конденсация влаги. Короче говоря, когда выпадает роса?» На что Венедикт, рискуя получить пару, улыбнулся и простодушно ответил: «Утречком!»

Экзаменатор замер, сдвинул брови домиком с проломленной крышей и внимательно посмотрел на юного наглеца. Чутьё педагога различило в наивной улыбке бесстрашного абитуриента многие испытания будущих лет. Физик потупился в бумаги и, не поднимая головы, задал вопрос вне школьной программы. Венедикт ответил. Экзаменатор в свою очередь улыбнулся, поставил в ведомость «отлично» и отпустил его со словами: «Молодой человек, будете гулять по росе, не простудите голову!»

Учёба в институте не принесла Венедикту внутреннего удовлетворения. Проявив полный пофигизм к свободному систематическому обучению, он опаздывал на лекции, а часто и вовсе прогуливал занятия. По вечерам вместо подготовки к очередному коллоквиуму бесцельно шатался по Москве или, купив за гроши билет на галёрку, высиживал какой-нибудь концерт, размышляя о чём-то своём, далёком от темы представления.

Беспечно распоряжаясь огромной личной свободой, внезапно свалившейся ему на плечи, и не зная, что за каждый сделанный в жизни шаг придётся отвечать перед собственной судьбой, Венедикт зажил полушутя. Про такого в народе говорят: «Паял-лудил и ум нудил о том и этом понемногу».

Нет, он не сорвался с катушек, не провозгласил приоритет личного права над окружающей действительностью. Подвела Веню самая обыкновенная романтика, щедрая на безответственные обещания земного блага — приблизилась пора его биологического цветения, пора первой романтической любви!..

К концу второго курса Венедикт запустил учёбу совершенно. И не столько учёбу, сколько самого себя.

Были к тому и веские причины. Счастье, которое юноша ощутил как реально приближающееся событие, по непонятной причине вдруг, едва вспыхнув, неловко развернулось и прошло стороной. Несостоявшуюся любовь он пережил как тягостное удушливое страдание. Восторженному идеалисту, неискушённому в житейских неблагодарностях, подобное предательство со стороны собственной судьбы казалось надуманным и неприемлемым. «Зачем нужна такая жизнь, — он мучительно повторял про себя, — если прибавление нового дня не продолжает, но разрушает нажитое накануне?»

Представьте, тёплая морская волна, едва оплеснув тело, схлынула, и холодный порывистый ветер вонзил в мокрую, не успевшую остыть от сладостных ожиданий кожу тысячи колких ледяных игл.

От всего случившегося, вернее, не случившегося Венедикта парализовало. Парализовало не физически, но интеллектуально — он перестал что-либо понимать. В его самоощущениях по отношению к окружающему миру наступил тот самый (первый!) «период размытых смыслов», об одном из которых наш герой беседовал с Альтер эго «пару страниц назад».

Первый период самонепонимания пронёсся, как вихрь, по Венечкиной биографии. И не удивительно, что наш герой отреагировал на сей «природный катаклизм» вполне традиционным (оригинальным) для себя образом — он принял решение бросить институт, пойти служить в армию и как с чистого листа «начать» жить сначала.

Молодость редко находит в себе силы задержать бег (или падение) и поразмыслить над собственной судьбой. Падение часто представляется ей взлётом, ведь молодость доверчива к грёзам и слепа к житейским обстоятельствам.

Кто не испытывал подобных периодов? Смысл бытия внезапно теряет привычную убедительность. Предпосылки счастливой жизни рассыпаются, как недостроенный карточный домик, на который «чья-то заботливая рука» вылила сладкий сироп, обещанный «строителю» по завершении дела. В итоге ум выглядит как груда липких игральных карт, не подлежащих ни разбору, ни дальнейшему разумному употреблению.

