Бесплатный фрагмент - И вновь звучат Грёзы

Глава 1 Дом, немилый дом

Без малого три раза хлопнул он дверью и сделал бы это в четвертый, если бы только, что количество, что приложенные усилия могли гарантировать, что захлопнется та навсегда. Шаркая ботинками по хрустящему от грязи полу, он скользнул сквозь темноту прихожей попутно сбрасывая пропитавшееся уличным смрадом пальто. Когда дверь в зал хлопнула ничуть не слабее входной, в маленькой квартире по-прежнему было темно. Не было нужды включать свет, не было необходимости есть или пить, было бессмысленно делать вообще что-либо в этот пятничный вечер. Наконец сбросив ботинки, вернувшийся с работы человек упал на скрипучий диван и долго, очень долго ворочался во вполне уже знакомом, но от того не менее пугающем беспокойстве. Что-то снова переполняло его, не позволяя ощутить всю усталость очередного, едва ли чем отличного от предыдущего, рабочего дня. Разум никак не сдавался сну, несмотря на то, что страх снова проснуться утром, открыть дверь и отправиться на работу был не уместен. Впереди было множество выходных, вместо их привычного отсутствия. Однако, каждый будний день засыпая с ясным ощущением, как уже вечером охватывает усталость предстоящего дня, за столько лет оплётшая его, как лоза, рутина с легкостью отнимала всякую надежду, что выходные не пролетят подобно ночному мигу меж буднями.

Дурацкое наваждение порождало бессонницу, и ему хорошо был известен способ совладать с ней. Вот только сегодня долго тот не прибегал к нему, держался, будто копя силы перед великой битвой, надеясь раз и навсегда избавиться от ментального недруга.

— «Ну же…» -с дрожью прошептал он –«Мне ведь есть что сказать? Но кому? И смог бы я?» —

Подобно граду заострённых стрел, мысли вонзались в грудь и теперь там, пульсируя возрастала обжигающая воронка, что зияя утягивала всю накопленную боль и разочарование, оставляя только пустоту. В определённой мере та была приятна, поскольку хорошего терять уже было нечего, а вот никудышного было полно. Но скоро не останется совсем ничего, по крайней мере на эту ночь.

И вот, встретившись с истинным противником неспособности заснуть, человек глубоко вздохнул, будто намереваясь задуть разгоревшееся до предела пламя негодования и вскрикнул:

— «ОСТОЧЕРТЕЛО!!!»

Страх обуял его. Вопль этот показался ему чужеродным, прозвучавшим совсем не присущим ему тембром. Хоть соседние квартиры и пустовали вот уже несколько месяцев, всё-таки беспокойство о приходе кого-либо имело место. Человеку казалось, что вопль слышался всему дому. Стыд понемногу стекал с него, когда тишина в прихожей изредка рассеивалась падающими капельками воды из-под раковины в ванной комнате.

— «Никто не придёт.» — пробормотал он с облегчением, не сводя взгляда с приоткрытой дверцы в прихожую.

— «Никто не придёт» — повторил он, откинув голову назад.

Повторив же в третий раз, закрыл глаза так, словно веки могли бы удержать точно прорвавшиеся из треснувшей плотины первые слёзы. Но улыбка на лице появилась прежде, чем он осознал. Вода приливала к глазам, как волна от произошедшего взрыва. Она была неистова в своей не то охлаждающей пылкость чувств, силе, не то в намерении осушить восприимчивую к росту оных, почву. Нет, она текла прочь и уносила за собой всю скопившуюся за день печаль.

Освобождаясь от грусти, в разум то и дело проскальзывало понимание о наличии крыши над головой, какой-никакой работы, благодаря которой имеется упомянутая крыша, и всё необходимое для создания определённого уюта, но пуще всего он благодарил жизнь за имение возможности всё ещё слышать музыку.

Упоение вернуло здравомыслие, и слёзы вскоре остановились, но не так, как он бы хотел. Ведь тот знал, что глубоко внутри, осталось ещё очень много воды, и ответ на вопрос, когда плотина вновь даст трещину, оставался открытым до прихода следующей ночи.

Протерев глаза, человек снова вздохнул и поблагодарил тишину одиночества за то, что о произошедшем здесь и сейчас никто не узнает. За благодарностью пришло смирение, спокойствие, что покрывалом сна окутало человека в теплые объятия. Долгожданный сон наконец откликнулся на зов человека, принеся с собой заветные грёзы. Путешествию длинной в несколько часов наяву, редко удавалось приятно тянуться будто целые годы в снах, где детально вырисовывались картины давнего прошлого. Они вновь разыгрывались перед ним, как ставится опера перед создателем. Каждое событие, любая музыкальная фраза и все, звучащие в ней голоса вели к уже известному печальному исходу. Но путь к нему был куда прекраснее, чем мнимое мгновение грустной истории с возможностью счастливого конца. Счастливый путь против одного печального мгновения, казалось бы, победа очевидна, если бы только не оставленные тем исходом раны.

Наблюдая очередную картину, где скрипачка, очертание лица которой были смыты не то временем, не то отдохновением сна, играла ошеломляющий ноктюрн Шопена op 49 no 2. Теплые краски звучащей картины вдруг содрогнулись, как от звона колоколов, когда в скрипичное vibrato примешался несуразный звон.

— «Стоп!» — стукнул он о что-то твёрдое, что во сне представало полом сцены. Команда не была услышана, и скрипка продолжала отчаянно петь в нарастающем гуле, мучая слушателя какофонией.

— «Хватит уже!» —

Вскрикнув, тот уже было намеревался подойти к исполнительнице, но собственные шаги казались ему не шире дальности прыжка какого-нибудь насекомого. Когда человек в отчаянии потянулся руками к скрипачке, всё рассеялось в одно мгновение, и лишь обертоны последней, взятой перед исчезновением ноты, витали в полупустой комнате. Победа досталась разрушительному звону действительности, который представал звонком в дверь.

Нехотя, он отправился в прихожую будучи одетым ещё со вчерашнего вечера и пытаясь взять в толк — кто же это мог быть. Пусть сон и был прерван нежданным гостем, всё же хотелось верить в какую-либо связь и сходства минувшего сна с реальностью.

Глава 2 Отчуждение

Лёгкая улыбка сошла на нет, когда за отворившейся дверью оказался сантехник, о вызове которого хозяин квартиры и думать забыл.

— «Вы Сэмюэль Квинтиомон?» —

Едва завидев согласный кивок, работник шагнул внутрь. Недолго оглядываясь, он не воздержался от проявления гримасы, после которой, вероятно, пожелал бы выразить и словами недовольство от окружающего беспорядка.

— «Ванная там.» — заказчик выставил перед взглядом служащего руку и увёл глаза работника в след за ней.

— «Где?» — ухмыльнулся сантехник уже будучи в ванной комнате.

Сэм непонимающе огляделся, тем самым позабавив скучающего служащего, когда тот, вдруг с улыбкой уточнил:

— «Протекает где?» —

Тяжким выдохом подавив недовольство, хозяин, уже несколько зудящей рукой указал в сторону раковины. Мастер опустился к сифону, достал блокнот и принялся что-то высчитывать. Понадеявшийся и, несколько даже восхитившейся предусмотрительностью работника, Сэм впал в ступор, когда тот, спустя некоторое время продемонстрировал свои записи. Хоть мистер Квинтиомон и обожал математику, подобные вычисление не то что были ему неприятны, они в корне не имели ничего общего с основной задачей, по которой явился этот крохобор. Оба неловко переглянулись.

— «Но вы же ещё совсем ничего не сделали! Ей богу, да здесь сумма разве что за ремонт труб во всем доме!» -возмутился хозяин, выхватывая блокнот. -«И потом, как можно заранее задавать такую немыслимую цену?!» —

— «Поверьте, дело своё я знаю, как свои пять, ну или четыре, пальца!» — грозно заявил работник, дрожащей рукой возвращая блокнот –«Знаете сколько лет я этим занимаюсь?!» —

Оставляя без внимания все перечисляемые мастером регалии, Сэм раскрыл перед ним кошелек, и тот, завидев наличие достаточной суммы, приступил к работе. Изредка, перед какой-либо операцией, тот оглядывался на хозяина, прося при этом не стоять над душой.

— «Я ведь имею право контролировать процесс!» -заявил заказчик, тщетно уверившись, что действительно что-то в этом да смыслит.

Ожидая, что служащий примется возмущаться столь явным недоверием, Сэм заметил, как тот только чуть ухмыльнулся, а затем стукнул по сифону с такой силой, что казалось включи он сейчас воду, квартиру бы вскоре затопило. Удивление заказчика было тяжело скрыть, равно как и недавние попытки показать, что он сколько-нибудь сведущ в сантехнике.

Изящно заявив о последнем штрихе, мастер дал понять, что работа окончена. Протерев лоб рукавом, тот снова достал блокнот, а после вручил хозяину новые расчёты. Сумма оказалась существенно больше той, что была указана ранее. Вопросительно взглянув на довольного собой работника, мистер Квинтиомон был готов отдать всё, лишь бы никогда более не видеть этого негодяя.

— «Ну ошибся! с кем не бывает… Я ведь не электрик, мне можно!» — он расхохотался, но завидев побледневшего хозяина, вдруг заговорил о ряде возникших нюансов. Вот только Сэм уже прекрасно понимал в чём дело:

— «Да, да! Знаю. Нюанс здесь, штрих там, форс-мажор везде и всюду!» -возмутился тот, швырнув мастеру в грудь деньги, который тот с легкостью поймал.

— «Постой, здесь почти в двое больше.» — задрожал он, изображая саму честность.

— «Как будто бы ты, зная, что у меня есть ещё, не содрал бы и в трое!» —

Сэм швырнул ещё одну пачку купюр. Крупная сумма на руках сантехника в одно мгновение прогнала страх перед разъяренным заказчиком, а немного погодя убила и остатки совести.

— «Сочту за чаевые!» — только и успел прокричать он, вылетая в подъезд. Работник бежал так, как незнакомец, убегающий от нотариата, где была заключена самая невыгодная, но подтвержденная обеими сторонами сделка. И чем дальше тот удалялся, тем менее вероятнее пострадавшая сторона могла выдвинуть её опровержение.

— «Проклятье…» — выдохнул Сэм опираясь на дверь и медленно опускаясь вдоль неё. –«По крайней мере у меня остались отпускные.» —

Когда ему только показалось, что наконец настала тишина, из ванной послышались знакомые, но отстукивающие уже более быстрый темп, капли. Под нарастающим не то на сантехника, не то на себя или же вообще на весь мир негодованием, стена, ограждающаяся слёзы, дала трещину куда раньше. Очередной звонок в дверь будто обратил скопившиеся за веками воду в лаву, готовую сжечь даже вернувшегося под грузом стыда сантехника. С непомерной силой оттолкнул мистер Квинтиомон дверь и с неприсущей ему грозностью выпалил:

— «Неужто наш профессионал снова просчитался?!» —

Глава 3 Проблеск

Столь громкий возглас был встречен тёплым светом, что казалось не только увёл саму причину крика далеко и прочь, но и осветил собой весь мрак квартиры позади. Сэм в одно мгновение был ослеплён. Тот сиял, как тёплый закат после тяжёлого жаркого дня. И только понимание, что и за этим закатом последует самая непроглядная и холодная ночь, рассеяло чары колдуньи, стоявшей перед ним. И пусть разумом он понимал насколько всё предрешено, глаза все никак не могли отстраниться от великолепия возникшей на пороге картины. Наряду с прикованным взглядом, оцепенело и всё тело, и сейчас он, словно василиск, обратился в камень. Заметив, как незнакомка отскочила в испуге, Сэм только и сумел робко извиниться.

— «Нет, это вы простите! Похоже мне следует зайти позже!» —

Дама уже была готова скрыться за соседней дверью, и ощутив, что снова столь яркий свет удаляется, он выкрикнул:

— «Постойте! Вы что-то хотели?» —

Обернувшись, она отошла от своей двери и оценивающе пригляделась к мужчине, как приглядывается полицейский к подозреваемому прохожему. Сэм тщетно всячески избегал встречи с дурманящими глазами. Когда их взгляды встретились, девушка протянула руку.

— «Рада с вами познакомиться! Я — ваша новая соседка, как вы уже наверняка догадались, живу в квартире напротив.» — в некотором смущении проговорила женщина, всматриваясь вглубь квартиры-«Меня зовут Елизавета Гельярд, но более предпочтительным считаю обращаться к себе — Изабелла.» —

Магию картины перед глазами Сэма во множество раз усиливало и звучание тоненького голоса поселившегося рядом света. Стоило в чары вплестись и звукам, как его одёрнуло, и тот пришёл в себя. Ведь он знал, что существуют звуки куда более прекрасные и чарующие гораздо умопомрачительнее. В одно мгновение стало ясно, что он снова стал жертвой надежды, которая была также мнима, как и снившиеся ему ночами картины. Что, что, а надежду убивать он умел куда быстрее, чем делать что-либо иное. За какие-то мгновения мысли о том, как мог бы сдружиться со столь очаровательной особой, как они прогуливались бы вдоль утёса в конце района, куда частенько тот раньше захаживал, прячась от одиночества в четырёх стенах, как всё это сгладит и обработает, точно грубый камень, её общество и вместе оба засияли бы двумя слепящими лишь друг друга звёздами, все подобные фантазии прогонялись в одно мгновение, одним и тем же орудием, точность которого оставалась неопровержима:

— Не хочешь разочаровываться — не очаровывайся.

— «Добрый день, меня зовут Сэмюэль Квинтиомон. Приятно познакомиться!» — Элизе трудно было не заметить переменившийся тон, и противоречащую ему отстранённость. –«Раз будете жить по соседству, хочу заранее предупредить — здесь иногда бывает шумно.» —

Ему пришлось кстати заявить об этом подобным образом, дабы отгородиться от соседки по дальше, а после — сделать всё возможное, чтобы у той не возникало никакого желания постучаться снова.

— «Вы музыкант?!» —

Девушка встрепенулась несколько пугая столь точной догадкой, которая разбила в дребезги весь выстроенный им план. Вздрогнув, мистер Квинтиомон поинтересовался с чего вдруг такое предположение, на что получил ответ ещё до того, как женщина сказала хоть слово. Сэм заметил с каким интересом та заглядывала в глубь квартиры, пытаясь рассмотреть старинное фортепиано, на которое открывался вид прямо из подъезда.

— «Что вы! Инструмент принадлежал прежним хозяевам, и он уже поизносился, а вот в весе нисколько не убавил, вот и оставили как предмет интерьера! Ха, Оно даже не настроено!» —

Опечалившись, Изабелла прекратила высматривать инструмент, и теперь столь же пристально всматривалась в человека, который всем видом старался не быть уличённым во лжи.

— «Здесь и правда шумно из-за музыки, но только из-за другой… Заранее прошу простить.» —

— «Как это понимать?!» — не выдержала мисс Гельярд –«Говорите уже как есть!» —

— «У меня в квартире часто проходят вечеринки.» —

— «Значит вы душа компании?» — несколько восхитилась соседка.

