Бесплатный фрагмент - И солнце взойдет над озерами

Пролог

2 декада осени, 396 г. Р.Э., Озерный остров

Предрассветные сумерки — на удивление тихое время, когда ночные жители уже вернулись на лежбище, а дневные еще дремлют в своих норах. Над высокой травой поднимался туман, окутывал лесную опушку, придавая ей вид воистину волшебный и загадочный. Говорят, в такое время часто случаются чудеса. Фаах Аю в чудеса не верил: если бы они случались, сидеть ему сейчас в удобной корабельной каюте, а не пробираться через душный тропический лес. Он тяжело привалился к древесному стволу, искренне надеясь, что под лопатками у него самая обычная лиана, а не какая-нибудь сонная змея: последних на этом забытом Таном острове водилось преизрядное количество. Где-то совсем рядом раздался хруст, и Аю сильнее вжался в дерево, будто пытался раствориться в густых утренних тенях. Он настороженно прислушивался к звукам пробуждающегося леса, но подозрительный шум больше не повторялся, и это вселяло зыбкое чувство безопасности. Фаах Аю осторожно повел плечом, ощущая, как от него по всему телу распространяется болезненное тепло: небольшая рана, оставленная дротиком, горела огнем, а мутило при этом так, что никаких сомнений в наличии в крови изрядной дозы яда, столь любимого местными жителями, не оставалось. Во всяком случае, теперь понятно, почему никому не удавалось убраться с проклятого острова живым. Но Аю всерьез рассчитывал печальную статистику разбавить, и это ему практически удалось, если бы не… От слишком резкого движения плечо обожгла боль, разом выметя из головы все посторонние мысли. Фаах Аю закусил губу, стараясь не выдавать свое местоположение слишком уж громкими звуками. Но с судорожным дыханием он ничего поделать не мог, как и с быстрым перестуком сердца.

— Оно того стоило, — беззвучно проговорил он, крепче стискивая в здоровой руке небольшой кусочек породы. Резко оттолкнувшись от дерева, Аю сделал несколько медленных шагов вперед и вышел на опушку. Утренний туман скрывал его не хуже лесных теней: цеплялся за рукава простого черного камзола, оседал холодными каплями в когда-то белых, а теперь грязно-серых спутанных волосах, чертил дорожки на лице, холодя пылающую кожу. Аю поднес к губам искусно сделанный манок и дунул. Ни один звук не разорвал тишину, но людям и не полагалось слышать его зов.

Мучительно потянулось ожидание. Фаах Аю достал из кармана небольшой цилиндр, раскупорил его, разворачивая лист тонкой полупрозрачной бумаги. Едва заметные грифельные линии на нем складывались в карту: вот протянулась линия гор, глубокая долина и ожерелье озер, набросок змеиной головы обозначил святилище местного божества. Аю несколько мгновений изучал рисунок, а потом грифель заскользил в его пальцах, уточняя контуры, отмечая и добавляя объекты. Сторожевые посты, поселение, входы в святилище. Над головой раздалось хлопанье крыльев, и плечо оттянула тяжесть птичьего тела. Аю вскинул голову, и острый взгляд его выцепил несколько теней, отделившихся от опушки леса в паре сотен шагов. Они потеряли его в лесу, но птица не могла не привлечь внимание. На островах таких не водилось. Фаах Аю прищурился, оценивая расстояние до своих преследователей, и снова перевел взгляд на грифельную карту. Короткий росчерк грифеля внизу — пара символов — и бережно свернутая бумага вернулась в цилиндр, следом за ней — небольшой кусочек руды. Они искали слишком долго, чтобы упустить шанс сейчас. Крепкими кожаными ремешками он закрепил цилиндр на лапе крылатого вестника.

— Все, пошла, — беззвучный сигнал манка — и обученная птица резко взмыла вверх. Наберет высоту — и ничто не помешает ей достигнуть корабля.

Оставленные между тем без внимания преследователи были уже недалеко. Тридцать шагов. Туман еще давал неплохой шанс раствориться в густом лесу. Аю видел, как один из троих мужчин вскинул копье, выцеливая выпущенную птицу. Бросок. Узкий метательный нож сорвался с пальцев, безошибочно найдя свою цель. Мужчина коротко вскрикнул, хватаясь за бок: расстояние не позволило нанести достаточно глубокую рану, но момент был упущен: птица поднялась к самым облакам и скрылась из глаз.

— Лети, милая. Твои перышки теперь оплачены преотличной ставкой, — смысла скрываться больше не было: взгляды преследователей скрестились на нем, и Аю весело оскалился в ответ. Утренний ветерок холодил голову, возвращая мыслям ясность, а рапира как влитая ложилась в ладонь. Ставки сделаны, но карты еще не раздали. Окружающий мир плыл и танцевал перед глазами, но все же Аю надеялся, что на еще одно небольшое усилие его хватит. Первый, кто приблизится.

Они обходили его полукругом, редеющий туман обнажал крепкие оливковые тела, размеченные ритуальными татуировками. Все — воины священной храмовой сотни, Хранители Озер. По его следу пустили знатного хищника.

— Сыграем? — сил на поклоны и изящные финты не было: слишком много их уходило просто на то, чтобы стоять не шатаясь. Не замечать дергающей боли в правом плече и бегущей горячей крови. Мир сузился до клинка и трех противников впереди. Они не спешили подходить, остановившись буквально в паре шагов, обменивались отрывистыми фразами на своем языке: Аю улавливал знакомые слова, но они казались совсем лишенными смысла.

Замах.

Слишком поздно он понял: зачем подходить близко, когда в руках копья? Поединки встречаются лишь в рыцарских балладах. Первый луч восходящего солнца заиграл на железных копейных наконечниках.

Бросок.

Порыв ветра пронесся над островом, разогнал последние клочья утреннего тумана и вырвался на побережье, играя спущенными парусами пришвартованного в небольшой бухте корабля, развернул укрепленное на кормовом флагштоке белое знамя с десятилучевым солнцем.