Человек, умудрённый житейским опытом, знает: новые карты взамен испорченных никто ему не выдаст. «Ничего не поделаешь, надо жить дальше…» — тяжко вздыхает он и приступает к реставрации карточных изображений. У молодости на подобное кропотливое действие никогда не находиться ни желания, ни времени. «Нарисую ещё!» — восклицает она и устремляется дальше, не зная, что рано или поздно «дорожное начальство» потребует с неё плату за проезд и провоз «негабаритного» багажа…


***

Венедикт стал пропускать занятия в институте и всё более накапливать долги по семинарам и профильным темам. Он понимал, что вязнет в предсессионных нескладушках, но продолжал фолить. По утрам с неким внутренним злорадством Веня прощался с матерью и выходил из дома, но бодрая походка метров через триста расшатывалась и становилась похожа на питейную развалочку никуда не торопящегося интеллектуального сибарита. Он шёл в кино или садился на электричку и уезжал загород. Бесцельно побродив по какой-нибудь лесной просеке, возвращался и, петляя знакомыми переулками, оказывался дома. На вопрос матери «Как дела?» что-то небрежно врал.

Перекусив и прихватив из семейной библиотеки пару томов какого-нибудь симпатичного на вид писателя, Венечка со словами «устал, пойду прогуляюсь» исчезал в сиреневом смоге городского вечера. «Пусть погуляет, — вторила мать, провожая глазами сына, — он у меня молодец — учится!»

Однако Веня шёл «погулять» с определённой целью. В ближайшем книжном магазине он сдавал вынесенный из дома очередной подписной двухтомничек. Полученных за книги денег хватало на бутылку какого-нибудь дешёвого сухого вина. Пристроившись в парке или во дворе на безлюдной лавочке, он выпивал вино и несколько часов, пока хмель курсировал по телесным кровотокам, бродил по Москве, перелистывая в мечтах страницы своей будущей биографии.

В такие минуты казалось, что неурядица, обступившая его в институте и вообще в жизни, лопнет сама собой, как покрышка на старом колесе, и он раскроет перед благодарным человечеством всю полноту своего дарования. Веня был абсолютно уверен, что ему суждена необычная и высокая судьба.

Болото никогда добровольно не отпускает свою жертву. Веня это почувствовал, когда подошло время первой весенней сессии. Ещё была возможность собраться, уйти с головой в учёбу. Читать, зубрить, сдавать долги, как-то выкарабкиваться из сложившейся ситуации. Но…

Он не нашёл в себе силы покинуть колею праздного романтика и переступить на житейский большак. Возможно, «коротнула» какая-то внутренняя мера. Посчитав достаточным время первого феерического благополучия, эта скаредная собеседница хмыкнула: «Ты научился бегать по ровной дорожке. Теперь для житейского разнообразия попрыгай в мешке по болотным кочкам! Осилишь гать — фортуна твоя, провалишься — сгинем вместе…»

В конце концов Венедикт решил: единственным поводырём его существования должен стать закон отрицания отрицания — чтобы жить дальше, следует любым доступным образом прекратить жизнь нынешнюю, потому что она, оберегая себя от эволюционных потрясений, отрицает любое иное будущее. Поэтому не удивительно, что наш герой выбрал самый экстравагантный выход из сложившейся ситуации­­­ — уйти добровольцем в армию и на два года перестать о чём-либо думать. «Хватит ломать голову над не берущимся житейским интегралом, — сказал он самому себе. — Два года хочу знать, что ничего не знаю. А там посмотрим!»

4. Хороший вопрос

Увы, армия не только не избавила героя нашей повести от задиристых житейских проблем, но с первых же дней службы принялась нещадно хлестать пухлые гражданские пролежни неловкого новобранца.

Со сборного пункта колонну призывников отвезли в автобусах на вокзал и распихали по вагонам поезда «Москва — Симферополь». Покатился поезд этаким бодрячком в далёкие крымские степи.