— «…Можно сказать и так.» —

Немного погодя восхищение сошло на нет, и наблюдая с каким глупым выражением лица лукавит новообретённый сосед, та заявила, что не потерпит никакого шума после одиннадцати, и удалилась к себе, оставляя Сэма в некотором смятении. Хоть соседка уже и не казалась столь очаровательной, его все же мистера Квинтиомон беспокоил один вопрос. К тому же не оставалось никаких сомнений, что в какой-то лжи он да был пойман.

— «Соседка…» -проговорил он, обеспокоенно закрывая дверь –«И как давно?..» —

Не передать, каким он находил себя ничтожным, допуская, что Изабелла знала с самого начала, а случившееся только что — являлось не более чем забавой. Однако чувство стыда было совсем не продолжительным. Взглянув с другой стороны и подытожив, все оказалось, как нельзя лучше и вполне способствовало изначальному его плану по отторжению соседки. Если тот будет вести себя ещё более сдержанно наедине с собой, то мисс Гельярд и вовсе никогда не даст о себе знать. А когда совсем будет невмоготу, у него было место где плач и крики под застилающим звуком плещущейся о скалы реки, никому не были слышны.

Глава 4 Пригоршня воспоминаний

Ближе к вечеру, когда Сэм заканчивал со скромной трапезой в виде бокала чая и пары бутербродов, он вдруг насторожился, глядя в сторону настенных часов. Как бы не хотелось ему вспоминать Изабеллу, её слова так и отзывались на слуху.

— «Черт, и почему именно сегодня…» — выругался мистер Квинтиомон, старательно натирая бокал под напором ледяной воды. Ввиду столь насыщенного дня, только сейчас вспомнил о предстоящей вечеринке, которую запланировал он со своим коллегой Алексом. Закончив с бокалом, Сэм всё-таки уверился, что совсем скоро снова увидит на пороге мисс Гельярд.

— «До одиннадцати уж вряд ли удастся…» — пробормотал тот, не отводя взгляда от часов. -«Проклятие! У меня же совсем ничего не готово!» —

Отставив оставшуюся ещё с прошлых дней немытую посуду, Сэм принялся наводить порядок к приходу гостей. Подметая полы, он то и дело находил свёртки бумаг, разворачивая которые, с трудом бы сказал, что подобные записи могли принадлежать ему. Поэтому, тот подбирал их как мусор на улице, а после — отправлял в общую корзину. Закончив с уборкой, ему оставалось сделать всё возможное, чтобы не дать комнате быть похожей на склеп, но помимо подметания пола и сбора крупного мусора, он только и мог, что включить свет.

Когда пусть и малые приготовления были завершены, за плотной шторкой, что перекрывала блеклый свет субботнего дня, уже смеркалось. То был далеко не первый раз, когда он ждал звонка из прихожей, да и беспокоился вроде бы всегда одинаково, вот только почему-то каждый раз казался, как первый. Всякий подобный вечер Сэм вновь очаровывался надеждами на то, что жизнь изменится. А сегодня, ходил из угла в угол куда быстрее обычного, и не без явной на то причины.

— «Как бы все не закончилось, не успев начаться…» — рассуждал он, ухмыляясь при одной мысли, что именно так и случилось сегодня с Элизабет.

Раздался звонок. Мистер Квинтиомон подлетел к двери, не оставляя шанса дважды повторить этот, уже изрядно надоевший за день звук.

— «Ха-ха, вижу ты заждался, дружище!» -заголосил Алекс, вальяжно проходя в прихожую и утягивая за собой остальных гостей.

— «Выглядишь ничуть не лучше, чем на работе! Что с тобой? Вечеринка только начинается!» —

Он был одним из завсегдатаев или, скорее организаторов подобных мероприятий. С него зачастую была еда, выпивка, и, конечно же, необходимый для веселья настрой. Сэм же предоставлял квартиру далеко не потому, что ничего другого дать не мог. Алексу чертовски нравилась акустика помещения, к тому же, это было бесплатно, как коллега, коллеге.

Сэма нисколько не удивило что идущие за ним гости следуют его примеру и не снимают обувь. Только так ему и удавалось определять тех, кто бывал здесь ранее. Тем же, кто разувался, он объяснял, что это лишнее и сам в это время пристально изучал их, стараясь запомнить на случай какого-либо казуса. К счастью, Алекс ещё ни разу не подорвал доверия коллеги– его друзья и знакомые были вполне адекватными даже в самый разгар того, что обычно именуют весельем. Вот только и очень шумными в придачу. Именно поэтому квартирант поспешил рассказать коллеге о введении нового правила.

— «Сегодня как обычно? Можно будет с ночёвкой?» — обратившийся из завсегдатаев был уверен, что можно, и потому, оставшись без ответа, вернулся к своему пенящемуся стакану.

Алекс, ум которого ещё нисколько не был затуманен алкоголем, готовил привезённую его знакомыми новую стереосистему. Заметив Сэма, тот принялся всячески нахваливать приобретённый агрегат. Немного погодя же, сдался, понимая, что даже звук из ещё не изобретённой электронной системы не впечатлит его коллегу, как звучание из какой-либо деревянной, как он выражался, коробки. Пара новеньких девушек как раз мило беседовали опираясь на большую из них.

— «Эй, вы там, что я говорил? Не портить мебель!» —

Барышни в одно мгновение удалились от фортепиано, а Сэм снова не сумел заговорить о небольшой проблеме, угрожающей их мероприятию. Хоть Алекс представал грубоватым, он уважал чужое мнение, во всяком случае тех, кого считал друзьями. Иногда Сэм задумывался, как бы тот к нему относился, не сведи их вместе когда-то давно нежелание перерабатывать сверх положенного. Оба отстаивали законное свободное время, который каждый растрачивал по-своему. Тогда-то они и сдружились под общим флагом противостояния тирании руководства, что выжимало максимум ресурса из каждого подчинённого. Даже под угрозой увольнения, оба стояли на своём. Алекс остался таким же бойким, и Сэм был уверен, что сложись на работе схожая ситуация сейчас, тот бы вновь упёрся. Но о себе, такого сказать он больше не мог.

В определённый момент жизни, ему далось испытать некое облегчение, когда заметил, что ежедневная трата десяти часов жизни, равно как очередная попытка оставить его без выходных, не вызвала никакого сопротивления. В то мгновение он едва заметно улыбнулся, ведь думалось тогда, что в борьбе с унынием победил именно он. Но стоило ему вернуться к музыке, той, что вдыхала в него прежнюю жизненную силу, пробуждая старые амбиции, начинал тихонько плакать. То, что казалось ему победой, принесло облегчение, оказалось самым что ни на есть сокрушительным поражением, за которым оставалась только пустота и безразличие к своей жизни. Когда его покидало всякое чувство, когда более не трогало упущенное в пустую, что на работе, что дома, время, тогда-то он и проиграл, оказавшись сломленным. Но слёзы быстро прекращались, и Сэм горько посмеивался, поскольку снова мог чувствовать. И пусть то была прежняя злость или печаль, он снова был жив, имел возможность слышать и звучать как прежде, а главное — вспоминать, сколь много раз он, подобно фениксу воскресал, разгораясь ярчайшим пламенем страсти к музыке.

Единственное, в периоды угасания, опасаясь потерять авторитет единственного друга, Сэм всячески оправдывался перед ним необходимостью поправить материальное положение. Алекс, без каких-либо сомнений принимал это, говоря, что всякое бывает. До перепалок с лицами начальствующими, Сэм не находил в нынешнем коллеге ничего незаурядного. Именно те случаи позволили понять, насколько тот ошибался, считая всех вокруг, что называется, роботами, которые живут одной только жаждой заработать как можно больше денег, и что так довольствуются даже самой возможностью остаться работать сверхурочно и каждый выходной. За всяким рабочим стояла своя причина поступать именно так, а не иначе. Понял, что их развлечением не всегда представал только алкоголь или женщины, но и дела, которые раньше тот считал бесполезными и глупыми. Как же он заблуждался, когда отмахивался от слов Алекса, который однажды заявил, что для рыбака, его увлечение музыкой значит примерно столько же, сколько и для него, очередная вылазка на речку.

Вдруг раздался щелчок. Алекс, завершил настройку стереосистемы и отправился на кухню, зовя за собой коллегу.

— «М-да, гляжу ты совсем уже на мели. Вот открыл я дверцу, а кроме льда-то ничего и нет!» —

— «Ты прав, поэтому…» —

— «Да, да не нужно заходить из далека, через пару минут этот красавец будет накормлен до самого верху.» — рассмеялся Алекс, дружески похлопав по стенке холодильника. -«Я немного поднял взнос для новичков для прохода на твой концерт, поэтому будь уверен, голодать не будешь.» —

— «…Ты хотел сказать для прохода на вечеринку?» —

— «Ох, только не делай такого ущемлённого вида, будто здесь далеко не ты венец торжества. Ты организатор, я проводник. К тому же — твой друг!» —

Проговорил он, как оказалось, тост, и, ловко оттянув крышку, прильнул к бурлящей пеной бутылке. Казалось, что выпил он не от того что хотелось, а затем, чтобы не оставить за собой повода усомниться в сказанном. Верить в это на трезвую голову, что первому, что второму, не представлялось возможным, от того Сэм радушно принял из рук коллеги свою порцию увеселения.

— «Да не унывай ты, вон, видел какие у нас девочки сегодня! Будь смелее и дерзай, ведь это твоя территория!» -он безудержно жестикулировал, точно намереваясь вдолбить это в голову обеспокоенному коллеге, как вдруг застыл и, закрыв глаза продолжил –«Слышишь, этот звук? Он так прекрасен…» —

Из комнаты доносился рваный ритм ударных в немыслимом темпе, который изредка приправлялся не то визгом, не то воплем. Единственное что интересовало Сэма в услышанном — тихонько играющая на заднем плане замысловатую мелодию, гитара.

— «Что за новички у нас сегодня?» —

— «Да так, друзья друзей, знакомые знакомых.» — нехотя ответил Алекс, продолжая попивать напиток–«Не парься, все проверенные. Ну-ка вспомни, когда на вечеринках, то есть, я хотел сказать, твоих концертах, кто-то дебоширил?» —

— «Да, знаю, что ни разу, но сегодня…» —

— «Что сегодня?» —

— «После одиннадцати…» —

— «Чёрт подери, да говори уже!» — вспылил тот, демонстративно отставляя уже пустую бутылку.

Теперь, когда внимание Алексея было целиком в руках мистера Квинтиомон, тот поведал ему обо всём случившемся с самого утра. Закончив рассказ эпизода с сантехником, коллега не выдержал:

— «Ха-ха-ха! Проклятие! Да, в этом весь ты, последние деньги готов отдать лишь бы не видеть всяких кретинов!..» — вдруг смолкнув он, с некоторой настороженностью, добавил –«Стоило бы тебе, дружище, самому начать разбираться. Тогда и обманутым не оставаться перестанешь…» —

Заметив, как мистер Квинтиомон несколько сник, Алекс ободряюще предложил:

— «Слушай, раз ты у нас музыкант, у тебя наверняка должны быть свои идеи? У меня есть человек с подходящей аппаратурой, что мог бы претворить их в жизнь!» —

— «Нет.» -твёрдо ответил коллега- «Если мне когда-нибудь и удастся сочинить что-то стоящее, я должен исполнить это сам.» —

— «Да ладно тебе! К чему пытаться что-то сыграть, если есть компьютер, который сделает это за тебя и гораздо лучше…» —

— «А вот это повод!» -оживился Сэм–«Повод мне стать лучше, чтобы убедить тебя в обратном. Вот скажи, какую бы книгу ты стал читать, электронную или печатную?» —

Пусть Алекс понимал к чему клонит собеседник, всё же остановился на первом варианте, покуда тот был куда удобнее.

Он перевёл взгляд в сторону комнаты и некоторое время довольствовался музыкой, затем вспомнив о книгах, поинтересовался насчёт той, которую Сэм часто упоминал на протяжении нескольких лет. Узнав, что та всё ещё не закончена, с некоторым сомнением в голосе, заговорил:

— «Я, конечно, понимаю, что некоторые книги писались годами, а то и десятилетиями, но всё же — ты не бессмертный. Забросил что ли?» —

— «Алекс я…» —

— «Друг, сколько раз я тебе говорил, зови меня просто Лёха. Хватит косить под иностранца. Так, что там с книгой?» —

— «…Есть ситуации, Алекс, которые куда легче прожить и забыть, чем написать о них книгу, а после -периодически к ним возвращаться…» —

— «Как-то уж слишком ты загнул. Ну расскажи хоть вкратце о чём она, чтобы братан подсобил, а в случай, не к месту конечно будет сказано, скоропостижной кончины, дописал и издал твой роман.» -гордо заявлял коллега, тыча кулаком себе в грудь.

Сэм недовольно фыркнул и ясно дал понять, что подобное должно быть написано только им, либо, так и недописанным, последовать за ним в могилу.

— «К тому же, сейчас я занят кое-какими исследованиями, совсем из другой области.» — добавил он.

Алекс в одно мгновение догадался о чём говорит коллега, поскольку не раз заставал того, даже во время десятиминутных перерывов за написанием вполне знакомых, в отличии от нот, символов.

— «И как только тебя не воротит от неё! Согласен, математика в нашей работе есть, но все эти твои вычисления, графики, кривые, интегралы и прочее.» —

Бесполезно было объяснять Алексею сколь велика в его глазах была наука математика. Пожалуй, единственной более близкой была только музыка, которая едва ли не строилась именно на вышеупомянутой точной науке. Сэм пытался когда-то наводящими вопросами пробудить интерес коллеги к числам, и их связям. Но стоило только начать объяснять Алексу, почему, скажем, ему нравится тот или иной звук в современных песнях, как тот, не желая разбираться, только отмахивался со словами, мол, просто нравится и всё тут, к чему заморачиваться? Тогда стало ясно, что разговоры о числах неизбежно завели бы их в русло той реки обсуждения, что утекала куда-то далеко вверх и конец которой едва ли существовал, а если и имел место, то где-то далеко за пределами изведанного космоса, касалась тайн и загадок, не доступных человеческому восприятию, а посему и не имела под собой смысла быть обсуждаемой. Поэтому и сейчас, не считая нужным объяснять, Сэм просто сказал:

— «Люблю считать.» —

— «Купи себе счёты, и считай сколько влезет. А эти бесполезные вычисления оставь. Уверен, тебе есть над чем голову ломать. Скажем, научиться справедливо оценивать плату за оказанную услугу.» — за сдерживанием приступа смеха, Алекс в подтверждение решил уточнить-«Ты и правда отдал ему втрое больше и без того неприличной цены?!» —

Заметив, как тот согласно кивнул, он с досадой схватился за голову так, будто сам совершил несусветную глупость.