Стоящий у носовой фигуры человек придержал полу темно-красного плаща и небрежным движением согнал примостившуюся на плече птицу. Он осторожно развернул принесенное ей послание. Взгляд мазнул по тонким грифельным контурам, задержался на короткой приписке внизу листа. Не ждать.

За кормой отплывающего корабля все выше поднималось солнце. Его жадный свет окутывал остров, отражался в водной глади священных озер, тянулся к кромке гор и пропадал, поглощенный бездонными глазами Хау'Эшс — вечного хранителя Озерного Острова.

Глава 1 Знамения

5 декада осени, 399 г. Р. Э. Озерный остров

Воды священных озер прозрачны, как воздух. Протяни руку — и уже коснешься дна. Священные озера глубоки настолько, что их дна касались только кости тех, кого приносили в дар божественным крокодилам — посланникам Хау’Эшс. Элама стояла у самой кромки воды и смотрела, как лучи заходящего солнца пронизывают воду и отражаются от красноватого песка. Казалось, что по поверхности озер расползаются кровавые пятна. Дурной знак. Она наклонилась, зачерпывая воду в большую неглубокую чашу из прохладного зеленоватого материала. Когда-то Хау’Эшс низверг камни, их поднесли пламени и сотворили формы, которые теперь служили Небесному Змею. Стараясь не расплескать ни капли, Элама поднялась по каменным ступенькам святилища, что спускались к самой воде, и поставила чашу на большую плиту так, чтобы на нее упали лучи солнца. Она видела свое отражение в прозрачной воде, в натертом до блеска дне чаши, видела лучше, чем в тех странных серебристых поверхностях, что пришельцы из-за моря называли зеркалами. Но смотреть Элама собиралась не на себя.

Слово за словом ее голос набирал силу, отражался звонким эхом от нависающих над озерами горных уступов, несся дальше и выше, достигая великих звездных чертогов. Таяло отражение в зеркальной глади, постепенно сменяясь совсем иными картинами. Элама вглядывалась в них, но видела то же самое, что открыли священные озера: поверхность воды окрашивалась киноварью, а из нее выступали резные очертания огромных кораблей. Пахло дымом и гарью. Она видела тонущее в озерах солнце, а потом киноварь заполнила все, и перед Эламой возникло ее собственное лицо. Слова застряли в горле, и она отшатнулась, прикрывая глаза рукой.

— Что ты увидела? — голос Гайи, вождя Хранителей Озер, донесся до нее сквозь шум крови в ушах. Элама ухватилась за него, возвращаясь обратно, ощущая прикосновения грубоватых пальцев к затылку и ниже — к каждому выступающему позвонку, к линиям татуировки, покрывающей ее лопатки. — Что ты увидела?

— Кровь. Кровь покроет озера, — она ответила, как со стороны слыша свой хриплый голос. Словно кровь уже бежала по ее горлу. — И корабли. Они уже близко, — Элама наконец справилась с голосом, заставив его звучать как подобает, и повернулась.

Гайя был высок, выше, чем любой другой мужчина, которого Элама видела в своей жизни. Его темная кожа, покрытая узором священных татуировок, отливала киноварью, а в черных, будто ночное небо, глазах сейчас отражалась ее собственная тревога.

— Значит, мы встретим их, — он непроизвольно коснулся тонкого белесого шрама на плече. Иногда Эламе казалось, что Гайя готов на себя одного взвалить вину за то, что острова наводнили чужаки. За тот единственный раз, когда копье в его руках не сразило цель. Элама накрыла его пальцы своими, повторяя прикосновение, очерчивая контур одного из многих шрамов, что служили подтверждением того, как ревностно он оберегал покой священных озер. Это было неизбежно. Они все равно пришли бы. Раньше или позже — но пришли бы.

Элама помнила, как у берегов впервые возникли огромные лодки — корабли — с незнакомыми знаками на парусах. Она, тогда еще не звавшаяся Голосом Хау’Эшс, лишь учившаяся его слышать, не видела их собственными глазами, но озера всегда позволяли Эламе заглянуть намного дальше, чем кто-то мог представить. Так жаль, что тогда они не открыли ей истины. Странные люди в странных одеждах, с голосами, журчащими, будто горные ручьи, которых они в начале приняли за духов вод. Эти люди привозили дары: диковинные ткани, блестящие украшения из незнакомых материалов — много всего. И нашлись те, кто в обмен на диковинки приносил фрукты, веревки из агавы. Хранители разрешили, лишь зорко следили за тем, чтобы чужаки не удалялись от побережья дальше одного дневного перехода.

Но, кроме даров простых и понятных, чужаки привезли с собой дары коварные: напитки из сока растений, что мутили разум и выпускали сокрытых в человеке злых духов. На островах тоже умели делать подобные: собирали перебродившие фрукты, сцеживали их сок и размешивали с травами. Но Хау’Эшс дозволял употреблять их лишь изредка, в особые ночи, когда душа человека могла принять его слово. Призыватели духов не позволили брать у чужаков такие дары, но, сосредоточившись на одном, упустили из вида нечто намного более опасное: шестигранные кубики из дерева и кости звонко катились по доскам кораблей, по утоптанным площадкам, что использовали для обмена. И в их перестуке слышался смех коварного Шин’Джи, чье имя никогда не произносили вслух и кого не призывали под страхом жестокой кары. Не молись об удаче, не проси чуда. Элама не знала, кто нарушил запрет и как священный амулет Хау’Эшс — дар небес — оказался в руках чужаков. Призыватели спрашивали, но никто не сказал истины: слишком боялись возможной кары. Однако священные крокодилы все равно не остались без пищи.

Впрочем, тогда они еще не знали, какую беду накликали на свои земли. Кораблей стало больше, все чаще разведчики отлавливали чужаков много дальше, чем им дозволялось быть. Те рыскали по всему острову, а пойманные под крики и рык крокодилов сознались: они искали небесный дар, который в землях чужаков звался железом. Искали то место, где небесный дар мешался с дарами земли. Элама помнила: она стояла в свете костров, а человек говорил, говорил, захлебываясь собственной кровью, с ужасом глядя на крокодилов, которые уже полакомились его плотью. Пока Гайя отрубил ему лишь руку, но обещал проделать то же самое с другой рукой и ногами, если он будет молчать. Чужак говорил, а перед ее глазами, будто отраженные в водах священных озер, вставали картины — одна за другой — того, что будет. Она видела бесконечные ямы, разрывающие корни гор, видела воды озер, покрытые сажей, видела, как кровь и кость горы, плоть Хау’Эшс, поднимается на поверхность, грузится на корабли… Впервые в жизни Эламе было страшно. Она сказала: никто не посмеет приблизиться к священным озерам.