В первую же ночь Веня проснулся от страшного нечеловеческого рыка. Рычал один из новобранцев. Бедняга корчился на полу вагона, как рыба, выпрыгнувшая на песок. Он метался между топчанами, выдавливая губами окровавленные сгустки пены. «Ё-моё, эпилептик… — промычал сквозь зубы громила сержант. — Чё пялитесь, а ну навалились!» Сержант и два ближайших бугая прижали несчастного к доскам пола, уворачиваясь от всё новых и новых порций пенистой кровянки, которую извергали уста несчастного. «Тихо вы, убьёте ж парня!» — крикнул кто-то из-за любопытных спин. В это время эпилептик сдавленно захрипел и вправду, обмякнув всем телом, закатил глаза. «Врача! За врачом во второй вагон, живо!» — заорал сержант, обращаясь к ефрейтору из сопровождения. Тот, расталкивая всех и нещадно работая локтями, стал пробираться в сторону тамбура.

«Весёленько…» — вздохнул Венедикт, подтягиваясь на третью, самую верхнюю полку плацкарта, отведённую ему за выдающийся рост и громоздкое телосложение.

«Вене… дит Аристов, ну и имя, ёшкин корень, язык сломаешь. Учись, Венебздит, брать высоту, в бою пригодится!» — ощерился старшина-контрактник, распределяя бритоголовую зелень по ярусам плацкартных лежаков.

Так Венедикт оказался в знаменитой симферопольской школе сержантов.

Есть в жизни особые ситуации, о которых можно долго рассказывать, но ничего так и не рассказать. Если женщина станет объяснять любимому мужчине, что такое роды, она обязательно поймёт в конце рассказа, что ничего так и не смогла растолковать этому пушистому белому марсианину. Почувствовав порог взаимопонимания двух любящих сердец, она замолчит и тихо заплачет.

Так и человек, побывавший в лагерях Гулага, в тюрьме или «на худой конец» в армии, обречён остаться недопонятым теми, кто этого лично не испытал.

Автор готов пересказать поминутно два долгих года из послужного списка военнослужащего Венечки Аристова. Однако опыт собственной службы подсказывает автору: как бы правдиво, или наоборот — образно, ни легла на лист стенограмма армейских будней нашего героя — ничего толком она не расскажет. Уж поверьте на слово — ровным счётом ничего.

Жизнь личности — это ежедневный поиск жемчуга на глубине. При этом всё лёгкое, наносное не выдерживает глубинных давлений, всплывает, смешивается с травчатым планктоном и пенистой волной выплёскивается на берег.

Ловцы жемчуга ныряют с камнем. Дополнительный вес позволяет им опуститься на глубину. В обмен на камень они собирают глубоководные раковины и возвращаются на поверхность моря с драгоценными жемчужинами в руках и сверкающими глазами.

Однако бывают случаи, когда человеку привязывают к поясу камень насильно. Тут уж не до жемчужин. Такому невольнику вырваться живым из глубины — большое везение. Гулаг в этом плане — глубина классическая. Тюряги, конечно, гораздо демократичнее Гулага, но со своими «коралловыми» особенностями. А уж армия по сравнению с ними — сущий курорт. Вот только курорт ли? Давление воды меньше, но соприкосновение со смертельной опасностью — то же. Ведь дышать невозможно на любой глубине.

Да, существуют профессиональные обстоятельства — охрана на вышках, вертухаи за спиной, холёные офицеры, обтянутые человеческой кожей. Кто они? — люди. А кто тогда те, кого эти люди убили как нелюдей, — Вернадский Мандельштам, Гумилёв?..

Хороший вопрос! Его поставила жизнь перед Венечкой с первой же недели пребывания в симферопольской учебке младшего комсостава.

Найти ответ, вернее, объяснить себе право на насилие одних людей над другими Веня пытался всю оставшуюся жизнь. К примеру, социальное насилие — это нормальное явление в демократическом обществе? Если «да», то вертухай — человек необходимый, и мы должны ему быть благодарны за то, что он взял на себя труд исполнять социально грязную работу.