— «Пусть сама работа и качество, с которым он её проделал, и вообще всё, что тот когда-либо делал и сделает кому-то ещё, будет на его совести.» — отмахнулся Сэм.

— «Всегда поражался этой твоей способностью, быть одновременно и дураком, и мудрецом.» -подытожил Алекс, протягивая следующую порцию выпивки коллеге. Сэм понимал, что никакой мудрости в этом нет, а сказанное коллегой было лишь попыткой подбодрить опростоволосившегося друга.

— «Посмотрим, будешь ли ты лучше, когда завтра, как мудрец заявишь, что больше никогда не будешь пить!» —

Отшутившись, оба чокнулись и за звоном стекла остался только звук несуразно равного ритма, который едва ли умалял всё ещё нависшую над коллегами ноту уныния.

— «Смотрю вот я на тебя сейчас и понять не могу, раньше ты был таким… а сейчас?» —

— «Нарочно не договариваешь?» —

— «Точь-в-точь как ты, дружище. Только мои недомолвки очевидны. И если ты считаешь, что и твои тоже, то ошибаешься.» —

— «Чёрт побери, Алекс, я всегда таким был, если ты вдруг не заметил!» —

Алексей отставил в сторону напиток и немного прошёлся по кухне, то и дело почесывая голову и лишь изредка глядя на Сэма.

— «Всё-таки нет. Не с этим хиляком я много лет назад начал тренироваться.» —

— «Опять ты об этом! Я ведь уже объяснял почему, как ты там говорил, потерял страсть к железу, да?» —

Некоторое время всматриваясь в свои грязные пальцы, он протянул руки в сторону Алекса

— «Ой да кому ты рассказываешь, любые дела можно совмещать, даже спорт и музыку.» —

— «Не стоит путать слушание музыки и её исполнение, тем более на скрипке.» -не найдя отклика в глазах коллеги, Сэм с опаской решился добавить –«Хотя, действительно, кому я рассказываю.» —

— «Не забывай, что именно я помог тебе избавиться от проблем с кожей. К тому же, благодаря мне ты перестал всюду таскать за собой ту штуку…» —

— «Ингалятор…» —

— «Так вот, кто знает сидел бы ты сейчас здесь спустя столько лет в ожидании своего очередного концерта.» —

— «Насчёт астмы ты как раз-таки ошибаешься. Согласен, хоть приступы и стали реже, но не исчезли вовсе. Одышка стал более тяжело переносимой. И поверь, те двадцать килограммов не пойми чего, что я набрал за время тренировок, этому ой как способствовали. А что до кожи, то да, действительно полегчало, но не столько от спорта, сколько от сопутствующего ему сбалансированного питания.» —

— «Ну да, полегчало, как же! Я даже отсюда вижу эти пятна на твоих руках.» —

— «Это ожоги от марганцовки, очень старые. Доктора говорили, что загар поможет избавиться от них, но я так и не нашёл для этого времени. В любом случае, сейчас меня это не беспокоит. Похоже музыка оказалась не менее эффективным лекарством…» -рассуждал Сэм, тогда как Алекс отмахнулся, выказав нежелание выслушивать очередные недоказуемые бредни. -«Во всяком случае определённо не та, что сейчас играет в соседней комнате. Что ты делаешь? Тебе что, жарко?» —

— «Здесь стало слишком душно.» — сказал Алекс, отойдя от форточки.

Сэм прекрасно помнил приятную усталости от тренировок, и то, с каким беспамятством засыпал за какие-то мгновения. Он и правда чувствовал себя гораздо лучше, но только физически. С каждой тренировкой его звучание vibrato на скрипке всё большее походило на козлиное блеяние. Пусть Сэм и предпочёл музыку спорту, но, по крайней мере, он иногда делал обычную зарядку дома.

— «Я не вернусь в спортзал, Алекс. И ты это знаешь. К тому же поступи я так, что стало бы с концертами? Или, быть может, всем наплевать как я играю?» -Том вдруг отвернулся поскольку знал, что глаза выдадут всю правду. Он снова схватился за голову, как отец не находящий управу на непослушного ребёнка. -«Забавно, помню, как в то время придя к одной скрипачке на урок, и приличного-то звука извлечь не смог. А та всё разминала мне руки призывая их расслабить, и приговаривала, что мы тут не качки-кабачки.» —

— «Так-так-так, уж не та ли это дама, что разбила тебе сердце?» —

Больше всего Сэм ненавидел, когда прошлое, как порыв ветра выбивало окно в его настоящее, заполняя собой всё его восприятие. Зачастую, это происходило в компании тех немногих, кто сколько-нибудь его знал, или хоть чем-то походил на один образов далёкого прошлого. И сейчас, остановиться в вырисовывании событий прошлого было куда сложнее, когда рядом кто-то, так и норовящий расчесать давно забытые раны.

— «…Вовсе нет. Это была не она.» —

Прежде чем ответить, ему потребовалось по меньшей мере пять секунд, дабы сбросить повисший над ним груз прошлого. Сэм то и дело опускал взгляд, отворачивался, не желая ни отвечать, ни вспоминать, ни снова плакать.

— «Ясно всё с тобой. Развеяться тебе надо! Ну, ты понимаешь о чём я?» — подмигнул Алекс.

— «Всё-то ты стремишься усмотреть причину всех проблем только в отсутствии женщины.» —

— «Только не говори, что тебе это не помогало, да тебя одно время все местные куртизанки знали.» —

— «Замолчи! Я уже давно там не был, и не собираюсь. Это очередная яма отчаяния, которую нельзя заполнить ни за какие деньги… Будь я проклят, что когда-то согласился пойти с тобой.» —

Но коллега уже не слушал. Подобно Сэму, тот витал в грязных воспоминаниях, и не брезговал ими делиться:

— «Да, помнится в их кругах о тебе столько историй ходило, и не удивлюсь, если ходит и по сей день.» — он поднял глаза и, внезапно ухмыльнувшись продолжил –«Одна хвастала неземной красотой и красноречием, что якобы зачаровала клиента напиться вусмерть ещё до прелюдии. Честно говоря, не знай я, что подстилка та и впрямь великолепна, то счёл бы поступок клиента оскорблением! Уверен, это был ты. А вот ещё занятный случай: я, конечно всё понимаю, но интересоваться другим мужчиной во время процесса, это верх наглости, даже для потаскухи! Уж не знаю, кто ей шепнул, что я с тобой был знаком, но факт остаётся фактом.» —

— «Прекрати, я сказал!» —

Стук кулака о стол нисколько не испугал Алексея, поскольку он всё ещё витал в воспоминаниях, в той их части, что так была схожа со скверными фрагментами прошлого его коллеги.

— «Куртизанки… Да, зачастую за каждой из них стоит какая-нибудь трагическая история. Они — те ещё фантазёрки. Профессия обязывает, как говорится. А ты — самый настоящий человек-трагедия, каждой из них дашь фору. Только сейчас понял, что ты тот ещё Казанова. Это ж надо, полюбиться стольким из них…» —

Сэм вскочил со стула и схватил коллегу за воротник, но тот, и глазом не поведя, продолжил:

— «Их всех объединяло одно имя. Имя, которым ты называл каждую из них. Мне ведь не нужно упоминать, какое?» —

— «Эй, у вас там всё в порядке?» — выглянувший на шум из комнаты гость, приближался к ним. Заметив того, мистер Квинтиомон оттолкнул Алекса, который отделался легким столкновением со стеной.

— «Не видишь, у нас тут разговор серьёзный!» — сказал тот поправляя воротник.

— «Да пожалуйста, я только пиво поставлю охлаждаться! Кстати, там, говорят, кому-то тесно стало, просят открыть другую комнату.» —

— «Скажи пусть теснятся или проваливают. Мы уважаем правила собственника.» —

Сэм обогнул гостя и первым вернулся в зал. Увидев, как всё те же две любопытствующие особы стоят у запертой двери в кладовую, тот несколько опешил, но из-за спины донёсся голос Алекса.

— «Дамы, прошу вас, на всякой вечеринке есть места, куда гостям путь заказан.» —

— «Да, на каждом концерте есть закулисье.» — обеспокоенно подтвердил Сэм.

Барышни с ещё более недовольным видом отстранились и злостно провожали Алексея взглядом, когда тот загородил собой закрытую дверь.

— «Ну же, ничего не поделаешь, места и так всем хватит! Продолжаем веселиться! Это, между прочим, и к тебе относится.» — добавил он, замечая коллегу уже подле себя.

Тот оглянулся вокруг, прислушиваясь к воцарившемуся в комнате шуму. Местами у его потенциальных зрителей проскальзывали такие слова, которые, и его коллеге, Алексу, были незнакомы и противны. И это при их работе в среде, где, казалось бы, подобные изречения являлись неотъемлемой частью языка. Первые годы работы на предприятии, мистеру Квинтиомон удавалось абстрагироваться, но одно только пребывание среди матерящихся людей оказывало воздействие. Он буквально заражался сквернословием, и по первости с трудом замечал, как те соскальзывали с языка. Годами позже уже видел в них острую необходимость, по крайней мере на работе. Не счесть сколько раз он одергивался от, поистине искусных в своём неприличии, выражений, которые, к счастью, оставались только в голове. Также сейчас — делал всё возможное, чтобы и думать забыть скверными словами. Продолжая оглядываться, его не покидал вопрос — неужели сейчас он находится в том обществе, которое считал достойным его звуков? Конечно же нет, не таких зрителей он желал видеть, и, как был уверен, не его музыку они хотят слушать.

— «Прости за то, что было на кухне.» -весело проговорил Алекс, дружески закидывая руку на плечо Сэма-«Пойми правильно — мне неприятно видеть, как ты становишься всё более унылым. Не побоюсь сказать, что ты умираешь прямо на моих глазах. Поэтому…» —

— «Поэтому ты так заставляешь меня снова пустить себе пыль в глаза? Это не сработает, будет только хуже. Мне — от очередного удара о действительность после очередных дурманящих утех, им — от очередного чувства, что ими мало того, что воспользовались, так ещё и намеренно представляли на их месте другую женщину.» —

— «Чушь! Да им плевать на всё это. Я тебе скажу больше — за свою продажность они получают удовольствие, и деньги в придачу!» —

— «Не все из них продают только своё тело. Кто-то готов отдать и любовь, пусть лишь и мнимую иллюзию.» —

— «Нет никакой любви, есть только цена, которую одна сторона готова заплатить, а другая принять. И сейчас речь даже не о куртизанках, а в целом — о людях! Вышла замуж за военного — купилась на форму и престижный статус. Кто-то женился на красавице вокалистке, тоже, думаешь, по любви? Нет — купился на прелестный голосок. Если любовь где-то и есть, то не в этом мире, где всё можно купить, и не только за деньги.» —

Пусть мистер Квинтиомон и находил слова коллеги правдивыми, легче от того не становилось:

— «Вот только в конце все остаются ни с чем. Ведь всё это иллюзии, что престижный статус, что красивое личико. Рано или поздно, реальность даст ответный удар по обеим сторонам.» —

— «А есть другие варианты? Все по итогу останутся ни с чем, конец этого пути предрешён! Так не лучше ли пройти его припеваючи, цепляясь за, как ты это говоришь, низменные удовольствия, и только в самом конце ощутить тот сокрушительный удар реальности. Штука в том, что этот удар получают все, только одни намеренно его наносят себе в виде ограничений, а другие берут от жизни настолько много, что в самом конце просто не успевают ощутить боли этого удара.» —

— «Потому что слишком одурманены.» —

— «Нет. Потому что умрут прежде чем успеют почувствовать боль.» —

— «Я не хочу жить слепым.» —

— «Лучше так, чем видеть и умирать на протяжении всей жизни. Какой в этом смысл, если исход у всех один и тот же?» —

— «Смысла нет никакого, но есть выбор, и знаешь, мой — далеко не очевиден.» —

Почти каждый их разговор заканчивался темами, неизбежно ведущими в тупик. И не от того, что говорить уже было не о чем — напротив, слишком много было идей, выборов и теорий, которые никоим образом нельзя прожить поочерёдно, по крайней мере за одну жизнь, чтобы утверждать, что было бы правильнее. Хоть Алекс и был несколько сведущим, сегодня он так же оказался побеждён, когда вдруг заявил, что услышанное за гранью его понимания.

— «Что ж, надеюсь хоть в этот раз музыка откроет тебе глаза.» —

— «Полагаю остальные выпили достаточно, чтобы пропустить её через себя без отвращения, уж я-то точно…» — отпрявший от стены Алекс, уже пошатывался. -«Кстати, что ты там говорил насчёт одиннадцати?» —

Сэм утратил остатки желания разговаривать с кем-либо в этот вечер. Только не после подобных обсуждений. Для него казалось мучительным возвращаться к беседам о женщинах и выпивке, к выслушиванию дурацких анекдотов и подшучиваний. Единственная компания, которую тот считывал достойной, была по ту сторону двери. Он в надежде посмотрел на часы — назначенный мисс Гельярд час должен был вот-вот наступить.

— «Скоро сам всё услышишь…» —

Глава 5 Перемены

В преддверии концерта Сэм не осмеливался взглянуть на собственные пальцы, пока направлялся в ванную. Его руки едва ли можно было назвать чистыми, причём после каких бы то ни было попыток смыть, въевшуюся в кожу пальцев и ладоней, грязь. Пусть на работе и выдавались специализированные абразивные пасты, но, как теперь казалось Сэму, ничто не способно смыть эту черноту до степени, при которой тот мог бы взяться за инструмент без отвращения к себе. Вернув пальцам жалкое подобие их почти позабытого цвета, мистер Квинтиомон вернулся в зал и снова оказался напротив двери в кладовую.

— «Сегодня опять скрипка?» — наблюдая как, Сэм вставляет ключ, Алекс заёрзал в предвкушении и оглядел полнившуюся людьми и, создаваемого ими шума, комнату. –«Так понимаю, можно готовить зал?» —

Завидев согласный кивок, тот принялся расставлять по местам зрителей, чётко очерчивая ими границы сцены.

Этот вечер должен всё изменить. Появление мисс Гельярд благоволило переменам. Ведь никто понятия не имел, что ждёт их после назначенного ею часа. Каждый раз подобные мероприятия проходили одинаково — приходили гости, включали свою музыку и медленно, но верно, напивались. Со слов Алексея, который говорил за всех приглашённых, все приходили только ради концерта мистера Квинтиомон, который был согласен на любую публику. Вот только оба знали правду и молчали. Один — из страха потерять какое-никакое общество, другой же — от нежелания провести один из вечеров без какого бы то ни было увеселения. Но сегодня всё должно измениться и тому станет причиной не только несомненное появление Изабеллы. Сэм намеревался использовать её, равно как и гости, что сейчас пользуются им. Как все, пользуются всеми.

Подготавливая одну из скрипок, он всё больше находил собственное положение никудышным и безобразным, и не будь сейчас у него желания сыграть, прогнал бы всех в одно мгновение. Канифоля смычок, ему, на фоне резонирующих с прошлым чувств, вспомнился один из схожих по своей никчёмности, случаев.