Хранителями озер становились только лучшие. Они носили копья с наконечниками из небесного дара, которые не знали промаха. Пропитанные соком растений, что собирали Призыватели в глубинах болот, наконечники эти несли смерть малейшей царапиной. Хранители знали все тропы лесов, все дорожки к озерам. Казалось, никто не мог проскользнуть мимо них и вернуться обратно. Но смех Шин’Джи уже звучал над островом под перестук игральных костей, и бдительность Хранителей дала осечку. Один бросок копья, одна неверно выбранная цель — и черная птица чужаков унесла с острова тайну священных озер. Пусть осмелившийся пробраться к самым ступням Хау’Эшс поплатился жизнью, случившегося уже было не изменить.

Элама смотрела вслед Гайе, который собирал воинов, чтобы идти сегодня к побережью. Они были на своей земле, духи благоволили им, и Призыватели пойдут следом за воинами. Но этого могло оказаться недостаточно. Она чувствовала: скоро совсем ничего не будет достаточно. Возможно, скоро у них у всех не останется выбора. Не проси чуда, не молись об удаче. Но что делать, когда не остается ничего иного? Будто услышав ее мысли, Гайя обернулся. «Дождись меня», — непроизнесенные слова сорвал ветер, и Элама подняла руку над головой, прощаясь.

* * *

Волны мерно бились о борт корабля. В их гуле было что-то успокаивающее — вернее, должно было быть. Однако вместо того, чтобы очищать мысли, волны заставляли их кружиться бесконечной спиралью, ударять в виски тупой болью, раззадоривая копящееся в груди раздражение. Держать себя в руках. Очередное унизительное напоминание, что его слово здесь ничего не значило. Вы не у себя на севере, наследник Фаах. Еще одна колкая фраза, пробуждающая уже не раздражение, а самое настоящее бешенство. Действительно, происходи это в землях Фа, именно Илеше Лаю, будь он хоть сто раз старшим иерархом Тан, должен был бы с почтением внимать каждому слову, когда говорил Фаах Аю — наследник влиятельнейшей из семей севера Святой Иерархии Тан. Но север остался невообразимо далеко, а на корабле, идущем под флагом церкви Тана, между старшим иерархом Илеше Лаю и младшим иерархом Фаах Аю пролегала пропасть. Впрочем, свою роль тут сыграла и та цепь событий, вследствие которой Аю на корабле, идущем в сторону окутанных дымкой неизвестности Озерных островов, и оказался.

За последние два года он уже успел несколько раз пожалеть о своем опрометчивом решении выбрать путь иерарха Тан и перебраться в столицу: слишком на слуху были похождения его беспутного дядюшки, с которым Аю мало того что являлся полным тезкой, так еще и имел определенное внешнее сходство, вполне объясняемое близким родством и общей фамилией. Масла в огонь подливал старый скандал, с которым его дядюшка в свое время покинул отчий дом. Сам Аю обошелся без громких выходок и хлопанья дверьми, но молчаливое неодобрение, которое его отец Фаах Ою, некоронованный лорд провинции Фа, выразил явственно, попросту урезав содержание в два раза, говорило само за себя. Весьма осторожно принятый в свете, сопровождаемый целым ворохом разнообразных и сплошь неприятных слухов, да еще умудрившийся благодаря крайне неуживчивому характеру буквально с первых дней настроить против себя половину Канцелярии Иерархов, Аю прекрасно понимал, что свою карьерную лестницу строить он начал как-то не так. Но вернуться обратно на Север не позволяли фамильная гордость и фамильное же упрямство. Неизвестно, к чему все это могло привести, если бы формирующий представительство Церкви Тана для очередной экспедиции на Озерные острова Девятый Иерарх Диамман не предложил Аю присоединиться к этому, вне всякого сомнения, благословенному делу. Правда, разговор с Высшим Иерархом у них вышел занятный.

— Господин Высший Иерарх, — Фаах Аю прикрыл за собой дверь кабинета и склонился в точно выверенном поклоне: ни на ноготь ниже, чем требовал этикет.

— Проходите, — Диамман, ведающий дипломатическим корпусом Церкви Тана, коротко взмахнул рукой и вновь вернулся к лежащим перед ним бумагам. Аю чуть прищурился, стараясь разглядеть, что тот изучал с таким вниманием, но ловко расставленные на столе чернильница, богатый письменный прибор и часы не оставляли никаких лазеек для любопытства. Потерпев неудачу со столом, младший иерарх принялся рассматривать кабинет. В отличие от уже виденного им кабинета Шестого Иерарха, под началом которого служил Аю, Девятый явно пренебрегал вопросами красоты и роскоши, целиком сосредоточившись на удобстве и полезности: минимум резьбы и украшений, множество высоких закрытых шкафов и полок, карты, размеченные цветными нитками. Единственным украшением можно было назвать пару на редкость уродливых статуэток, которыми были придавлены бумаги.

Молчание затягивалось. Аю чувствовал, что, пока он изучает кабинет, Высший Иерарх точно так же изучает его самого — так внимательно, будто не сам сюда вызвал.