Если же слеза ребёнка, расстрел Гумилёва, лагерные мучения и смерть Мандельштама, отца Павла Флоренского, Вавилова и прочих гениев русского мира недопустимы ни при каких обстоятельствах, тогда приговорщики и исполнители приговоров — безусловно не люди. А кто?..

Краткий послужной список нашего героя:

— По окончании симферопольской школы сержантов Венедикту Аристову, единственному из пятиста выпускников учебки, за «беспримерное» поведение не назначили звание «сержант», а присвоили (как плюнули на погоны) «почётное», вернее, оскорбительное звание «ефрейтор».

— В воинской части, где Венечка служил по распределению после окончания школы сержантов, командир полка лично сорвал с погон Венедикта две одинокие лычки. Так судьба, позаботившись о «неприкосновенности» своего протеже, вернула бывшему ефрейтору Аристову звание рядового и с ним «девственную послужную невинность».

«За проявленную дисциплинарную и политическую (!) халатность в отношении священного воинского долга» — так было записано в приказе по части.

«На свободу с чистой совестью!» — троекратно прокричал дембель Венедикт, выходя «под ёлочку» с чемоданчиком за порог КПП (парни осеннего призыва знают, что такое «ёлочка»).

Что ж, милый читатель, не будем поспешны в оценке проявленной Венедиктом непатриотичности. Ведь автор умолчал о многих испытаниях, через которые пришлось пройти нашему незадачливому герою с тайными слезами на глазах.

И вообще, пора понять: мы неодинаковы! Одинаковые обстоятельства одним из нас благожелательны, как зонтик в непогоду, другим губительны, как садоводу град с куриное яйцо!

5. Мама Галя

Венедикт поцеловал входящую мать, взял у неё из рук сумки и проводил в прихожую.

— Ма, а помнишь, как ты всякий раз, застав меня дома, задавала один и тот же вопрос: «Сын, ты опять пропустил институт?»

Венедикт рассмеялся. Воспоминания прошедших лет заставили улыбнуться и мать.

— Кто же знал, что из тебя получится серьёзный человек? — мама присела на край дивана. — Можно я попозже приготовлю ужин? Поговори со мной, сынок.

Она расправила усталые плечи и приготовилась слушать.

— Мама, помнишь, на той неделе ты вот так же вошла в дом и увидела меня взъерошенного и ничего не понимающего?

— Помню, сын. Я тогда подумала, что у тебя случились ужасные неприятности. Ты был совершенно не в себе.

— Это так. Твой приход прервал мою беседу знаешь с кем?

— С кем же?

— С моим собственным Альтер эго.

— Не понимаю.

— Ну, это вроде внутреннего голоса. Иначе говоря, того, кем я хотел бы быть.

— И…

— Он сказал, что мы с ним смотрим в одном направлении, но с противоположных точек зрения.

— Как это?

— Очень просто. Мы оба смотрим вверх. Но он уже прошёл то, что мне предстоит пройти, и знает то, что мне ещё только предстоит узнать. А это значит, что он и я обо всём судим по-разному.

— Сын, ты говоришь загадками.

— Мама, сколько раз я изменял прекрасному и возвышенному ради, как мне казалось, ещё более прекрасного и возвышенного! Что за лукавый путал мои мысли и заставлял начинать, как школьника, всякий раз сначала? Ты помнишь, как я тяжело болел от всего этого, едва не потерял веру в самого себя.

— Ты вернулся к тому, с чего началась твоя жизнь — к художеству.

— Да, мама, да! Это стало равносильно прозрению слепца.

— Сынок, тебе скоро исполнится тридцать лет. У тебя есть работа, тебя уважают, в этом я не раз убеждалась, наблюдая тебя в храме. Когда-нибудь ты порадуешь меня и женишься на хорошей девушке.