Когда-то он, в порывах звучать, отчаянно искал компанию, с которой мог бы разделять то ощущение легкости и отстранённости от мира, посредством исполнения пьес. Искал музыкантов, что могли бы стать не только коллегами, но и друзьями. В те времена он ещё не обладал умением искусно исполнять произведения даже на фортепиано и поэтому, исполнителей, кто принял бы его с подобным уровнем игры, не находилось весьма долгое время. И когда тот уже был готов сдаться, всё-таки прозвучал отклик. Радость переполняла юного пианиста, он невольно, в первый же день воспринял тех, как друзей, ведь улыбки и тёплые встречи способствовали выстраиваемому в голове образу. Но всякий неподлинный алмаз рано или поздно даёт трещину. Прежде, реагирующие на ошибки Сэма в его партии фортепиано вполне снисходительно, друзья, сдержанно указывали на малейшие изъяны. При этом, сам пианист знал, что многое оставалось за ними недосказанным, и слова эти, подобно омерзительной пище оставались внутри них, вынуждая корчить гримасы и невольно меняться в цвете. «Дружба» закончилась выкупом дорогостоящего фортепиано, которое с самого начало было отдано его хозяином в распоряжение ансамбля. До последнего тот не понимал, к чему было выкупать то, что и так было в их распоряжении. Лишь оставшись один на один со старинным фортепиано матери, он вдруг понял, что деньги были потрачены не на выкуп инструмента, а на демонтаж никудышной пианолы.

И сейчас было очевидно, что без предоставляемой комнаты, его звук, никому и даром не сдался. Но в этот раз первый удар будет за мистером Квинтиомон. На своих редких домашних выступлениях он исполнял собственные аранжировки современных песен. Ему не составляло труда определить на слух одноголосную партию, равно как и запомнить её по нотам, а после — исполнить на подобном «концерте». Его не раз именовал гением Алекс, причём искренне, но едва ли Сэм понимал это. Он не находил в этом ничего выдающегося, поскольку партии вырисовывались наипростейшие, а мотивы однообразные и цикличные. Их исполнение не приносило особого удовольствия, и единственной причиной играть такую музыку было, какое-никакое, внимание. Сейчас же, он был непоколебим в решимости сыграть что-то другое, то, что вероятно не слышал никто из них. Кому-то эта музыка может показаться знакомой, поскольку те могли пропустить её мимо ушей еще в далёком детстве, кто-то быть может слышал её никудышные современные варианты исполнения, но оригинальную партию, пусть даже и одного голоса из множества других, они услышат сегодня — на заключительном концерте.

Закончив с настройкой инструмента, мистер Квинтиомон вышел из кладовой, обнаружив публику всё такой же шумной, но чуть потеснившейся.

— «Попрошу вашего внимания!» — начал конферансье Алекс –«Мы все пришли сюда именно за этим!» —

Он прокричал это как можно убедительнее, но толпа продолжала трепаться о своём, и лишь единицы гостей, чьей компанией была одна только выпивка, навострили глаза. Крупного сложения завсегдатай, которому волей случая сегодня общество составляла только бутылка, повторил сказанное Алексом на понятном для всех языке. Смолкнув, некоторые из них до сих пор не понимали, что происходит и куда вообще следует смотреть.

Ранее мистеру Квинтиомон было достаточно и нескольких минут внимания, после которого всегда возвращался прежний шум кутежа. Хоть тогда на вид всё становилось прежним, хозяин понимал, что определённым образом звук его скрипки всё-таки касался каждого, врезался в их память, хотели они того или нет. В каждом человеке жило понимание красоты живой музыки, но также, внутри имело место нечто препятствующее его проявлению. И только от каждого гостя в отдельности зависело, какая из сторон одержит верх в этой битве.

Сэм с жалостью оглядел зрителей. Он смотрел на них, как на заблудших нерях, но не терял надежды что в этот раз всё-таки слух их не предаст, и следующий звук сможет стать той путеводной звездой, что когда-то засияла в его жизни, и множестве других. И сейчас, исполнитель был готов отдать всего себя, что бы светоч этот просиял как можно ярче, согрел как можно сильнее, и осветил как можно больше людей, что утопали в тёмном море удовольствия и страдания.

Вознеся инструмент с предварительно установленным мостиком к плечу, исполнитель дожидался наступления полной тишины. Конечная цель концерта не предполагала играть с сурдиной, как он это обычно делал, ведь сейчас он намерен играть так, как будто имел возможность быть услышанным всем миром. К тому же, некоторых, доныне неумолкающих гостей, звук неприглушённой скрипки определённо должен будет привлечь. Хоть мистер Квинтиомон и намеревался исполнить лишь главный голос полифонического шедевра — второй части третьей Сюиты ре мажор, созданной И. С. Бахом, более известную как Air, он всё же имел возможность отстукивать стопой ритм её басовой линии.

Первая нота F# медленно разливалась по залу, поначалу прямым потоком, а затем украсилась равномерно усиливающимся vibrato, точно желающим перейти в следующую ноту произведения. Сэм уже не слышал шума вокруг, который стал чуть тише, благодаря вплетающемуся в него звучанию скрипки. Извлекаемые ноты исходили из самых глубин его души, из самых тёплых воспоминаний, что отгораживали от никудышной действительности со всем её галдежом. Сама мелодия будто оживляла скрипку, и та обнимала исполнителя, целуя в подбородок. Мистер Квинтиомон был уверен, что при некотором, обретённом за долгие годы мастерстве, едва ли смог бы сыграть это произведение без подготовки. Он знал каждую ноту, каждый штрих и всякое мгновение, когда тот приходился наиболее уместным. Именно поэтому, звуки скрипки искрились из эф незримой палитрой частот, и, подобно краскам художника, заполоняли видимый вокруг холст. Всякий раз играя сюиту, он, закрывая глаза, представлял, как уносится куда-то далеко во мрак космоса и, минуя звёзды, плывёт к новым, неизведанным мирам, на которые человек способен лишь взглянуть слухом, но не понять умом. Он искренне надеялся остаться неодиноким в этом путешествии, но прежний мир, как и его обитатели становился всё более отдалёнными, когда исполнитель уносился далеко, вслед за мелодией.

Выдерживая последнюю трель, Сэм ожидал удара реальности, которым сейчас мог предстать любой посторонний шум. Но когда заключительная нота D перестала колыхаться подобно развевающемуся по ветру колосу, не осталось ничего, кроме тишины. В его глазах было темно, поэтому, казалось, ему наконец удалось остаться где-то там, далеко наверху. Стоило ему поднять веки, как перед ним возникла одномоментно пугающая и завораживающая этим ужасом, картина.

Гости стояли с широко открытыми глазами. Всё внимание было приковано к исполнителю. Даже его конферансье Алекс был в недоумении. Время для зрителей будто остановилось поскольку их дыхания и того не было слышно. С лиц зрителей не представлялось возможным считать какое-либо впечатление. Сэм лишь догадывался о исходах подобной реакции на окончание выступления и все те были неистовы в своей определённости. Теперь концерт не останется забытым. Сейчас его или обольют с ног до головы грязными словами, либо же, пусть даже один человек, уйдёт ошеломлённый так ничего и не сказав, но останется под незнакомым впечатлением от красоты столь величественного произведения. Впрочем, это было уже не так важно, тогда как душа самого исполнителя ликовала так, как того не было уже очень давно.

— «…И так друзья, это был наш великолепный Сэмюель Квинтиомон, поаплодируем же ему!» —

Очнувшись первым, конферансье вяло захлопал, надеясь, что гости подхватят, однако те, будто пробудившись ото сна, вспомнили где именно находятся и продолжили галдеть, как ни в чём не бывало.

— «Пошли все прочь…» — зажмурившись пробормотал Сэм –«Вон отсюда! ПРОЧЬ!!!» —

Стук брошенного смычка не столько испугал толпу, как вопль хозяина. Часть гостей первым делом принялась собирать полупустые и неоткрытые бутылки, некоторые возились с проводами, остальных же и след простыл. Рядом находился Алекс, что с остальными боязливо сворачивал провода от стереосистемы.

— «Дружище, ну ты чего,? Хорошо же все было…» —

Замечая, как последние гости покидают квартиру, Алекс едва не отскочил, услышав:

— «Проваливай-ка ты отсюда, Леха…» —

Заметил он на себе взгляд коллеги, который сейчас вполне заткнул бы и самого наглого подлеца. И представить себе не мог, чего можно ожидать от человека с подобными глазами. Свернув остатки проводов, тот ринулся прочь из квартиры, и почему-то Сэм был уверен — это мгновение в их дружбе было искренним, пусть и последним.

— «Вы самую малость опоздали, мисс Гельярд.» — с трудом подняв взгляд сказал мистер Квинтиомон последней гостье. –«Могу вас заверить, что подобные мероприятия больше вас не побеспокоят…» —

— «…Ты ведь говорил, что не музыкант.» — дрожа интересовалась Изабелла, не сводя изумлённого взгляда со скрипки.

— «Я говорил, что не играю на фортепиано. А у вас для разгона шумных соседей не совсем неподходящий наряд.» —

Только сейчас Сэм присмотрелся к её платьицу, вероятно самой обычной ночнушке, с местами неряшливо и, вручную выведенными разными цветами, узорами.

— «Это краска?» — спросил он, прежде чем понял. –«Не поздновато ли?» —

— «Если бы вы взглянул, то поняли, что для такой картины самое время…» —

И думать не желал смотреть на какую бы то ни было картину, сколь маняще бы не зазывала эта женщина. Смутно помнились фрагменты того, чем заканчивались подобные созерцания, и поэтому сейчас, он испытывал острую необходимость напомнить себе об одном тех случаев.

— «Концерт окончен…» — пробормотал скрипач, медленно и жалостливо поднимая чудом уцелевший смычок.

— «Но я ведь хотела только…» —

Чем ближе становились её, казалось все исцеляющие руки, тем отчетливее Сэм убеждался в многократности страданий, которые те оставят за собой, когда неизбежно отстранятся. Поэтому он просто не мог позволить им коснуться себя.

— «Вон!» — взмахнул тот смычком в сторону двери.

Мисс Гельярд только и успела вздрогнуть, прежде чем в слезах броситься прочь из квартиры.

Захлопнув за ней дверь, Сэм, и не думая сколько-нибудь прибраться, отправился в кладовую, где вернул инструмент со смычком в футляр, затем взял с одной из книжных полок рукопись, которая, несмотря на столь долгую нетронутость, была открыта им быстро и в необходимом месте. По пути в ванную, тот выключил в зале свет, а после, вернулся в кладовую с зажженной свечей и, установив живой источник света на одну из пустующих полок, принялся читать.

Глава 6 Оттенок сокрытого отклонения

Её действительно не было дома какое-то время. Вернулась она уже затемно, как раз, когда заканчиваются ночи музеев. И сейчас, находясь под впечатлением одного из них, Лилиан подумалось, что проводись бы подобные мероприятия ежедневно — квартиру пришлось бы сдавать целиком и постоянно.

Разувшись, девушка услышала странные постукивания за дверью одной из сдаваемых комнат, за которой не так давно пристально следила. В глаза бросалась небольшая линия света, видневшаяся из-под двери. Квартирантка тихонько зашагала в сторону комнаты. Прильнув к двери, ничего иного не услышала — всё те же глухие и частые удары, изредка сопровождающиеся потрескивающим стуком.

Будто несколько человек разом пальцами стучат разве что по стенам, провоцируя соседей на конфликт. На мгновение, ей подумалось, а ничего ли плохого не удумал новый постоялец? Далеко не ясная природа звуков, не давала покоя и побуждала как можно скорее войти и разобраться. Вернувшись к себе, девушка принялась искать второй ключ от комнаты сомнительного постояльца. Спустя минуту, дверь была открыта без предупредительного стука.

Казалось, что перед ней сидел ребенок, радостно играющий с только что подаренной игрушкой. Тот качался из стороны в сторону на стуле и стучал по клавишам, иногда размахивая руками в разные стороны, для пущей театральности. Как дитя, не умеющее пользоваться инструментом, но имеющее визуальное представление, как это делается. Присмотревшись Лилиан догадалась от чего звуков фортепиано так и не было слышно.

— «Стучаться и смысла не было, ведь так?!» -нарочито громко проговорила хозяйка, не получая ничего в ответ-«Вот ведь, так и оглохнуть можно!» —

Голос её звучал уже куда более повышенным тоном, но Лилиан по-прежнему оставалась не услышанной. Подойдя ближе, та по одним только движениям рук силилась определить, что под ними может звучать. Его телодвижения и их ловкость… Наблюдая за постояльцем со спины, казалось тот с чем-то сражается. Не представлялось возможным уследить за его руками. Никак нельзя было определить — точные ли это попадания, или же хаотичные удары. Попытки представить звук провалились.

Пальцы правой руки молниеносно двигались, сталкиваясь с другими на одних и тех же клавишах, откуда и доносилась значительная часть глухого стука молоточков цифрового фортепиано.

— «Интересно… Значит так звучит инструмент без звука…» — глядела на фортепиано Лилиан, негодуя от его избиения. -«Бедный инструмент…» —

Она искренне сочувствовала клавишам, которые могли вот-вот провалиться под частыми ударами. Единственное, что удалось ей предположить так это то, что горе музыкант просто повторяет утреннее представление в более ускоренном темпе.

В любом случае, с инструментом так обращаться не следовало, и от того Лилиан захотелось проучить и, ничуть не меньше подшутить над постояльцем. Девушка незаметно потянула руку к кабелю, который тянулся от наушников к корпусу цифрового фортепиано.

Близился ярчайший момент этюда — смена тональности на схожей структуре пассажа. Сейчас буря станет ещё более непроглядной.

— «Время сгущать краски!» —

Прежде чем Сэм понял, что звук подаётся извне, и, содрогающимся грохотом баса и тонкими капельками сопрано отражается от стен полупустой комнаты, он успел сыграть четыре секстоли следующей части 23-его Ля минорного этюда Шопена уже в Ми миноре. Замедляясь, тот не понимал в чём дело, а увидев извлечённый штекер, гадал, как подобное могло произойти. Наклонившись за проводом, он заметил кое-кого позади. Назревающее возмущение свёл взгляд квартирантки, что выражал непомерный шок, если не сказать ужас. Будучи замеченной, девушка попятилась и, повезло, упала на диван.

Полнящиеся удивлением глаза смотрели на инструмент, тем самым ещё более обескураживая, и едва позволяя постояльцу что-либо произнести. Далеко не ясна была причина поведения квартирантки, но читаемый в её взгляде страх, заставил пожалеть и о сокрытом возмущении. В любом случае, портить и без того никудышные отношения с хозяйкой было ни к чему. Мистер Квинтиомон уверился, что, постучав и не дождавшись ответа, та сама отважилась зайти.