— Сказать по чести, я в небольшом затруднении, — тягучий голос Диаммана зазвучал, когда Аю уже практически потерял терпение, — непривычно видеть человека вашего происхождения в наших рядах…

— Все мы служим Тану так, как это в наших силах. Он своей рукой отмечает тех, кого желает видеть подле себя, — ответил Аю резче, чем ему того хотелось бы. Но слишком часто он слышал этот вопрос, причем далеко не в таких мягких формулировках, что использовал Девятый. Много самых разных вопросов, за которыми прятался только один: «Что ты здесь забыл?». Путь иерарха, служения Тану, считался обязательным для всех, благословленных им: тех, кого он отметил своей рукой, наделив силой и возможностью сделать чуточку больше. Этот путь давал возможность пробиться на самую вершину власти Святой Иерархии Тан. Вот только выбирали его, как правило, те, для кого он оставался единственным способом вырваться из круговерти обычной жизни: младшие сыновья благородных родов, не смеющие мечтать о достойном наследстве. Никак не единственные наследники лордов провинций.

— Полноте. Вам следует проявлять больше сдержанности, юноша, — в голосе Диаммана прорезался металл, но уже через мгновение он снова зазвучал тягучей смолой. — Теперь я понимаю выражение лица Шестого, когда он говорил о вас. Только, ради Тана, — он поднял руку, заметив, что Фаах Аю собирается что-то сказать, — избавьте меня от своих извинений. Я слышал, вы сдабриваете их такой дозой яда, что мне стоит беспокоиться о своем слабом здоровье.

Аю стоял, глядя куда-то поверх плеча Девятого Иерарха. Сейчас он был чрезвычайно благодарен Тану, что тот при рождении отмерил ему столь малое количество красок: краснеть в кабинете Высшего Иерарха, будто нашкодившему семинаристу, ему совсем не хотелось.

— Уже лучше, — Диамман довольно кивнул. — Но, поверьте, я вас позвал не для того, чтобы читать нотации. Как вам может быть известно, наипервейший интерес подчиненной мне Канцелярии сейчас устремлен на Озерные острова. Совершенно дикое место, над которым до сих пор не простерт свет Тана. Но стезя наша такова, что дело приходится иметь даже с Несотворенными, что уж говорить о каких-то дикарях.

«А еще в землях этих, с позволения сказать, дикарей, — мысленно продолжил речь Девятого Аю, — бесценное железо, если верить слухам, лежит практически на земле». Церковь Тана всегда отличалась крайней рациональностью, успешно совмещая функции проповедника и учителя в части духовного — и жесткого политика в части материального. Не стоило даже сомневаться, что целиком зависимая от импорта металлов из далекой Империи Несотворенных Святая Иерархия, а значит, и Церковь Тана, вцепится в острова волчьей хваткой. Даже если окажется, что железа там меньше, чем кузницы Иерархии расходуют за день.

— К сожалению, дикари эти совершенно чужды дипломатического этикета, — Диамман скорбно вздохнул, а Аю с трудом удержался от фырканья: так элегантно назвать возвращение предыдущего посольства к кораблям в расчлененном и частично обглоданном виде мог только истинный дипломат. Слухи о неудаче предыдущей миссии ширились и множились, Шестая Канцелярия, заведующая промышленностью, а потому чрезвычайно в деле заинтересованная, обсуждала их со всем тщанием. И Фаах Аю не мог их не слышать и не интересоваться: все же именно его семья издавна сохраняла за собой практически полную монополию на предприятия по обработке железа и многих других металлов.

— Сейчас интересы Тана на Озерном острове представляет только Орден Паладинов, чего, как вы понимаете, совершенно недостаточно для продолжения миссии.

— И вы предлагаете?.. — Аю уловил паузу в разговоре, демонстрируя, что слушает со всем вниманием. Перед глазами на мгновение вспыхнули цветные нити: быстрое, смазанное видение, но весьма ясно свидетельствующее о том, что, какое бы решение он сейчас ни принял, оно изменит его жизнь. Нити — благословение глаз Тана — были с Фаах Аю практически с самого детства, а вместе с ними — способность выбрать лучший вариант из всех возможных. Если, конечно, получалось верно понять открывающийся узор. К огромному сожалению, призывать их осознанно Аю пока не мог, хотя и не сомневался в возможности этого. Но и эти случайные виденья не раз его выручали.

— Да, я предлагаю вам присоединиться к миссии. Конечно же, вы не служите в моей Канцелярии, но, как вы верно заметили, Тан сам избирает тех, кто будет ему полезен в том или ином случае.

— Шестая Канцелярия не может не находить эту миссию полезной и служащей делу Тана. И если Шестой Иерарх дозволит… — Аю вовремя вспомнил о том, что принимать такие решения самостоятельно он не в праве. Это… являлось весьма неприятным для него обстоятельством.

— Не думаю, что он будет против, — Диамман тонко улыбнулся. — В таком случае не смею вас задерживать.

«Будет рад от вас избавиться», — мысленно перевел Аю, склоняясь в прощальном поклоне.

Да, экспедиция действительно стала для него шансом — последним или нет, но точно одним из немногих. Но даже данный факт не давал права такому надутому индюку, как Илеше Лаю, помыкать им. Уж в этом Аю был совершенно уверен, в отличие от второго младшего иерарха — Шалве Таю, который воспринимал каждое слово старшего иерарха как руководство к действию. Вероятно, Илеше Лаю такое отношение льстило. Кому не хватает собственного достоинства, тот черпает его в лести других. Аю криво усмехнулся и круто развернулся на каблуках как раз вовремя, чтобы практически столкнуться с Шалве Таю. Тот дернулся и выронил богато расшитый саквояж, который нес в руках.

— Какая неловкость, — Аю в притворном сочувствии качнул головой, жадно рассматривая выпавшие из саквояжа бумаги, — мне казалось, слуг учат не ронять вещи. Но, видимо, и это слишком сложно для тебя.