Мама опустила голову, чтобы Венедикт не приметил набухшие на глазах капельки слёз.

— Главное, знай, я всегда с тобой. Хоть немного от меня теперь помощи, но…

— Мама, да ты у меня!.. — Венедикт обнял мать так же крепко, как она обнимала его в детстве.

Он помнил её объятья — жаркие любящие клети. Как хорошо было высчитывать минутки, наблюдая поверх маминых рук за секундной стрелкой на часах. Вот непоседа вскарабкалась вверх и подбежала к цифре «12». Мама, мамочка, держи меня ещё! Но вот захват слабеет, и клеть разваливается. «Мама, зачем ты меня так рано отпустила!» — щебечет маленький Венечка, раздумывая, заплакать ему или улыбнуться.

И теперь он, держа мать, краем глаза увидел те самые часы и ту самую секундную стрелку. Она подбиралась к цифре «12», как тридцать с лишним лет назад!..

«Пора», — усмехнулся Венедикт и расцепил руки, недодержав мать в объятьях до полной минуты секунд десять. Женщина будто прочитала мысли сына и, улыбнувшись, сказала:

— Зачем же ты меня так рано отпустил?

6. Армейская школа жизни

Несмотря на всю схоластику армейского времяпровождения, служба не прошла даром для Венедикта. До деталей разработанное противостояние отдельно взятой личности и общей системы подавления (основы армейского распорядка) в течение двух долгих лет вразумляло Венедикта особым образом.

Подобно обратному току в электротехнике, особенностью армейского воспитания является — никогда не догадаетесь! — обучение человека эффективному поведению в экстремальных условиях цейтнота. Ежедневная практика выживания учит принимать наилучшее решение в самых провальных ситуациях. Этакий бытовой армейский блицкриг. Должностные и личные отношения с младшими и старшими командирами, со старослужащими, алчными до человеческого позора, с соратниками по призыву, пугливыми на окрик командира, учат солдатика отстаивать право на продолжение жизни, какой бы стороной ни повернулась к нему служба.

Несмотря на двухгодичную сутолоку и моральные «кривотолки» армейских дней, Венедикт задолго до возвращения домой задумал во что бы то ни стало продолжить учёбу в институте.

Тихо вдвоём с мамой отпраздновав долгожданный дембель, на утро следующего дня Веня оделся по форме и отправился в институт. «Хочу учиться!» — отрапортовал он декану профильного факультета.

— А раньше о чём думали, молодой человек? — декан не был настроен на служебные поблажки.

— Дураком был, ваше высокопревосходительство, — гаркнул Веня (фолит, опять фолит этот житейский выскочка!).

— Вот, значит, как, — замер декан (как тот физик на приёмном экзамене), — и чем же вы подтвердите серьёзность ваших намерений?

— Прошу мне верить, — ответил Венедикт, — других подтверждений не имею.

Декан уступил напору Венедикта и восстановил его в праве учиться в блистательном МИФИ. Со своей стороны наш герой, как нельзя лучше, оправдал сказанные им слова, став единственным на курсе круглым отличником.

Предваряя вопрос читателя о причине столь разительной перемены в учебном настроении Венедикта, скажем так: «Армия!»

— Как армия?.. — переспросит озадаченный читатель.

— А что же ещё? — улыбнётся в ответ автор. — Единственное, что разделяет Веню-пофигиста и Венедикта-отличника — два года непрерывного сражения с армейской действительностью! Да-да, из долговязой и заносчивой размазни, как из детского пластилина, армейские уставные (и неуставные) отношения вылепили достаточно цельную личность (однородную благородную массу), способную управлять собой в критических ситуациях (например, при сдаче экзамена) и из окружающего негатива извлекать личную пользу!

— Н-да, — примирительно возразит читатель, — на счёт экзамена вроде бы понятно. Но «извлекать из негатива пользу» — это вы уж слишком!..