— «С тобой всё в порядке?» — проговорил Сэм, помахивая ладонью перед её оцепеневшим взглядом.

— «…Громко.» — пробормотала Лилиан, не спуская глаз с инструмента -«И очень точно…» —

— «Это ты выдернула кабель?» —

— «Что это было?» —

Девушка говорила медленно, со страхом, будто мгновением назад увидела привидение. Без сомнений, ей стоило немалых усилий перевести взгляд с обескураживающего источника звука, на постояльца. Впервые, как следует вглядевшись в эти ошеломлённые глаза, в полной мере ощутив наполнившее их изумление, ему не составило труда на несколько мгновений в них утонуть. Оба глядели друг на друга поглощённые весьма несхожими чувствами.

— «А, это? Как раз то, о чём ты и говорила, и ради чего я здесь– великолепная акустика. Всё-таки как хорошо, что в этой комнате почти ничего нет.» —

— «Рада, что ты оценил…» —

— «Да, только вот наушники не очень-то качественные, не сразу дали понять, что звук идет снаружи…» — объяснялся он шутливо, обзаводясь неловкой улыбкой.

— « Громко, говорит. Ещё бы! На столь динамичном переходе, да еще на взятой педали! Оглушительно, в такой-то маленькой безоконной комнатушке…» — думал он.

— «Нет, нет, стоп! Что это были за звуки? Что-то очень быстрое. Со стороны казалось, будто ты просто издеваешься над инструментом и поэтому я решила вмешаться.» —

— «… Я репетировал! И собирался делать это в тишине и спокойствии. А кое-кто с самого утра пытается мне помешать внезапными появлениями, а теперь ещё и выходками. Зачем ты пришла? Мне ведь не нужно напоминать, что на пару недель это вроде как моя комната…» —

— «Но ведь я стучала…» — слукавила квартирантка.

— «…Допустим. А провод-то зачем было выдергивать?!» —

— «…. Прости, это действительно было глупо. Я хотела, чтобы ты прекратил мучить инструмент, как делал сегодня утром…» -.

— «Значит ты слышала. Согласен, было ужасно. Я давно не практиковал гаммы. Обычно сразу берусь за этюды, дабы не терять времени зря.» —

— «Не соизволил и руки вымыть, да? Что это у тебя за грязь?» —

Поднявшись с дивана, девушка указала на едва видимые следы от ран и рубцы, которые в этот раз были ничем не прикрыты и более того, выделялись под светом единственной ярчайше-белой лампы. Сам того не осознавая, Сэм виновато спрятал чуть зазудевшие руки за спину, всячески опасаясь и малейшей капли неприязни со стороны хозяйки. Дыхание его выбилось из привычного ритма, и теперь тот беспокойно пытался нащупать в кармане ингалятор. Приметив это, квартирантка отвела взгляд и чуть отстранилась.

— «…То есть, я имела ввиду, как же ты без разминки? Без неё ведь никак нельзя, твои пальцы…» —

Её голос звучал смущённо, которым обычно заговаривают, избегая неловких тем. Трудно было догадаться, поняла ли та, что ошибочно приняла закрытые раны за грязь, но Сэм был благодарен за отсутствие грубости в свой адрес.

— «Неужели тебе это знакомо? Я про упражнения и разминку.» —

— «Нет! Что ты. Просто… Полагаю, это как вид спорта. Без разминки здесь работать нельзя. Она же везде нужна, как музыкантам, так и спортсменам ведь правда?!» —

Каждое слово сейчас сопровождалось рьяной попыткой скрыть их истинный мотив, а взгляд то и дело метался от фортепиано к потолку и дрожащий от, судорожно подбираемых оправданий, голос выдавал Лилиан.

— «Может быть хватит?!» — на отрез воскликнул мистер Квинтиомон -«Хватит притворяться! Ты ведь с самого начала знала кто я… Знала, что за инструмент я собирал сегодня утром и эти слова про разминку. И наконец, тебя выдало понимание пассажа, сыгранным за доли секунды. „Очень точно“ ты серьёзно? Да ни один человек не понял бы этого, не будучи достаточно осведомлённым! Ты ведь и правда услышала? Пожалуйста, скажи мне — ты тоже занимаешься музыкой?» —

Пламя радости вздымалось в душе, но далеко, где-то в глубине, подстерегало разочарование. И пусть оно было ничтожно мало на данный момент, но Сэм знал, сколь ядовито и молниеносно то может поглотить всё без остатка.

Лилиан какое-то время не проронила и слова, продолжая смотреть в сторону фортепиано, но после, внезапно подошла, и, схватив пианиста за руку, повела за собой.

— «Что ты делаешь?! Да погоди же!» —

Тепло крепко сжавшей руки окутывало собой и всё его тело. Когда оба вышли в просторную прихожую, одна из дверей была открыта, ещё из далека доносился запах красок, и вот, мистер Квинтиомон будто оказался в картинной галерее, одной из комнат, в которую путь ему был заказан с самого начала именно Лилиан.

Стены полнились иллюстрациями разных жанров… От портретов и натюрмортов, до всевозможных направлений, от которых Сэму были известных лишь названия. Сюрреализм и символизм, и, схожие по эпохе с музыкальными жанрами — ренессанс и барокко. Комната была настолько огромной, что им потребовалось не менее десяти шагов, чтобы дойти до интересующего хозяйку холста.

— «Не ты ли строго заявила ещё в первый день, что мне сюда нельзя? Что всё это значит?!» —

Сэма не покидало чувство, что эта девушка намерена выкинуть ещё что-либо сбивающее с толку, и, пожалуй, это единственное что побудило его предпочесть сомнения восторгу.

— «Ты ведь не из тех музыкантов, что слепо следуют правилам?» — поинтересовалась мисс Престор, оборачиваясь в ожидании подтверждения.

— «Допустим, так и есть.» —

— «… Образ на этой картине стал первым, что я действительно увидела внутри себя. Уже долгое время работаю над ней, но всё никак не могу определиться. Восприятие меняется всякий раз, когда начинаю вносить изменения. Мне нужно услышать мнение человека, что прошёл схожий путь.» —

— «Схожий путь?» —

Недолго пришлось недоумевать в ожидании ответа, которого так и не последовало. Иногда Сэм всё же понимал, когда не следует ждать объяснений, поэтому решил узнать несколько иное:

— «…Тебе так важно моё мнение?» —

— «Просто скажи, что думаешь. Что увидел первым? Ну же, я ведь слушала как ты играл!» —

Он попытался что-либо возразить, но не сумел, покуда внимание охватил мольберт, который представила ему Лилиан.

Первое, что пришло в голову. Стоит ли говорить это… То, что он увидел, как сынтерпретировал — до ужаса впечатлило и в страхе, едва заметно, Сэм отступил назад.

— «Да! Ты определённо что-то заметил! Что ты увидел? Скажи! Пожалуйста, ответь, что ты думаешь об этом?» —

Лилиан чуть ли не прижималась к нему от желания узнать, пытаясь углядеть куда так пристально и оценивающе смотрит постоялец, а после, вглядывалась примерно в те же фрагменты картины.

— «Будь искренен… И не говори того, что не чувствуешь!» —

Посмел бы тот говорить именно так, когда известна ему была плата этой искренности. Отчасти он видел себя в Лилиан… Также ждал ответов от, пусть и немногих слушателей, но были ли они искренними? И теперь ответа ждали от него. Его просят оценить чей-то труд. В понимании Сэма, ему представился шанс понять не картину, а самого человека… Едва ли представив, что чувствует мисс Престор, он всё-таки решил ещё раз как следует рассмотреть картину, потому как знал, что первое впечатление может быть обманчиво. К тому же, не хотелось рушить ожидания её творца, потому как картина действительно была завораживающей. Но Сэм не представлял, как правильно сказать об этом… Как донести то, что ожидает услышать она? Сказать, что это красиво — слишком банально. Сказать, что не понимает — оскорбительно. И, наконец, произнести то, что чувствует — рискованно.

— «Прошу, не молчи!» —

Настаивала та вполне оправданно, поскольку тот и не догадывался, какую минуту терзается размышлениями, не отрывая взгляда от холста.

— «Свободу…» — пробормотал Сэм, заглядываясь на образ тянущегося к свету человека, которым тот и обжигался.

Рискнул. Сказал так тихо что не надеялся быть услышанным. Сказал, потому что устал молчать.

— «Что?» —

То, что художница не расслышала, и с каким грубым, лишь от нетерпения тоном, переспросила, невольно воспринялось за неприязнь. Приняв свой ответ за неверный, постоялец не нашёл ничего более правильного как выразить иную, пусть и не в полной мере правдивую точку зрения.

— «Я вижу смерть. Этот человек. Он умирает.» —

Теперь, размышлениями одолевалась девушка. Застывшая перед картиной, та с минуту рассматривала сотворённое, затем, без единой толики сомнения заявила:

— «Врешь… Это ложь! Что ты сказал до этого?! Будь ты искренен, то не говорил бы об этом так просто!» —

— «Постой, что ты от меня хочешь? Я…» —

— «Почему ты боишься сказать правду? Почему ты вечно молчишь?!» — дрожащий не то от ненависти, не то от отчаяния голос, казалось вот-вот обратится в плач. -«Почему?!» —

— «Правда у каждого своя… И мне известна та боль, когда никто другой не видит того, что видишь ты. Лишь поэтому, я не могу сказать что-то вразумительное. Лучше бы я вообще ничего не говорил и не видел… Неужели ты начала искать выход из клетки непонимания через картины, оставив позади музыку?» —

— «А вот это уже не твое дело!!!» — взвизгнула она, снова избежав уже слишком очевидного ответа -«Не твоё дело! Кто я, чем занималась, и кто я сейчас — тебя не касается!» —

Слишком уж Сэм перестарался, покуда решил, что разговаривает с собственным отражением. С человеком, который был бы в силах его понять. Да, он разошёлся в процессе подтверждения своих бредовых теорий… Кто бы мог подумать, что они в этом схожи. Впрочем, вероятно и Сэм слишком предвзято относился к людям и всё это не более чем очередная догадка.

— «Да. Это не моё дело, ты права… Прости.» — только было попытавшись уйти от назревающего конфликта, пятясь в сторону гостиной, он услышал:

— «Снова ложь… Говори то, о чём думаешь! Ты ведь думаешь — это она привела меня сюда, а теперь я ещё и виноват остался!» —

— «Хорошо!» -он в одно мгновение очутился перед ней –«Истина заключается в том, что я не должен здесь находится. Я здесь посторонний! Пытаясь понять картину, я искал то, что ты так хотела бы услышать, но что бы я не подумал, к какому бы выводу не пришёл, это неизбежно разочарует тебя!» —

Со стороны Сэм виделся разгневанным, вот только её взгляд был полон восхищения. Казалось, ей было в радость доводить людей до срыва, она будто хотела услышать, что людей, способных до конца понять, что творится на душе у другого человека, попросту не существует. В груди Сэма горел тот огонь искренности, испепеляющий этот прочный комбинезон фальши, оставляя нагую сущность, вместе с тем, выводя наружу глубоко запрятанные и едва знакомые чувства. После стольких лет, те проявлялись как забытые фотографии лишь благодаря человеку, что сейчас вместо того, чтобы кричать в ответ или вовсе прогнать прочь — стоит и размышляет над услышанным.

— «Тогда объясни, почему ты так усердно играешь? Говоря о твоём конкурсе, неужели ты готовишься представить то произведение на слух людей?!» —

— «Да. Я готовлюсь к выступлению… К одному из наиважнейших событий в моей жизни!»

— «Что?» — чуть слышно проговорила она с трудом удерживая равновесие-«…Только не это, только не снова. К чему тебе это разочарование?! Сам же сказал, что наши ситуации схожи! Зачем повторять чужие ошибки?! Ты же понимаешь, что даже в победе нет никакого смысла. Тебя ждёт сплошь разочарование и непонимание! Должен ведь понимать это, причём гораздо лучше меня! Представь, какой это будет удар! Сегодня я видела, насколько глубоко ты осмеливаешься погружаться в образы музыки, видела с каким ослепительным блеском в глазах ты играешь. И тебе известно, что значит быть непонятым… На конкурсе, тебя будут судить профессионалы. Люди, которых не заботят твои представления о звучании! Ты не сможешь передать им то, что чувствуешь! Оставь ты эту бессмысленную затею…»

— «Но зачем же ты тогда показала мне картину?» — упрекнул постоялец-«Ты пытаешься, не сдаешься. Почему же я должен?! Почему так уверенна, что произойдет в точности так, как ты говоришь?!»

— «…Моя мама стала жертвой подобного случая…» -дрожа произнесла художница, сопротивляясь слезам от нахлынувших воспоминаний. -«После череды громких и эффектных побед от безупречного исполнения, мама начала пренебрегать правилами конкурса, и все больше уподобляться собственным интерпретациям, тем самым варьируя не в угодливую судьям сторону всё произведение целиком. Как же она разочаровалась после нескольких скандальных поражений, приговаривая, что люди перестали понимать музыку… Я не могу спокойно смотреть, как кто-то проходит через тоже самое.» —

Сэм догадывался в каких именно конкурсах доводилось участвовать её матери. Преподаватели или выпускники-музыковеды из консерваторий, которые уверены, что все должно быть исполнено строго согласно партитуре, которая прошла через бесчисленное количество редакций. Какой смысл придерживаться общепринятого звучания. Быть может как раз для того, чтобы проще оценивать исполнение на подобных конкурсах.

Вспоминая последнюю попытку доказать это перед профессиональным педагогом из частной музыкальной школы, мистер Квинтиомон показал врученное ею приглашение.

— «Что это? Конкурс среди музыкантов-самоучек?» — прочла девушка с некоторым недоумением.

— «Может быть и нет никакого конкурса, и та женщина так решила надо мной поиздеваться… Конечно, место на большой сцене в окружении оркестра для меня закрыто, да и поздно уже становится профессионалом. Я дилетант, а этот конкурс… Считай, попытка быть услышанным.» —

— «Но тот этюд… Нет, не пытайся меня обмануть. Никакому любителю не под-силу овладеть техникой столь ломанных пассажей, да еще и в исходном темпе…» —

Лилиан разглядывала свои пальцы, надеясь лишь отчасти представить подобную скорость и точность, которую не так давно наблюдала у Сэма

— «Верить или нет дело твоё. Но я вложил в это очень много времени. Но играть я мог бы гораздо лучше, если занялся этим ещё раньше. Вот ты, как давно этим занимаешься?» — оглядывался он на картины вокруг.

— «…Около пяти лет.» —

— «Видишь? Я бы мог с уверенностью принять тебя за профессионала, который отдал живописи всю жизнь, уж в этом ты точно не станешь меня оспаривать…» —

На первый взгляд Сэма и правда можно было принять за профессионального исполнителя. Тогда его посетило ощущение, которое так долго искал. Признания всей сложности трудов, всего потраченного времени, сил и нервов. Неужели, не кажется? Наконец он был воспринят по достоинству?