— Вы, — Шалве Таю со свистом выдохнул, торопливо собирая бумаги, подбирая саквояж и выпрямляясь. Он был на ладонь выше Аю, но привычка сутулиться и опускать голову сводила это маленькое преимущество на нет. Старший сын аптекарей из Ша, Шалве Таю оказался среди иерархов только благодаря проснувшемуся благословению, а в экспедицию его взял Илеше Лаю, выделявший младшего иерарха за крайнюю услужливость. С равными по сану Таю обычно держался с легким пренебрежением, но перед аристократией откровенно пасовал, разом вспоминая о своем довольно низком происхождении. Впрочем, поддакивать каждый раз словам Илеше Лаю не стеснялся. Все это вместе давало Аю неплохую возможность выпустить накопившееся раздражение, а так как на протяжении всего путешествия оно исключительно накапливалось и требовало выхода, то к его окончанию Шалве Таю изучил корабль вдоль и поперек и обрел виртуозный навык не попадаться на глаза Фаах Аю, если рядом не было Илеше Лаю. Не то чтобы в этом случае для него что-то менялось, но так внимание наследника Фаах распространялось равномерно на обоих. Однако сейчас перепалка закончилась, так и не успев начаться: над кораблем разнесся звук колокола, оповещающий о начале высадки.

Глава 2 Узкая тропа

5 декада осени, 399 г. Р. Э. Озерный остров

Похвастаться полноценным портом Озерный остров пока не мог: бухта, в которой швартовались корабли Иерархии, напоминала больше блокпост, окруженный несколькими деревянными сторожевыми башнями. Острый глаз Фаах Аю подметил на их стенах темные следы сажи и копоти. Кажется, им уже довелось пережить пару поджогов. Но сделать что-то с пропитанной особыми составами древесиной было не так уж просто, если, конечно, в дело не вмешивался колдовской огонь. А местные заклинатели им, как он слышал, владели. За сторожевыми башнями и чертой выжженной земли высился лес. Аю остановился, рассматривая высокие незнакомые деревья с широкими темно-зелеными листьями. Высоко поднявшееся солнце ярко освещало все вокруг, но разглядеть что-то, кроме темной массы, никак не удавалось: издали лес казался монолитом. Единым застывшим в ожидании организмом, наблюдавшим за ним тысячью настороженных враждебных глаз. Аю смотрел и смотрел на него. На самом краю сознания он различал едва уловимый шепот. Младший иерарх как завороженный сделал шаг вперед и вдруг остановился, встряхивая головой и сбрасывая наваждение. По пальцам левой руки пробежали колючие искры, будто нечто впилось мелкими зубами, прогрызая плоть до самой кости, болью отделяя реальность от видений. Аю повернулся к лесу спиной и решительно зашагал к выстраивающемуся каравану: сегодня им еще предстоял долгий путь вглубь острова. В какой-то момент ему показалось, что кто-то окликнул его по имени, но он лишь ускорил шаг. Ощущение пристального взгляда было физически осязаемо.

Если бы кому-нибудь пришло в голову составить список вещей, которые младший иерарх Фаах Аю терпеть не мог, и тех, что он находил сносными, то первый получился бы во много раз длиннее второго, и верховая езда занимала бы в нем далеко не последнее место. Отношения с лошадьми у Аю не задались ровно с того момента, как он еще в пятилетнем возрасте впервые оказался в отцовском седле. Стремена находились где-то бесконечно далеко (дальше них располагалась только земля), поводья крепко удерживали чужие руки, а норовистая тварь под седлом ржала, шевелилась и вообще делала все, что приходило ей в голову. Ощущение полной потери контроля над ситуацией Аю запомнил надолго, и с тех пор к лошадям подходил с тщательно скрываемой внутренней дрожью, приходя практически в бешенство от того, с каким восторгом его сестра Дае отзывалась о верховых прогулках. Фаах Дае превосходно держалась в седле, с легкостью укрощая самых норовистых лошадей, и не уставала повторять, что если женщина не сможет справиться с лошадью, то ей нечего и думать о том, чтобы совладать с собственным мужем. Короткий хлыст в ее руках смотрелся при этом удивительно органично, а выражение лица и вовсе делало Дае похожей на их мать, отдающую распоряжения садовникам с видом генерала, управляющего армией.

Для Аю лошади оставались злом в равной степени неизменным и неизбежным, раз уж Тан до сих пор не создал более быстрого и удобного средства передвижения. Досадное упущение со стороны такого могущественного существа, внушающее изрядные сомнения в продуманности самого акта творения. Потому к коновязям он подошел уже в весьма раздраженном расположении духа и мрачно глянул на предназначенную ему серую кобылу, на что та ответила не менее мрачным и злым взглядом, всем своим видом демонстрируя, что тоже не в восторге от будущего седока.

— Вы поосторожнее, она того… кусается, — напутствовал его конюх, передавая из рук в руки поводья.

— Превосходно, — Аю резко дернул уздечку, перехватывая ее повыше, так, чтобы у вредной твари не осталось возможности попробовать его пальцы на вкус. Впрочем, пока кобыла вела себя удивительно мирно, оставляя смутную надежду на удачное начало сотрудничества.

— Вы там до плетня дойдите, удобней будет, — продолжил раздавать ценные советы конюх, разом напомнив о второй причине, по которой Фаах Аю предпочитал передвигаться пешком или в крайнем случае в карете. Создавая лошадей, Тан допустил еще одну существенную ошибку: он сделал их слишком высокими, изрядно затруднив людям нормального роста процесс покорения этой вершины. Будь Аю один, не постеснялся бы воспользоваться ценным советом, но краем глаза он уже успел приметить внимательно смотрящего на него Шалве Таю, потому только высокомерно фыркнул.

Естественно, стоило Аю поставить ногу в стремя, кобыла решила двинуться куда-то без него. Он рефлекторно вцепился рукой в гриву, торопясь оказаться в седле раньше, чем ситуация станет окончательно непоправимой, вот только вместо относительно безболезненной хватки за холку пальцы его сжались ниже, что не добавило лошади хорошего настроения.

— Осторожнее, — попытавшуюся взбрыкнуть лошадь кто-то остановил, и Аю удивленно вскинул голову, услышав полузнакомый голос.