Что ж, перед тем как ответить на последнее возражение, автор просит читателя и уважаемого собеседника дочитать эту книгу до конца.

7. Родзянко и «необъяснимое равновесие»

В подклете новенькой церкви, построенной в традициях древних подпружных крестово-купольных кружал, глиняных гидрозамков и стен, сложенных на чисто известковом строительном растворе, стенописец Венедикт вечерял с товарищем.

Пахло «сырым» гидратом окиси кальция и меловой, ещё не просохшей отделкой подсобных помещений. Собеседники расположились за маленьким импровизированным столиком, составленном из деревянного упаковочного ящика и куска толстой фанеры. Роль скатерти традиционно выполнял разворот старой московской газеты. Из приборов на столе были две вилки, одна столовая ложка (на всякий случай), несколько бумажных тарелок, горсть салфеток и старый, полуразвалившийся консервный нож.

Товарища звали Юрием, Юрием Владимировичем Родзянко. Никакого отношения к знаменитому однофамильцу товарищ не имел, но магия исторического имени, как невидимый и требовательный камертон, настраивала общение друзей на неспешный рассудительный лад. Каждому из них было немногим за тридцать. И если в двадцать лет подобный дружеский разговор пестрит курьёзами о настоящем и небылицами о будущем, то в тридцать — мысли о грядущем уступают желанию осознать реально прожитое прошлое.

— Вень, гляди, мы с тобой вскладчину более полувека отмотали от житейской катушечки!

Юрий разлил по единой (так говорят, когда не намереваются вести счёт количеству выпитого) и внимательно посмотрел на товарища.

— Да, Юра, не прост оказался этот «Кносский лабиринт». Я всё думаю, хватит длины клубка дойти до главных событий или оборвётся нить где-нибудь на середине, что тогда?

— Тогда — всё, Венечка, приехали. А куда приехали — какая разница!

— Есть разница. По-твоему, помер человек — и нет его? Жил, не жил — одно безликое нечто, вернее, ничто. Однако вот какое дело. Со мной недавно странное событие приключилось. Держу его в тайне, если расскажу, подумают, что свихнулся я, не иначе. Но тебе скажу. Как говорится: от меня не убудет и к тебе не прибавится, потому что не поверишь.

Аристов и Родзянко, несмотря на давнюю дружбу, были людьми совершенно разными. Веня, вдохновенный романтик, всякий раз с азартом проверял себя и собственную судьбу на прочность и выдержку. Юра, с юности пугливый и расчётливый педант, наперёд всякого действия долго размышлял о надобности оного.

Подружились они случайно. Как-то, возвращаясь из школы, Венедикт увидел толпу ребят из параллельного класса, обступивших какого-то парня. Не трудно было понять, что назревает самосуд. Веня бросился в толпу. Орудуя локтями и портфелем, раздвинул плотное кольцо «воинов дворовой справедливости» и встал рядом с поникшим и испуганным парнишкой.

— Ты чё? — попёр на Веню рыжий парень, видимо, заводила этого «низкорослого ристалища».

Веня ничего не ответил. Стараясь двигаться размеренно и не торопясь, он сгрёб подзащитного в охапку, рявкнул на рыжего: «А ну, пусти!» — вышел из окружения и был таков.

Спасённого парня звали Юркой. Когда они оказались в безопасном месте, Юра, ещё подрагивая от страха, спросил Веню:

— Почему они отпустили нас?

— Не знаю. Испугались, наверное, — ответил Веня.

Венедикт действительно не знал, по какой причине ему сошла с рук эта демонстративная дерзость. Быть может, в нём в момент напряжения внутренних сил открылось то, что потом многократно закрепится в армейском двухгодичном тренинге, — умение принимать решение, исходя из интуитивных «знаний» о будущем.

Он не был уверен в том, что никто не дёрнется в ответ на его действия. Он даже не думал об этом. Предметом его заботы в те мгновения был сжавшийся в комок парень, а вовсе не собственная безопасность.