— «Сколько же ты потратил на это времени?» — поинтересовалась та с явным предостережением от предполагаемой цифры.

— «Около четырёх лет.» —

— «Одно только произведение?» —

— «Нет! Это с момента первой встречи с инструментом. Этот этюд я выучил чуть больше чем за полгода. Остальное время изучал другие произведения, образы и звук которых, хотел сохранить внутри себя, но я не забывал отрабатывать пройденный материал…» —

— «…Можешь сыграть ещё, пожалуйста?!» — попросила она вдруг, будто ребенок просящий вернуть отобранную игрушку. Трудно было отказать, да и сейчас мистер Квинтиомон больше довольствовался сошедшему на нет конфликту. К тому же, ему было до глубины души приятно, что хоть кому-то стал действительно интересен его звук.

— «…Думаю, это хорошая идея. В конце концов мне нужны тренировки со зрителями, ведь совсем скоро предстоит выступать перед публикой. Только пожалуйста, соблюдай этикет…» —

— «Что? Какой такой этикет? Сейчас я вроде вполне прилично выгляжу.» — отшутилась мисс Престор, но замечая смущение во взгляде пианиста, прояснила -«…Не беспокойся. Я прекрасно знаю о правилах поведения зрителей.»

— «Я не об этом! Просто… В общем, какие ошибки бы не проскальзывали, пожалуйста, позволь сыграть до конца…» —

Голос его уже дрожал, и он всячески подавлял нарастающее, как цунами, волнение от предстоящего выступления перед единственным зрителем. Признаться, в пылу восторга, секунду спустя, Сэм и вовсе пожалел, что согласился. Хоть разговор и звучал преимущественно на повышенных тонах и с нотками спора, но ему это пришлось по нраву, покуда в нём было гораздо меньше фальши, которую он постоянно замечал при редком общении с другими девушками. И как только удалось разглядеть и осознать отсутствие этого сейчас с Лилиан, непреодолимое желание сыграть не менее искренне возрастало в разы.

Только бы никто не пожалел об этом решении, думал он, подготавливая инструмент. Ещё один зритель в его парке, зритель, не намеревающийся просто пройти мимо.

Вернувшись к инструменту, зритель и исполнитель заняли свои места. И вот, начался круговорот пассажей. Каждым касанием Сэм старался воссоздать образ вихря в комнате, чтобы показать художнице весь спектр красок от исполнения, и насколько тот серьёзен в своей цели донести звучание до всего мира. Показать, что он чего-то стоит.

Руки снова играли сами собой и ему оставалось только зрительно подтверждать правильность лишь некоторых движений. В подобные моменты возникало ощущение что играет далеко не он, а им. Раньше такие размышления сбивали его. Начиная задаваться, словно непростительным для звука вопросом, а каким вообще образом у него всё это получается, и, пытаясь понять это, он будто старался разгадать запретную загадку. Сэм осознавал, что разум действительно не контролировал движение каждого пальца и это беспокоило. Силясь понять в чём же секрет, и предпринимая попытку вернуть контроль над телом именно умом –он тут же сбивался. Даже малые проблески мыслей о том, сколь это непостижимо, могли сказаться на его пальцах, которые изредка касались прилежащих рядом клавиш в пассажах… Но покуда этюд был уже им отработан, исполнитель благополучно возвращался к исходному звучанию образа, полностью доверяясь рукам.

Наконец, проведя финальную гамму, мистер Квинтиомон выдержал паузу, задержав звук педалью на несколько секунд, от чего в комнате ещё долгое время звучала нота А, которая казалось навечно обречена звучать в четырёх стенах, напоминая о скором возвращении зимнего ветра.

Когда же звук рассеялся, пианист осмелился взглянуть на зрителя, всячески уповая на то, чтобы хоть на этот раз не столкнуться со спрятанным лицом или же разочарованием.

Завидев весьма неясный блеск в глазах, он мог отметить в каком смятении та бросала взгляд то на инструмент, то на исполнителя. Однако длилось это не дольше пары мгновений, тогда как для пианиста, то длилось несомненно дольше.

— «Это. Это просто… Потрясающе!» —

До последнего сдерживаемое удивление плавно возрастало, пока наконец, подобно взрыву, не вырвалось из Лилиан в виде оглушительных аплодисментов.

— «Ты действительно самоучка, я слышала небольшие отклонения в темпе и динамике, но все звучало так уместно в определённые моменты, а мелкие ошибки нисколько не повлияли на общую картину, напротив — некоторые только подчеркивали естество! Сэм, мне и правда очень понравилось!» —

Она радостно продолжала хлопать в ладоши, но вдруг остановилась, словно поток восхищения иссяк, единственно оставляя то, над чем аплодировать было невозможно.

— «…Ты же что-то увидела?» -с опаской поинтересовался Сэм. –«Что в первый раз, и сейчас, что ты видела?! Расскажи, прошу для меня это очень важно. Важно, насколько и какой образ я смог донести до тебя играя это произведения. Прошу скажи, что ты увидела?» —

— «Если я скажу тебе… Не будешь ли ты подавлен от того, что не смогла ответить правильно? Ведь ты так яростно оберегал меня от правды, которую предпочёл мне не озвучивать для моего же блага. Теперь же — сам просишь рискнуть сделать тебе больно…» —

Сэм и подумать не мог, что глаза человека могут быть единовременно столь обескуражены, восхищены и, в то же время заинтересованы. Лилиан проговорила это так тихо, почти шёпотом, и слова её походили на малое, но от того не менее значимое наваждение. Самообладание оставило Сэмюеля на мгновение, и тот потерял дар речи, предоставляя слова ей.

— «Из твоего рассказа и правда оказалось, что мы не такие уж разные, поэтому, уверена, что конкурс может обернуться для тебя фатальным разочарованием, куда большим, чем ты представлял его для меня, когда смотрел на картину.» —

Цель была поставлена, и никакие предостережения не смогли бы его переубедить. Сколько раз уже сталкиваясь с разочарованием, Сэм был уверен, что пережить то ещё лишь раз, нисколько, как выразилась художница, не фатально.

— «Я…Я понимаю, что просить тебя несправедливо в какой-то мере…» -кротко заговорил Сэм –«И образы в музыке ещё менее уловимы чем в картинах. Но пусть так — любое представление и образ, который услышала будет правилен… Ты будешь первой, кто привнесёт небольшие изменения в мой мир, создаваемый этим произведением… Я не осмелился высказать истинное мнение о картине, потому как считаю её готовой и ничего с ней уже нельзя сделать, сколько-нибудь не вредя при этом первоначальной идее. Ты не сможешь отмотать время вспять, изменить её каким-либо образом, погрузившись в процесс при других обстоятельствах и настроении, чтобы изменить краски. А потому мой образ был бы окончателен, и от того, вероятно неудовлетворителен. Не хочу, чтобы так было. Единственно могу сказать — изображённое тобой нашло отклик в моей душе…» —

Его словно объяло некое спокойствие от чувства, которому он не знал названия. Эта легкость, которую можно ощущать только когда сказанное в мир, в точности соответствовало звучащему в голове, и без единой утайки.

Она какое-то время смотрела на постояльца не отрываясь, но тот всячески отводил взгляд, несколько стыдясь своей откровенности. Хоть они и были схожи, Сэм понимал, что найдётся в нём ещё та сторона, что придётся Лилиан не по нраву. Поэтому быть настолько открытым, означало прокладывать дорогу к неизбежному разочарованию.

— «Паук…» -внезапно произнесла мисс Престор, рукой изобразив подобие насекомого–«Я видела паука, который будто бы сначала топтался на месте, но постепенно приближаясь на огромном количестве лап, внезапно исчезал. Затем, словно из неоткуда возвращался, напоминая о своём присутствии.» —

— «Вот значит как…» — задумался он над преподнесённом образом. -«Что ж, благодарю! Твоё представление станет отличным дополнением к коллекции в моей библиотеке!» —

— «Библиотеке?» —

— «Да, именно так! Собирая впечатления от услышанных образов, я коллекционирую картины, которые далеко не каждому под силу услышать. Также, варьирование исполнения может порождать новые впечатления у одних и тех же людей. Этот процесс можно считать бесконечным, ведь сколько людей столько и картин, нет — куда больше! И пока есть способные слышать, я буду нести свои краски для их картин!» —

Лишь спустя мгновение он осознал, что снова забылся, и сейчас, даже не надеялся усмотреть в пристальном взгляде девушки пусть и малейшую долю понимания. Впрочем, если таковая и была где-то в глубине её глаз, та явно отрешилась от неё

— «… Сколько часов в день ты упражнялся, когда учил этот этюд?» -поинтересовалась она вдруг.

— «Каждый день я возвращался к инструменту и проводил за ним не меньше семи часов в сутки…» —

— «Ох, и как ты столько успевал?! После работы и сразу за фортепиано? Как же твои друзья?» —

— «Очевидно же, что нет у меня их. Да и что с того?! Зачем тратить время на тех, кто меня не понимает?» — заявил он, приводя девушку в смятение.

— «Только оказавшись у критической точки я осознал, что подобно любому человеку провожу треть жизни в месте, которое только обеспечивает моё существование, в обмен на жизнь. И как же меня угораздило влезть в это? По своей же неопределённости, от незнания в нужный момент того, о чём кричит моя душа, я совершил ужасную ошибку. Я работал и учился, но для кого? Точно не для себя… Столько времени было потрачено в никуда. Я не имел права и дальше продолжать растрачивать его впустую!» —

— «Ты вообще из дома выходил? Помимо работы?..» —

— «Куда? Какой смысл мне было куда-то идти?! Зачем делать то, чего не я не хочу и говорить с кем не желаю? Делать то, что считаю бесполезным для себя? Какая польза в том, что я выйду на улицу или даже за город? Буду смотреть вокруг и в небо, или на окружающих меня людей, которые рьяно будут звать это природой, тогда как когда по факту всё стремится к своему пределу загрязненности и от неё уже мало что осталось. Какой толк в том, чтобы покупать всю эту одежду за огромные деньги, лишь бы показать насколько у тебя их много? А! Наверное, для того что бы привлечь внимание других, себе подобных… Вызвать у них зависть, а у некоторых и желание урвать с тебя эти чертовы деньги, какими угодно способами, от натурального разбоя до ухищрённых манипуляций, вероятность проведения которых, в разы увеличена если их фундамент основан на низменных инстинктах. Мне всё это не нужно! Я выбрал путь, и буду идти по нему до самого конца! Кто бы и что мне не говорил, и как бы не пытался помешать. Я благодарен судьбе, что так благоволит мне в этом плане. Никогда на мою жизнь не выпадало испытаний в виде искушений богатством или безотказно действующих женских чар… Я всегда был один и мало кем заметен, и за это вечно готов благодарить всё то время, что привыкал к уединению. Ведь благодаря ему, мне удалось избавиться от некоторых трудностей и двигаться в своём направлении, минуя весь этот рассадник мерзости и коварства, которому уж давно конца и края не видно!» -он кричал, едва осознавая, что все это действительно звучит в слух. Неизвестно было, заранее мисс Престор это поняла и намеренно теперь провоцировала, или же Сэм снова сам прекрасно с этим справлялся, но останавливаться было поздно. Пусть понимает, как хочет, и ему без разницы, думал он, полностью открытый перед ней, и находясь в ожидании, когда наконец снова будет выброшен.

Осмелившись взглянуть на квартирантку, лишь на мгновение удалось ощутить неведомую ранее теплоту на душе от, казалось бы, сверкнувших в её глазах, слёз. Довольно долгое время Лилиан внимала словам, что уже как с пол минуты прекратили звучание. Но вот, глаза её округлились, а вид приобрел фальшивое недоумение.

— «…Куда тебя занесло-то, мне просто было интересно — как ты развлекаешься, что ты там себе напридумывал?» — одернулась девушка, будто намереваясь свести сказанное в неудавшуюся шутку.

Тогда Сэм был готов сгореть от стыда. Выложил практически все, посчитав, что та сможет проникнуться. И только воспоминание о том, что ей удалось уловить часть картины от его исполнения, оставляло надежду что она всё-таки не глуха, а просто не осмеливается сейчас говорить искренне.

В конце концов, ей не за что было недолюбливать мир. Так думал Сэм, находясь в роскошной квартире, в обществе аристократки, художницы, хозяйки, и красавицы Лилиан.

— «Некогда мне развлекаться, я стремлюсь быть услышанным! Чтобы музыка не была просто фоном в нескончаемой людской суете!» —

Поскольку девушка и не думала останавливать его, поток слов не прекращался, разве что притихал, тогда как мисс Престор сидела в раздумьях, как врач, решающий о назначении терапии.

— «…Полагаю, завтра ты так же будешь здесь и никуда не уйдешь?» — неожиданно прервала квартирантка, вдруг вскочив с дивана.

— «Всё что мне нужно — в этой комнате, и я здесь, чтобы репетировать.» —

Этот взгляд. Он твёрдо был уверен, что эта девушка что-то задумала.

— «Ничего страшного. Пару часиков ты мне уж точно сможешь уделить… Мне нужна будет мужская помощь.» —

— «Что? Нашла себе бесплатную рабочую силу? Отказываюсь.» —

Хоть ответа он и не услышал, но всем нутром ощущал нависшую над ней обиду, а решив в этом убедиться, встретился с её задумчивым взглядом:

— «Не все привыкли быть одни…» —

Всего мгновение. Казалось ей потребовался всего лишь миг, чтобы вложить в него всю ту боль, которую, распинаясь, передавал мистер Квинтиомон, в хаотичных метаниях слов. На мгновение опешив, Сэм всё-таки продолжил стоять на своём.

— «… Сказал нет, значит нет. Мне нельзя терять времени. Пожалуйста, пойми это…» —

— «Что ж!» — встрепенулась мисс Престор -«Как не прискорбно об этом говорить, но в таком случае нам с тобой, пожалуй, придётся распрощаться. Не уверена, что ты сможешь найти себе другое, столь же тихое местечко, да с такой-то акустикой. Хм… Да-да, не успеешь ты как следует подготовиться к долгожданному конкурсу…» —

— «Это слишком подло! По любой прихоти будешь теперь шантажировать меня временем, которое я так опасаюсь потерять?» —

— «Ничего страшного не случиться, если ты сделаешь одно доброе дело для своей квартирантки.» —

Невдомёк было, сам ли он так посчитал, или же незаметно оказался околдован ею, но теперь и правда думалось, что от пары часов прогулки ничего страшного не сделается. Впрочем, в попытках отказаться, Сэм мог потерять куда больше. Кто знает, к каким ещё коварствам может прибегнуть эта девушка, продолжи он сопротивляться…

— «Хорошо, я помогу тебе. Но только как отыграю весь репертуар, чтобы моя совесть в очередной день была спокойна…» —

— «Да, да. Не беспокойся!» — насмешливо проговорила Лилиан, уходя в сторону своей комнаты, и, только закрыв дверь, чуть слышно пробормотала:

— «Конкурс под самый новый год… Зачем тебе такое разочарование под самый новый год?» —

Сэм не мог вспомнить, когда в последний раз так долго вел беседу с девушкой. На какое-то время он просто на просто позабыл с кем говорит, потому как имел малейшую надежду на понимание со стороны художницы, но не девушки…

На следующие утро, как и обещался, первым делом он принялся репетировать. Точного времени выхода не было обговорено, а беря во внимание умение хозяйки спонтанно появляться в самый неудобный момент — ранняя репетиция была вполне оправдана. Пальцы, ещё не полностью отошедшие ото сна, ощущались как палочки, обмотанные плотным слоем ваты… Неприятное ощущение, учитывая, что играть Сэм начал как всегда без разминки.