— Ию?! — целое мгновение он потратил, чтобы соотнести хранящийся в памяти образ давнего друга с человеком, поглаживающим по носу вмиг успокоившуюся лошадь. Южное солнце вызолотило его кожу загаром, практически спрятав веснушки, и высветлило русые волосы, паладинские доспехи добавили стати, но улыбался Ию все так же солнечно, а выбившиеся из высокого хвоста прядки сводили на нет всю строгость облика. Аю понял, что молчание затянулось много дольше положенного любым этикетом, лишь когда Ию заговорил снова:

— Я тоже рад тебя видеть. Во всяком случае, будем считать, что «тоже» тут уместно, — он коротко свистнул, и Фаах Аю со смутной завистью мог наблюдать, как гнедая лошадь, будто преданная собачонка, спешит на зов. У Фалве Ию всегда был талант договариваться даже с самой строптивой живностью. Как когда-то неудачно пошутила матушка, перед этим обаянием не устояли даже фаахские куницы. Что совершенно не соответствовало действительности.

— Я вижу, слухи о тяготах паладинской службы слишком преувеличены, — с тщательно скрываемым неудовольствием произнес Аю, отмечая, что тревожная необходимость задирать голову, чтобы увидеть лицо собеседника, возникшая к их с Ию совместному выпуску из семинарии, за прошедшие два года приобрела просто катастрофические масштабы. И дело тут отнюдь не в лошадях. Пожалуй, Аю согласился бы потерпеть этих животных при условии, что кое-кто останется на земле.

— А тяготы службы в Канцелярии изрядно преуменьшены, — Ию задорно улыбнулся, и только многолетняя практика позволила Аю с высокомерным видом фыркнуть и надменно вскинуть подбородок. Накопившееся с утра раздражение растаяло без малейшего следа.

Дороги от блокпоста не было, во всяком случае, считать за таковую тропу, по которой с трудом могли разъехаться две лошади, Аю отказывался. Ветви деревьев переплетались где-то высоко над головой, с трудом пропуская солнечный свет, и младший иерарх чувствовал себя откровенно неуютно. Смутное чувство тревоги накатывало волной, от него хотелось передернуть плечами, а лучше — укрыться за чем-нибудь надежным. Будто прямо промеж лопаток кто-то нарисовал мишень. Фаах Аю сдавил коленями бока лошади, подгоняя ее, и поравнялся с едущим впереди Ию.

— Что здесь происходит на самом деле? А то, если верить последним отчетам, Острова готовы свалиться нам в руки не сегодня так завтра, — лучше уж занять себя полезным разговором, чем поддаваться тревогам. Злой же взгляд Илеше Лаю, сверлящий ему спину, Аю предпочитал не замечать. Если уж Фаах Аю предпочел Илеше Лаю компанию паладинов, то это роняет достоинство исключительно самого Илеше Лаю.

— Скорее, они готовы свалить нас. Не сегодня так завтра, — Ию отвечал, не поворачивая головы, а взгляд его не отрывался от зарослей вокруг. Аю отметил, что все паладины выглядели так, будто в любой момент ожидали атаки. — Такое чувство, что мы схватили голой рукой змею, а она извивается и норовит ужалить. Вот только головы у нее как минимум две.

— Вы ждали подкрепление, а не дипломатов, — Аю поймал себя на том, что бессознательно поглаживает кольца: прохлада аметистов действовала на него успокаивающе. — Ты бы надел шлем, что ли, — неодобрительно заметил он.

— Если я пропущу начало атаки, никакой шлем уже не спасет.

— Как знаешь, — переубеждать в чем-то Ию всегда было делом долгим и неблагодарным, а спорить в дороге на виду у всех Фаах Аю считал неприличным. — Как тебе Орден?

Идеей военной службы Фалве Ию загорелся чуть ли не раньше, чем получил имя, и все свое обучение направил на превращение мечты во вполне достижимую цель. Но представления — это одно, а реальность — совсем другое. В этом Аю убедился на собственном опыте, но все же надеялся, что Ию повезло чуть больше. Впрочем, учитывая особенности характера его друга, от последнего предположения веяло откровенной наивностью.

— Терпимо, — жаловаться Ию не умел в принципе, потому даже такого размытого определения было более чем достаточно, чтобы насторожиться.

— Все так плохо? — осторожно уточнил Аю, припоминая разом все свои прогнозы, касающиеся ожидающих Ию трудностей: от несоответствия аристократического имени совершенно простонародной фамилии до едва не прилепившегося еще в семинарии сомнительного звания выскочки. Положение сына ювелира Фалве Ию не слишком отличалось от положения сына аптекаря Шалве Таю, но, в отличие от последнего, Ию не мог похвастаться не то что излишней, но даже необходимой почтительностью. Абсолютно не умеющий льстить, молчать и подстраиваться, Фалве Ию ухитрялся наживать врагов и находить неприятности быстрее, чем успевал представиться. Редкое же сочетание ума, таланта и упрямства только усугубляло ситуацию, и если на севере за спиной Ию всем желающим ненавязчиво мерещился хищный оскал фаахских куниц, то в Ордене он был целиком предоставлен сам себе.

— Ты был во многом прав.

— Я всегда прав, ты мог бы уже это заметить, — привычно отозвался Аю, но мысли его занимало совсем другое.

— Ты не меняешься, — Ию против воли улыбнулся, ощущая, как окончательно расползается поселившийся было в груди ледяной комок.

«Все меняется. Сын золотаря может считаться другом сына лорда, только пока они не вышли из детского возраста. Немного времени порознь — и эта блажь пройдет», — расчетливые слова Фаах Тае, матери Аю, звучали у него в голове все эти два года. Пусть времени на размышления у Ию было совсем немного, но, раз за разом сталкиваясь с высокомерными взглядами и откровенным пренебрежением молодых аристократов, которых в офицерском корпусе Ордена Паладинов было неоспоримое большинство, он возвращался мыслями к Фаах Аю. Высокомерия в последнем хватило бы на весь Орден и еще осталось бы про запас, но пренебрежения от него Ию не ощущал никогда: будто весь холод и яд, адресованные миру, обходили его, заключенного во внутренний незримый круг. И, окликая сегодня Фаах Аю по имени, Фалве Ию больше всего боялся оказаться за пределами этого круга: сколько бы Аю ни говорил, что он совершенно не чувствует нюансы, Ию прекрасно понимал, что их встреча здесь, практически на краю земель, говорит лишь об общем весьма шатком положении. Не то время и не то место, чтобы козырять сомнительными знакомствами. Но Аю это все словно бы и не касалось: наследник Фаах по-прежнему смотрел на мир так, будто тот принадлежал ему по праву рождения. А значит, уже успел перессориться со всеми, несогласными с такой позицией.