Когда подобных случаев «необъяснимого равновесия» накопилось в избытке, Венедикт озадачил себя проблемой взаимопроникновения времён. И первое, что заинтересовало его пытливый ум, — возможность увидеть будущее.

«Без умолку безумная девица…» — гремел Высоцкий, утверждая право человека на знание предстоящих событий.

В один из вечеров Веня поделился с матерью новым для него интересом.

— Ты слышал что-нибудь о библейских пророках? — спросила мать.

— Нет, кто они? — простодушно переспросил Веня.

— У нас есть книжка… — Мама подошла к книжной полке и стала перебирать корешки книг.

Через минуту она взяла в руки старый рассыпающийся фолиант с красивой, потёртой обложкой и пожелтевшими, во многих местах порванными страницами.

— Это ещё дореволюционное издание. Приданое нашей бабы Зины. Полистай.

Текст о библейских пророках произвёл в экзальтированной душе Венедикта сущую революцию. То, что описанные в книге истории произошли на самом деле, Веня сразу оставил за границами сомнений. Глотая страницу за страницей, он с упоением духовного чтеца всё глубже погружался в неведомый для себя мир религиозных отношений.

Через какое-то время он с удивлением заметил, что совершенно нормально воспринимает идею существования Бога. Его не удивляют описания невероятных с точки зрения здравого смысла чудесных явлений и крутая метафизика материальных событий. «Это же очевидно! Ангел не мог не прийти к ним на помощь…» — восклицал он, радуясь заступничеству архангела Михаила за Ананию, Азария и Мисаила, трёх невинно осужденных отроков, брошенных жестоким царём Навуходоносором на сожжение в огненную печь.

Мама с удивлением поглядывала на сына и дивилась его податливости, говоря словами Александра Блока, к «несказуемому». С одной стороны, это радовало её, с другой — настораживало. Уж больно труден путь верующего человека в мирских потёмках. И хотя говорят: «С волками жить — по-волчьи выть», не должен истинно верующий человек, живущий бок о бок со зверем, выть по-звериному! Конечно, судьба христианских мучеников от древних времён и до недавних наших дней свята и возвышенна. Но какая мать пожелает телесного унижения своему возлюбленному чаду. Разве что София…

8. Видение

Венедикт в очередной раз разлил по единой.

— Это случилось пару лет назад. Я заканчивал роспись придела преподобного Симеона в храме на Поварской. Был тихий предрождественский вечер. Настоятель только что завершил исповедь и отъехал в Патриархию. Несмотря на приближение праздника, в храме было немноголюдно. Из служащих, пожалуй, только матушка Наталья да алтарник Геннадий Васильевич. Кстати, вскоре после случившегося оба они почили. А я вот жив и несу эту странную тайну за всех нас троих. Может, оттого и тяжко у меня на душе, Юра, ох, тяжко.

— Да что случилось-то, говори, — перебил его товарищ, доливая (по единой) «припрятанный» на дне бутылки остаток.

— А случилось вот что. Сначала все мы услышали какой-то гул. Затем я почувствовал небольшую вибрацию воздуха. Эта вибрация рождала странное беспокойство, хотелось всё бросить и бежать сломя голову куда-нибудь, всё равно куда, главное, прочь, подальше. Повинуясь неясному влечению, я оглянулся. И тотчас передо мной, будто из-под земли, «вырос» киот с иконой преподобного Симеона Столпника. Этот напольный киот уж сколько лет стоит слева от малого иконостаса в пределе преподобного Симеона. Я же находился в этот момент в главном четверике…

Это пространственное несоответствие я обнаружил в своих воспоминаниях много позже. Но тогда, припав с горячей молитвой к образу, я ни о чём не мог думать и только повторял: «Отче! Огради нас Христа ради от супротивной силы!» «Обернись», — будто ответил мне Симеон. Я обернулся. Храм был совершенно пуст. Только мать Наталья и Гена как-то странно стояли у свечного ящика. Опершись руками в верхние антресоли свечного ящика, они неловко поддерживали сползающие на пол книги и растерянно оглядывались по сторонам.