Действительно, словно предвкушая событие, на которое ему нехотя пришлось подписаться, стоило сыграть заключительную ноту этюда, в комнату снова без стука вошла она. На мгновение, Сэм пожалел, что не закрыл вчера дверь на ключ, но затем, чуть было не рассмеявшись, подумал, что много времени от этого бы не выиграл.

— «Уже с утра по раньше? Думала ты сначала поможешь мне…» — акцентировав на последнем слове, та скривила явный образ обиды, а после, призвала помощника к выходу.

— «К чему такая спешка? Я ведь говорил, что сначала должен отыграть репертуар!» —

— «Знаю! Знаю… Прости. Помню. Вчера совсем забыла сказать, что придётся выдвинуться с утра пораньше. Если пойдём позднее, то можем не успеть! Из-за этого у меня будут проблемы!» —

Продолжая сидеть к Лилиан спиной, Сэм слышал стук её каблуков — она подходила ближе, и нарастающий аромат сладостного парфюма предвещал это. Мгновение спустя девушка уже легонько опиралась ему на плечи.

— «Давай, скорее одевайся! Смотри только — там сегодня холодно, да и утро ещё, улицы не успели прогреться!» -искренне предвкушая прогулку, она игриво хлопнула пианиста по спине и упорхнула в прихожую.

Признаться, Сэм был приятно поражен несколько нестандартным приветствием, а также её обескураживающим нарядом — будто переливающееся отражающимися осколками льда пальто не могло не возвеличивать носителя в чьих-бы то ни было глазах, позволяя представлять девушку, разве что в образе снежной королевы.

— «Вылитая Лилия.» -едва слышно проговорил он в восхищении, когда вновь оказался под пристальным взглядом мисс Престор.

— «…К чему это ты?» — произнесла та не сразу, будто осмысливая и, при этом всячески скрывая смущение.

— «Просто ты… Очень похожа на этот цветок… Не бери в голову! Прелестное пальто — очень красивый цвет. Уверен изготовлено было на заказ…» —

Прежде чем он понял, что язык мысли опережает, вдруг отвернулся и принялся осматривать комнату в поисках своей одежды.

— «Уже втрескался по самые уши?» -поддразнивала та.

— «Ничего подобного! Просто сказал, что думал, ты, как я понимаю, это приветствуешь!» -на отрез заявил Сэм, не зная куда себя деть. Снова это чувство, которое ошибочно можно было принять за любовь. Опять это что-то, отодвигающее музыку на второй план. Но, чёрт побери, нет! Это была совсем не любовь. Он был уверен — веди себя в его отношении любая другая девушка, то ему не составило бы труда влюбиться и в неё. Пусть даже и с Лилиан имелось куда больше общего чем с остальными, Сэм уверял себя в обнаружении очередного наваждения и самообмана.

— «О да, уж это, как я уже поняла, тебе удаётся на славу, и чего ты только раньше молчал!» — явственно намекая на произошедшее вчера, девушка шагнула в сторону выхода– «Я буду ждать у подъезда.» —

Его будут ждать. Слова, от которых становилось до невыносимости тепло. Настолько, что просто не верилось. Не верилось, что согревающий костёр в душе снова может быть разожжён. Он знал, прекрасно знал, что и это пламя не будет гореть вечно, и поэтому желал поскорее его погасить. Если уж и жалеть о потраченном времени, то лишь о самой его малости. По крайней мере с ней есть о чём поговорить, не сводя при этом всё к романтике.

Сэм быстро натянул брюки, накинул пиджак поверх надетого под низ свитера, обулся и, закрыв квартиру, отправился вниз. Спускался как можно скорее, и далеко не потому, что его ждали.

— «Быстрее покончить с этим.» —

Совершенно уверен был, что дважды очароваться одним и тем же, будь то человеком, будь то изысканностью одежд, попросту невозможно. Но замечая, как мечтательно Лилиан всматривалась в небо, словно в ожидании снегопада, он также уверился в том, что никогда ещё так не ошибался. И сейчас мог поклясться, что будь в его руках фотоаппарат, не преминул бы запечатлеть тот, полный обворожительного великолепия, момент.

С пол минуты любовался Сэм дивной картиной. Несколько каких-то жалких десятков секунд созерцания, о трате которых глупо было бы жалеть. Невольно, лишь на какое-то мгновение, ему представилось происходящее началом самого что ни на есть свидания. Но в сторону этот бред. Требовалось помочь квартирантке как можно скорее и вернуться за фортепиано. Не стоило тешиться иллюзиями, да и к тому же, хорошо уж были знакомы эти, сами собой проявляющиеся маневры и уловки, которыми любая женщина способна увлечь за собой, привязать, и в конце выбросить, когда уже выработана зависимость от человека — самая абсурдная зависимость, поскольку объект её — совершенно не предсказуем. Как же это глупо… Но мыслям противиться труднее всего, они сами лезут в голову, в особенности при виде столь живописной картины.

Одернувшись Сэм разогнал нависший туман восхищения. И теперь всячески старался не придавать значения столь восхищающим его глаз видом хозяйки и поскорее сделать то, что требовалось — помочь с делом, в подробности которого он так и не был посвящен… Около пятнадцати минут оба шли в сторону центра города, и всё это время спутница не давала никаких объяснений. Сэм конечно и сам мог поинтересоваться, вот только Лилиан и слова не позволяла вставить. Безудержно рассказывала она о жанрах живописи, о том, какие мгновения ещё планирует запечатлеть, о различного рода и непостижимых для ума постояльца тонкостях в области картин. В глазах её ютился тот, знакомый огонёк искренности и восторга, что загорался только в мгновение счастья. Те искорки из воспоминаний Сэма об одноклассниках, которые только предвкушали своё счастье от избранных ими профессий, меркли в сравнении со светом её, сияющего подобно звезде, вожделения к искусству. Стараясь не упустить ни одного слова, его всё никак не оставлял единственный вопрос.

— «Горят ли мои глаза столь же ярко?» —

Скорее нет, чем да. Ведь тогда он был бы избавлен от ощущения несчастья. И нашёлся бы человек, что прямо как он сейчас, благоговел перед ним. Нашлась бы та, кого он восхищал бы точь-в-точь как его восхищала Лилиан. За рассказом как получить довольно редкие цвета, художница привела весьма занятный пример:

— «… Понимаешь, есть вот такие цвета, он вроде бы и багровый, но в то же время ближе к розовому. Пожалуй, говоря твоим языком — это как у скрипки есть наиболее точный вариант ноты. Скажем есть нота F и F#… Так вот, на скрипке ты можешь взять нечто между ними. Дать название такому цвету, равно как и ноте — просто невозможно!» —

— «А ведь и правда — оттенков, пожалуй, столько же сколько и частот звуков, и дать имя каждому из них…» —

Задумавшись, он и не заметил, как девушка чуть отстала. Обернувшись, Сэм увидел, как та сникла на некоторое время. И всё произошло стоило ей только заговорить о музыке. Конечно, он предполагал какую-то принадлежность его спутницы к миру музыки, равно как и наличие веских причин, по которым пришлось оставить ту в прошлом. Продолжая глядеть в её сторону, Сэм находил спутницу где-то не здесь, а далеко в прошлом. Казалось, уйди он сейчас прочь, она и не заметит. Снова видел он себя в этой задумчивости, как отражение в зеркале. Видел, как не просто даётся Лилиан эта борьба мыслей и рассуждений. В какой-то момент, когда наблюдать стало до боли невыносимо, и осознавши, что без помощи ей вряд ли удастся выбраться, к счастью для обоих, выдавшаяся пауза пришлась весьма кстати:

— «…Послушай, куда же мы всё-таки идём? Далеко ещё?» —

— «…А?!» -встрепенулась она вдруг-«…Ах да! Не беспокойся мы уже почти пришли.» —

Ещё немного пройдя вперед в полном молчании, оба очутились напротив магазина, вход которого уже наводил на некоторые догадки.

— «Кажется я понял… Уже долгое время не можешь забрать заказ?» — с улыбкой проговорил Сэм, медленно переводя взгляд с изукрашенного множеством красок входа на спутницу.

— «… Ну, понимаешь, была занята. Да и к тому же, не смогла бы унести всё разом.» —

Теперь-то его роль в этой прогулке была ясна… Забрав заказ, срок хранения которого действительно истёк бы спустя пару часов, они возвращались домой. Спеша скорее вернуться к инструменту, Сэм ушёл чуть вперёд, ожидая, что девушка, в попытке донести ещё множество мыслей и сравнений, не станет отставать. Однако, она двигалась не за помощником, не рядом, а просто вперёд. То и дело приходилось окликать её, уводя с неверного курса. Лилиан будто шла вслепую, а существенная часть сил была брошена на размышления, о масштабности которых ему оставалось только догадываться. Признаться, в этом она обошла и своего постояльца. Трудно было не поражаться их схожестью — задумываться над чем-то так усердно, и, не то что терять себя на некоторое время, а вовсе забыть где ты, и с кем.

Знакомо было то чувство потерянности, когда приходилось возвращаться, и поэтому Сэм просто не мог не попытаться помочь ей, снова чем-нибудь отвлекая. Впрочем, на сей раз долго раздумывать о предмете разговора не пришлось:

— «Хоть тут и много, но они довольно легкие… Просто слишком громоздкие. Так много цветов. Интересно, сколько из них можно создать тех, что не поддадутся названию.» —

— «… Как ты и сказал, ничуть не меньше чем звуков. Как бы точно я не хотела дважды воссоздать определённый цвет, я всегда найду в нём отличие от прежнего…» —

Лили продолжала отстранённо шагать, не отрывая взгляда от узорчатого тротуара, от того Сэм продолжил:

— «Живопись и музыка действительно очень взаимосвязаны… В обоих стезях, любая краска, даже её малейший спектр способен измениться благодаря настрою исполнителя. Мы как будто бы сами становимся красками…» —

Пусть смущение и брало верх, но он с легкостью и без долгих формулировок озвучивал, что думал, сам не понимая от чего, и именно сейчас, не жалея об этом.

— «Ты не мог бы…» — мисс Престор вдруг остановилась за несколько шагов, и, сказал бы Сэм, уставилась, но то был взгляд таинственно утягивающий и глубинный, захватывающий всё внимание и заставляющий позабыть обо всём. Взгляд, что взращивал предвкушение чего-то немыслимого. Лилиан едва ли не зашептала, но слова те отпечатались на слуху, как легкое начало предвещающее поистине красочную в своей величественности симфонию -«… привнести красок в мою картину?» —

Пристально смотрела Лилиан в сторону Сэма, когда во встрече их глаз, даже само время вокруг, казалось застыло. И тот, пусть лишь как пленник её взгляда, не в силах был отвести своего. Он очаровывался им ничуть не меньше, чем словами, столь ласково произнесёнными. Никак не переставал надеяться, что сейчас девушка вот-вот рассмеётся, сведя всё в шутку. Ведь подобное так им свойственно, когда речь ведется со слишком уж серьёзным видом. Но не она, нет. Мисс Престор была сосредоточена, и ожидала не менее серьёзного ответа.

— «…Ты хочешь, чтобы я сыграл тебе, пока ты пишешь картину?» —

Ответив искренностью на искренность — сказал первое, что пришло на ум. От торжественности её взгляда не осталось и следа. Она отвернулась и едва слышно захихикала. Сэм чуть было не пожалел о сказанном, если бы не заметил наворачивающиеся на глазах спутницы слёзы.

— «Поверить не могу, что ты это сказал…» — от тихого плача, голос покинул её на мгновение, когда та старалась всячески смахнуть слёзы, пока они не застыли на морозе. -«Так нам с тобой удастся понять друг друга ещё больше… И быть может ты осмелишься высказать истинное мнение о той картине.» —

Теперь и Сэм был лишён способности говорить. Вчера он видел, как Лилиан себя вела, как смиренно ждала ответа… Но всё, что было возможно сделать в его силах, когда выбора не оставалось, это лишь нанести малую ссадину, предотвратив возникновение глубокой раны и последующего шрама.

— «Идём туда!» — позвала художница, резко потянув спутника за руку.

— «Что?! Нам вроде бы в эту сторону.» —

— «А разве сегодня не прекрасный день, чтобы прогуляться по парку? Кто знает, когда в следующий раз мне удастся вытащить тебя из дома… К тому же, ты вроде сказал, что краски не такие тяжёлые?»

Сэм пытался было возразить, но слабоволие объяло его, и укрытое покрывалом чарующей игривости девушки, не позволило ощутить всю свою омерзительность. Воспоминания о репетициях уже были где-то далеко, а желание сыграть этюд сходило на нет. И всё-таки он хотел этого — вернее, какая-то часть желала провести ещё некоторое в компании Лилиан.

— «Ничего страшного не случится… К тому же, всё честно — ты не звучишь, я не рисую. Подышишь хоть свежим воздухом. Не представляю, как можно целый день находиться в комнате, без единого окна!» —

— «За то какая акустика! А этот воздух, скажем так, настолько же приятен, насколько мало ощущаем…»

— «А ты попытайся сейчас осмыслить весь спектр свежести.» — с улыбкой приговаривала хозяйка, уже не прилагая особых усилий, дабы вести мистера Квинтиомон за собой.

— «В раннее утро субботы в парке всегда так безлюдно… Такое прекрасное место в это время. Будто во всём городе мы совсем одни…» —

Лилиан жадно вдохнула воздух и вытянула руки, и так забавно потянулась, будто только встала с кровати. Парк действительно был пуст, и сейчас скорее походил на изящный сад. Замёрзшая роща лишь для них двоих. Очарование снова наносило удар, захватывая Сэма, который вслушиваясь в эту тишь, замечал, как только ветер чуть слышно напевал свою мелодию.

Немного пройдя по тротуару, пара присела на скамью, возле центрального фонтана, который, вопреки морозу, всё ещё работал. Лилиан снова увлечённо рассказывала о картинах, методах и даже геометрических закономерностях. Сэму оставалось только восхищаться всеобъемлющей власти математики в искусстве. Поначалу, тот слушал, внимая каждому её слову, довольно интересен был сам процесс повествования и ему с трудом удавалось не смотреть на неё, как на человека из совершенно другого мира, мира искусства. Когда ей случалось описывать определённые произведения, он пытался представить, какая бы мелодия дополнила их, смогла бы отразить мысль в звуках. Однако его, будто нарочно концентрирующийся на несуразном шуме, слух, вскоре вынес на первый план это уже изрядно надоевшее журчание воды у фонтана.