Ию тихо вздохнул, подумав, что это еще выйдет боком им обоим, и принялся внимательно обшаривать взглядом свой сектор: островитяне были мастерами засад и ориентировались в здешних лесах не в пример лучше паладинов. Он чуть придержал лошадь, пропуская Аю вперед: просить держаться рядом было бессмысленно, да и неудобно с учетом местных дорог, а накрыть Покровом зону впереди он сможет при любом раскладе. Ию мазнул взглядом по едва заметно шевелящимся зарослям вдоль тропы и снова посмотрел вперед. Разум еще фиксировал некоторую странность в том, как Аю неуловимо быстро наклоняется к шее лошади, будто его что-то толкнуло в спину, а инстинкт уже бросил вперед самого Ию, заставляя рвануть вверх пристегнутый к седлу щит и оттеснить чужую лошадь от показавшихся вдруг такими опасными деревьев.

— Поднять Покров! — он не думал о том, кто еще среагирует на команду, только чувствовал, как ощущение тепла вместе с пульсом крови рванулось в стороны и вверх, и старался растянуть его как можно дальше. Его голос слился с отчетливыми щелчками тетивы. Покров растягивался, смыкался с другими, создавая прочную и нерушимую стену.

— Змеи! — чей-то крик слился с испуганным конским ржанием. Лошадь резко взбрыкнула, вставая на дыбы и молотя копытами в воздухе, и Ию с трудом удержался в седле. Растянутый Покров сжался, резко уплотняясь и целиком сосредотачиваясь вокруг одного человека. Во все еще поднятый щит ударили стрелы, пара чиркнула по пластинам доспехов.

— Спешиться! Это иллюзии! — зычная команда вернула подобие порядка, но общий Покров уже дрожал и рассыпался, превращая линию обороны в разрозненные куски. Ию спрыгнул с седла, давя внутреннюю гадливость: вся земля под ногами была покрыта извивающимся змеиным ковром, и тот факт, что существовали гады исключительно в воображении, спокойствия не приносил. Среди сотни иллюзий вполне могла притаиться парочка настоящих.

— Ты цел? — он не потерял Аю в суматохе исключительно потому, что натянутое полотно Покрова тянуло к нему точнее любого компаса.

— Как видишь, — Фаах Аю, прижавшись спиной к толстому стволу дерева, напряженно всматривался куда-то вдаль, будто его глаза могли различить что-то в стремительно сгущающихся сумерках. — Что это?

— Местные шаманы, — Ию нервно оглянулся по сторонам, усилием воли сбрасывая накатывающее ощущение ужаса: темнота, смутные голоса, какой-то внутренний звериный страх — все это служило оружием в руках служителей островных богов. Внести смуту, посеять панику, разбить на мелкие группки и уничтожить. — Нельзя разделяться, нужно вернуться к остальным.

Где-то там, скорее всего, уже собрали лошадей и выставили в круг щиты: предпринимать активные действия, имея за спиной гражданских, было весьма неразумной идеей, так что сейчас Ордену приходилось обороняться.

Внезапно темноту прорезали алые искры, откуда-то донесся далекий тягучий рев, землю ощутимо тряхнуло, и Ию схватился за ствол дерева, чтобы удержаться на ногах. Из леса на тропу медленно выплывало нечто. Тяжелое щупальце ударило совсем рядом, едва слышно зазвенел Покров, принимая на себя основной удар, а на земле осталась солидная проплешина.

— Что-то не похоже на иллюзию, — голос Аю дрожал, а расширившиеся до предела зрачки почти затопили радужку. Ию и сам чувствовал предательскую дрожь в коленях, а уж это точно было не первое порождение жутковатой магии островов, что он видел. Хотя ни одно из них до того не было настолько откровенно реальным. Со стороны тропы доносились крики и отчетливые звуки боя. Вот только с кем сейчас сражался Орден: с людьми или с чем-то иным?

— Это ведь оттуда, да? — закушенная до крови губа и лихорадочный блеск в глазах Фаах Аю наполнили сердце Ию нехорошим предчувствием.

— Даже не вздумай!

— Прикрой меня, — Аю плавно отступил в сторону, и Ию понял, что совершенно глупо таращится в пустоту.

— Авантюрист, — зло прошипел он, понимая, что никакого выбора на самом деле нет: бросить одного сумасшедшего Фаах в толпе еще более сумасшедших шаманов казалось откровенно непривлекательной идеей. — В озере утоплю! Собственноручно! — мрачно пообещал он пустоте и, как мог тихо, пошел вперед, ориентируясь на неприятно царапающее кожу ощущение чужой силы.

Чужой и откровенно враждебный лес вокруг не добавлял спокойствия, но то и дело вспыхивающие перед глазами нити подсказывали верное направление, а необходимость сосредоточиться на поддержании Покрова здорово подавляла страх. Фаах Аю всегда знал, что он и в половину не так силен, как его друг, да и их с Ию способности лежали в абсолютно разных сферах. Если мощный защитный Покров Ию без труда отразил все стрелы, а потом подхватил Аю, слетевшего с взбрыкнувшей лошади, то его собственный Покров мог лишь спрятать самого Фаах Аю от посторонних глаз, и это если не вспоминать тех усилий, которые для этого пришлось затратить! Вероятно, послушаться Ию и вернуться к общей группе было разумным решением. Но мелькнувшая перед глазами цветная вспышка узора вероятностей подсказала ясно: у него имелся хороший шанс подтолкнуть чашу весов в сторону Ордена, пусть для этого и пришлось пойти на небольшой риск. Это лучше, чем трястись от страха, скорчившись за чужими щитами. Если Ию в нужный момент успеет прикрыть его — все кончится хорошо.