Я встал с колен и подбежал к ним.

— Что это было? — проговорила Наташа, утирая кончиком косынки брызнувшие из глаз слёзы.

— Куда люди-то делись? Глядите, храм пуст… — нахмурился Геннадий Васильевич.

Мне показалось, что причиной всему стало странное шевеление стен. Я принялся рассматривать написанные на сводах фрески и заметил едва уловимые глазом перемещения. Это были не хаотичные иллюзорные смещения пятен, но вполне осмысленные движения персонажей живописи. Движения соответствовали логике того или иного фрагмента божественной истории. Вода в источнике лилась обычным способом, птицы расхаживали по двору между затейливых храмин. Образы библейских персонажей, сбросив иконописное оцепенение, творили наяву Священную историю. Короче говоря, фрески ожили!

Позже я много раз спрашивал свидетелей этого чуда: «Что вы помните из увиденного?» Но оба они, и мать Наталья и Геннадий Васильевич, смотрели на меня удивлённо, не понимая даже сути заданного вопроса. Господь каким-то образом стёр из их памяти произошедшее событие.

— Венечка!..

— Я понимаю, Юра, первое, что приходит в голову любому нормальному человеку: моя история — обыкновенный монолог психопата. Однако дело сложнее. Слушай, что было дальше.

…Ожившая библейская история постепенно распространилась на всё пространство храма. Было такое ощущение, что объём храма заполнился прозрачной водой, чуть подкрашенной голубым тоником. Судя по колебаниям солнечных лучей, через бойницы окон в эту голубую среду проникал свет белого сирийского солнца. Это я интуитивно понял и невольно залюбовался библейским волшебством.

Вдруг необычайно сильный порыв ветра стал подгребать ожившие фрески в центр трапезной части храма, образуя из них цветной клубок, будто сотканный из различных ярких материй. Через несколько секунд намотанные друг на друга фрески образовали огромный шар. Он дрогнул и покатился в четверик, в сторону центрального иконостаса. Покатился сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее.

— Он всё разрушит! — закричал Геннадий Васильевич и поспешил наперерез движению. Но шар опередил человека, уткнулся прямиком в царские врата и, ломая резные тяблы, стал рассыпаться на не связанные друг с другом иконописные фрагменты.

— О, ужас!.. — шепнула матушка Наталья.

Геннадий Васильевич первым опомнился от шока. Он выхватил из заплечной сумки фотоаппарат и попытался сделать снимок варварского разрушения. Но аппарат не слушался — не включался, не выдвигался затвор, не размыкались шторки.

— То-то было бы людям доказательство! — скрипнул зубами Василич и бросился в самую гущу клокочущего соприкосновения.

Я видел, как он с риском для жизни отнимал у разбушевавшегося мракобесия святые иконы и выносил их в безопасное место.

Глядя на его героические действия, наконец и я опомнился от ужаса и тоже бросился к иконостасу.

В это время от шара осталась чуть выступающая над царскими вратами остроконечная груда обломков былого иконописания. Вибрации света исчезли, и храм погрузился в неприветливый сумрак ночи. В гулкой тишине мертвенно поскрипывали искорёженные атрибуты библейской утвари, со скрежетом падало на пол битое стекло повреждённых киотов нижнего местного ряда, из опрокинутых лампад стекало масло на расцарапанные половицы.

Я не видел, кто первым закричал: «Пожар!» Кричал не Геннадий Васильевич и не матушка Наташа, занятые вместе со мной разбором завала. Однако свод купола тотчас подхватил и умножил истошный крик. В мгновение всё пространство стало вместилищем огромного человеческого многоголосья.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 400
печатная A5
от 487