Хоть парк и был пуст, и, как следствие отсутствовала какофония людских голосов, всё же нашлось что-то, способное раздражать, даже в столь прелестной компании. Он только и мог думать, как бы скорее ещё похолодало и фонтан наконец замолк. Не стерпев и несколько минут, Сэм был вынужден вскочить и запричитать:

— «Все, уже вдоволь наглотался я свежего воздуха! Думаю, мы готовы вернуться домой и начать заниматься своими делами…» -.

— «Правда? Что ж, думаю и правда пора, а то этот фонтан уже порядком раздражает.» —

С этими словами, спутница поднялась со скамьи и непринужденно, но с заинтересованным видом, и всё той же дурманящей улыбкой, которая на мгновение очаровала до едва знакомой теплоты в груди и изящно, подобно ангелу, протянула руку.

— «Идем?» —

Почему всё так естественно, почему же так хочется взять эту руку. Ведь всё ложь… Коварная попытка сбить с избранного пути. И зачем ей всё это? Ведь подобной доброты и таких чувств, наряду с вниманием Сэм находил для себя определённо незаслуженными…

В тот момент казалось все-таки выпало на его долю испытание, способное свести в непроглядную пропасть обманчивых ожиданий, в которую ныряют все люди, под влиянием такого пресловутого чувства, как любовь. Он подозревал некое притворство, потому как хозяйка с самой первой встречи показалась особой, весьма таинственной и непредсказуемой. С первого взгляда понимал, что та возненавидит его… Но теперь, спустя всего лишь день, они, как ни в чём не бывало, гуляли по парку, разговаривая на животрепещущие темы. Не может один и тот же человек настолько быстро и полярно изменится за столь короткое время.

Желание репетировать постепенно возвращалось, способствуя уничтожению очарования. Признаться, все эти, неспроста нарастающие по своей случайности, моменты взглядов и касаний давали плоды. Дурманя разум игривым поведением, та взращивала знакомую Сэму тревогу. Иногда только, когда удавалось отстраняться и глядеть на происходящее со стороны, он находил, что девушка вела себя совершенно естественно, или, так ему думалось, будучи сбитым с толку поведением той ещё со вчерашнего вечера. И сейчас создавалось впечатление, что оба знают друг друга довольно давно.

А может быть это очередной самообман? Проявление мыслей о наболевшем? Как бы там ни было, нужно прекращать участие в этой потешной игре. В конце концов и сейчас время уходит у него из-под пальцев. Результат собственных трудов будет уж куда более постоянен, чем близкий на какое-то время человек, который окажет поддержку. Обнимет, утешит, даст совет, поймёт?

Сам того не замечая, Сэм проникался желанными ощущениями от выбора, который так яро отрицал… Какой жестокий диссонанс.

— « Довольно! Пора освободить голову!» —

— «Спасибо, что помог! Серьезно, выручил…» — её улыбка по-прежнему ослепляла, как бы тот не старался укрыться от света. -«Ладненько, возвращайся пока домой, у меня сегодня смена в баре… Жаль, что так совпало. Ведь по будням ты наверняка тоже будешь пропадать на работе.» —

На мгновение действительно показалось, что Лили не хочет прощаться, и, едва осознавая причины собственного интереса, Сэм поинтересовался:

— «…Допоздна?» —

— «…Нет, сегодня думаю смогу отпроситься, чтобы успеть на твой концерт…» — услышанное вновь стало источником учащённых теплых импульсов незнакомого чувства–«Ну всё, я побежала! Увидимся!» —

Пока Сэм собирался с мыслями и силился сказать хоть слово на прощание, девушка исчезла за углом одного из зданий на центральном проспекте. С несколько минут, пытался понять он хоть что-то из произошедшего за одно лишь утро. Ни один момент, ни одно её слово, ни одна улыбка сопровождаемые ошеломляющим голосом не шли из головы. Чрезмерно романтическое поведение хоть и казалось притворным, но его воздействие от этого не становилось менее пьянящим. Так не пойдёт. Сегодня же вечером он намеревался рассеять колдовские козни мисс Престор…

Даже по возвращению в комнату, все мысли были о ней. Никак не мог Сэм прийти в себя, и взяться за репертуар. Что вообще произошло сегодня, и что происходит сейчас, и как со всем этим совладать — единственные, остро скребущееся вопросы.

Подобное замешательство было главной причиной всяческого избегания подобных ситуаций, потому как было известно их пагубное влияние. Они вызывают трепет, который Сэм позволял себе ощущать только от музыки. И если эти прекрасные моменты не без труда, но всё же подконтрольно воспроизводимы на инструменте, то чувства, связанные с человеком, могут быть пережиты спонтанно, а иногда- лишь раз в жизни. Отвратно было переполняться ощущением счастья, причиной которого могло быть нечто столь не постоянное, как человек. Неизбежно было возвращение к привычному состоянию одиночества, что ввиду контраста, ощущалось гораздо острее, чем прежде.

— «Хватит уже! Что было, то было. Нет смысла обкручивать всё это!» — отмахнулся он, стараясь не думать ни о чём, кроме фортепиано.

К счастью, оставшись один на один с инструментом, ему удалось отчасти упорядочить хаос мыслей, а слова, что позволили бы раскрыть притворство квартирантки, нашлись сами собой. А еще, впервые он полностью насладился действительно прекрасной акустикой помещения, играя без наушников. Ощущения были совсем иные в отличии от комнаты в доме родителей, где фортепиано находилось в углу, около двери, что очень плохо сказывалось на звуке, равно как и множество мебели. Сейчас же оно находилось вдоль стены, что была напротив единственного выходного проёма. Волшебное звучание.

Снова потеряв счёт времени, Сэм вовсе не заметил, как пролетел целый день. Тёмная линия, виднеющаяся из-под запертой двери, свидетельствовала о весьма позднем часе.

— «Надеюсь её фраза пораньше, означала ещё сегодняшний день?» — размышлял тот в ожидании. Да, именно. Он ждал, как та и просила. Но думал, как лучше всего начать далеко неприятный разговор. Это было необходимо сделать, потому как последствия молчания окажутся гораздо хуже. Наконец, Сэм услышал шум из прихожей.

— «Но, по крайней мере гораздо раньше вчерашнего…» — встречал он Лилиан с небольшими нотками издёвки в голосе, замечая множество пакетов в её руках.

— «Привет. Вчера у меня возникли некоторые обстоятельства. Обычно я прихожу под утро, но сегодня смогла отписаться больше чем на пол смены» —

— «Вот так график!» — удивился он -«Но хотя бы сегодня… Ты здесь.» —

Столь непривычно было произносить для него подобное. Да и ещё с искренним упоением. Давно Сэм так не радовался чьему-то возвращению домой, и только одернувшись, вспомнил о задуманном разговоре. Лилиан же, будто считывая его неопределённость, как нельзя уместно промолчала, не подавая виду, что смущается ничуть не меньше. Они глядели друг на друга, и продлись это чуть дольше, в разговорах бы уже не было нужды.

— «Послушай, я хотел обсудить кое-что…» — замешкался тот, лишь от нежелания разрушать очередную приятную иллюзию -«Почему ты…»

— «Может быть обсудим за этим?» — резко предложила она, доставая бутылку красного вина. И снова вся собранность насмарку. Услышав столь заманчивое предложение, в голове всплыли воспоминания. Поначалу приятные, запомнившиеся несмотря на тогдашние дурманы от пагубного напитка. Сэм мог отчетливо вспомнить то ощущение эйфории, спокойствия, и безразличия. Проклятый алкоголь! Чтоб глаза его не видели ничего связанного с ним. Но сейчас, когда было уже поздно, он заскучал, в особенности по спокойствию. А чего бы стоила эйфория, распей он это вино в столь прекрасной компании. Быть может ему бы открылось что-то новое, что-то более тяжелое по своей степени удовольствия — этого-то Сэм остерегался больше всего. Отказ был бы неизбежен, будь он наедине с собой. Но в сейчас твёрдо знал, если Лилиан будет настаивать — сломается.

— «Прости, но я не пью. В свое время… Ну, знаешь, были проблемы.» -проговорил он, чуть касаясь зудящей руки -«Впрочем, это не так важно. Послушай, я хотел…» —

— «Постой… Кажется я знаю, что ты хочешь сказать…» —

Улыбки на её губах будто не бывало. Та внезапно исчезла, придавая лицу знакомую нахмуренность, но не рассерженость. Скорее, Лилиан настраивалась.

— «…Точно, ты ведь далеко не глуп, да? Вероятно, уже обо всём догадался… Но пожалуйста, давай не будем ссориться, как никак живём под одной крышей…» —

Девушка говорила так, словно в действительности понимала о чём пойдёт речь, вот только меж ними впервые возникло недопонимание.

— «Я бросила музыку! Оставила позади эту, чуть уловимую абстракцию… Хотела найти что-то такое, от чего мои глаза будут постоянно, и наполняться слезами восторга стоит только взглянуть на это… И то, чем я заменила для себя музыку, стало новым спасением… Прошу, не осуждай меня!» -.

— «Что? Я не…» -не успев остановить ошибочный довод, Сэм оказался перебит:

— «Но я не перестала её слышать! Каждый раз, беря в руки кисть, и оказываясь напротив мольберта, я вслушиваюсь в звучание картины. Уверена, ты понимаешь о чём я…» —

— «Подожди я…» —

— «Но сейчас… То о чём я хотела тебя попросить. Пожалуйста, мне нужна твоя помощь! Мне нужен твой звук!» —

Столь поразительная просьба вновь сбила его с толку, но до сих пор было трудно ощутить искренность в словах. Это мерзкое чувство обмана со стороны квартирантки не позволяло осознать всю значимость её желания, будь оно действительно подлинным.

— «…Прямо сейчас?» — не насторожиться было весьма затруднительно. За какие-то мгновения, девушка, вернувшаяся с полными пакетами продуктов, вдруг стала одержима картинами и желанием услышать его звук. Она нисколько не оступилась, когда подошла к постояльцу вплотную

— «Что ты… То есть, что хочешь изобразить на этот раз? И что мне следует сыграть для тебя?» —

— «Любовь.» —

Она сказал это так просто, настолько, что скажи он так однажды, не поверил бы своим ушам. Притворство и ложь, вот тон, которым бы оно прозвучало из его уст, скажи тот подобное так просто. Но её непоколебимый взгляд снова околдовывал, будто крича, что действительно хочет видеть перед собой это чувство.

— «К-как хочешь изобразить… это?» — не осмелился он повторить.

Сэмюеля чуть заметно корчило, когда стоило услышать от кого-то подобное слово. Он был уверен, девушка подметила это, поскольку едва заметно улыбнулась.

— «Да. Именно любовь. Не то общепринятое чувство, которым зовут будь то жажду тела, или воспроизведение потомства… Нет, любовь, способная окрылять от одного лишь единения мышления с другим человеком… Понимаешь? Будто я одно целое с кем-то…» —

Говоря, художница подходила всё ближе, вцеплялась руками в его плечи, шептала рядом с ним, будто пытаясь проникнуть в самые мысли. Слишком невероятное чувство, едва ли верно считываемое им, и маловероятно, что та была движима тем же.

— «Значит такой ты её видишь…» -резко отстранился он, впадая в раздумья.

— «Скорее, приготовь инструмент! Нельзя терять ни секунды! Я тем временем подготовлю свои снасти.» — оставив покупки в прихожей, мисс Престор бросилась к себе в комнату.

— «Постой… Что ты хочешь услышать от меня?» —

Страх обуял его от предвкушения неудачи. Очень мал был репертуар произведений, которые Сэм играл наизусть. И по меньшей мере для более-менее сносного исполнения незнакомого произведения ему понадобится немало времени. Но тревога на мгновение приглушилась, когда из комнаты послышался голос.

— «Не беспокойся насчёт этого. У меня есть ноты. Уверена, вместе у нас получится воссоздать это чувство…» —

Повтори она это хоть десять раз, волнение не покидало полностью, напротив — росло с каждым мгновением. Ему с трудом удавалось в полной мере осознавать происходящее. Любая ситуация из ряда вон — есть потеря концентрации, и даже сейчас, когда происходящее связано с музыкой.

Как сможет он помочь картине при помощи звука? Неужели Лилиан действительно что-то нашла в его звучании? Впрочем, чего вообще волноваться, ведь Сэм совсем ничего не потеряет в случае провала — напротив, тот позволит сказке наконец закончится. Да, будь что будет. Вот только… Что если она и правда искренна, не стоит ли тогда постараться и приложить максимум усилий, и допустим ли будет тогда его провал?

Вернувшись к себе, пианист занялся подготовкой инструмента. Руки тряслись пуще прежнего, а стук колотящегося сердца доносился до самой головы, сказываясь на зрительном восприятии. Иногда казалось, что ещё немного и оно вот-вот остановится. Дыхание спирало, вынуждая его воспользоваться ингалятором.

— «Почему же я настолько восприимчив…» -терялся он в догадках, глядя на клавиши.

— «Сэм, пожалуйста открой дверь!» — отскочив от фортепиано, Сэм бросился на помощь. Её руки были заняты мольбертом, от чего она и не смогла самостоятельно войти. Установив конструкцию напротив инструмента, художница готовилась к написанию картины, невольно демонстрируя внушительный набор кистей и принадлежностей, названий которым мистер Квинтиомон знать не знал.

— «Вот чёрт! Знала ведь, что не справлюсь…» — выругалась Лилиан, когда заметила выпавшие из развернувшегося набора принадлежностей партитуры.

— «Это серенада?» — восхитился пианист, наблюдая знакомый мотив из далека. Согласно, записанной от руки, аппликатуре, четвёртый палец совершал скачок, и для Сэма довольно долго оставалось загадкой, где должен будет вступить пятый.

— «Ах, этот лист я по ошибке схватила…» — протянула она руку, и скоро протараторила-«Верни, пожалуйста…» —

За продолжительной улыбкой Лилиан проблескивало явное негодование.

— «Вот твои ноты.» — собрав, и отсортировав выпавшие на пол листы, девушка подала Сэму ту же партитуру, но без каких-либо пометок. Установив листы на пюпитр, пианист пробежался глазами по нотам произведения. Серенада Шуберта D-moll была ему знакома лишь на слух, и исполнять с листа это произведение ему ещё не доводилось. Но Лилиан хочет, чтобы он сыграл это прямо сейчас. Без подготовки. Она не знала, что читке с листа тот уделял не так много времени. Изначально серенада написана для двух инструментов… Как ему безошибочно вести столько голосов без остановок или повторов? Неужели в этот раз он разочарует единственного зрителя?

— «Начинай, как будешь готов.» — вооружившись кистью, девушка намеревалась приступить к созданию новой картины.