Глаза слезились, а веки неприятно дергало, будто Аю и правда приходилось напрягать зрение, чтобы удержать в голове четкий образ нитей: они то и дело норовили исчезнуть, а стоило сосредоточиться на них чуть сильнее, как начинал опасно потрескивать Покров. Разделять свое внимание на два предмета, да еще и следить за тем, куда ставить ноги, — Фаах Аю сам себе казался жонглером, по недоразумению решившим прогуляться по канату над вольером с голодными тиграми. Но вместе с природной осторожностью, призывавшей то и дело замирать, отклоняться от изначального маршрута, а то и вовсе обниматься с очередным деревом, до пятен перед глазами задерживая дыхание, когда кто-то проходил совсем рядом, по жилам горячей волной разливалось азартное предвкушение, болезненно-сладкое ощущение опасной грани, раз за разом толкающее вперед и не дающее слишком сильно испугаться возможных последствий.

До слуха Фаах Аю уже отчетливо доносилось чужое бормотание. Язык казался знакомым, но вместе с тем он не мог толком разобрать смысла услышанного, только уловил ровный повторяющийся и явно стихотворный ритм. Танцующий, затягивающий в себя вместе с боем барабанов. Нити перед глазами вспыхнули особенно ярко и четко, и Аю резко отклонился назад, запоздало понимая, что пропустил момент, когда Покров рассыпался, делая его вполне видимым и осязаемым. Они замерли друг напротив друга: Фаах Аю, неизвестно когда успевший выхватить рапиру, и высокий темнокожий воин, на лице которого отразилось странное узнавание вперемешку с суеверным страхом.

— Злой дух! — воин поднял руку, совершая какой-то ритуальный жест, и Аю понял: сейчас или никогда. Одно мгновение до того, как копье оборвет нить его жизни. Рапира взлетела в академически четком выпаде, который воин принял на древко своего копья, а кинжал для левой руки вонзился воину точно под ребра. Аю интуитивно повернул его и отпрыгнул назад. Островитянин медленно осел на колени. Он силился что-то сказать, но горло забивала кровь, пузырилась на губах, стекала по подбородку… Фаах Аю отступил еще на шаг назад, ощущая, как сердце колотится где-то под подбородком, а руки начинают ощутимо дрожать. Нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя! Он заставил себя медленно выдохнуть, осторожно приблизился, глядя в уже затягивающиеся мутной пленкой глаза, и потянул на себя кинжал. Оружие ему еще пригодится. Лезвие выходило медленно, а от запаха крови хотелось задержать дыхание. В какой-то момент Аю померещилось, что воин вздохнул, и он сам не понял, как опять оказался в нескольких шагах от завалившегося на бок тела. От одного взгляда на покрытое бурыми разводами лезвие к горлу подкатывала желчь. Аю кое-как вытер его о листья куста и сосредоточился, стараясь вернуть Покров. Времени оставалось совсем немного.

Если в этом мире были какие-то запасы удачи, то сегодня они целиком и полностью просыпались на него — в этом Фалве Ию был совершенно уверен, потому как это единственное объяснение тому, что он смог пробраться так далеко и избежать любых нежелательных встреч.

Всего в нескольких шагах от тропы, скрытые густыми зарослями, трое шаманов сидели вокруг небольшого бездымного костерка. Взгляд Ию приметил двух воинов со знаками Хранителей Озер: только у этих были копья с настоящими стальными наконечниками, да еще настолько хорошего качества, что без труда пробивали доспехи паладинов. На тропе все еще шумел бой, над барабанами вились странные дымные следы: видимо, именно отсюда управляли той странной тварью. Стоило признать, что и цель, и момент Аю выбрал идеально. Осталось понять, где в этот момент был он сам.

Ию напрягал зрение, стараясь хоть что-то разобрать в окутывающем поляну полумраке, когда его внимание привлек тихий хрип: он увидел, как один из шаманов ткнулся лицом в свой барабан, дымные следы заметались быстрее, а двое других разом закричали:

— Чужак здесь! — один из них обернулся, взмахнув рукой, с которой посыпался какой-то порошок, мгновенно очертивший фигуру с занесенным кинжалом. Тот еще опускался, когда Хранители Озер синхронно повернулись и метнули копья.

«Дза-н-н-нг» — тихий звук, с которым копья столкнулись с взметнувшимся Покровом, прозвучал в ушах Ию громовым раскатом. Ему ни разу не приходилось поднимать Покров так резко и так далеко от себя. Успел. Аю между тем даже не обернулся, будто пронесшаяся совсем рядом смерть его совсем не касалась. Кинжал опустился, вонзившись куда-то над ключицей не успевшего подняться шамана.

Последний оставшийся в живых шаман уже был вне досягаемости, надежно отгородившись спиной одного из воинов. Он приложил ладони ко рту и издал громкий протяжный крик, а Ию с внезапной ясностью осознал: совсем скоро здесь будут все воины, что сейчас ведут бой на тропе. Он бросился вперед, принимая на щит удар копья, подныривая под него и нанося быстрый удар коротким мечом. Там, впереди, еще слышалось мерное гудение его Покрова, позволявшего Аю как-то держаться. Впрочем, геройствовать тот больше не спешил, осторожно отступая ему навстречу.

— Есть идеи, как их отвлечь? — ощущение такого знакомого присутствия за спиной не принесло покоя: на них наступали оба Хранителя Озер, и пусть один из них был ранен, это вряд ли станет серьезной помехой, особенно когда подкрепление совсем близко, а шаман рядом завел какой-то речитатив.

— Тебе не понравится, — очень тихо откликнулся Аю, — сейчас!

Ию не видел, что именно произошло у него за спиной, но даже так отчетливо увидел зарево: что-то громыхнуло, воин впереди прикрыл рукой глаза, и рассуждать тут было пустой тратой времени. Он забросил за спину щит, схватил за руку отчего-то замешкавшегося Аю и пихнул его в сторону ближайших зарослей. На мгновение обернувшись, Ию увидел, как небольшой костерок полыхает практически на уровне нижних веток деревьев, шаман и Хранитель Озер поднимаются с развороченной земли, а с другой стороны на поляну высыпают островитяне. Короткими перебежками Ию и Аю вернулись к тропе.

— Сказано же было: не расходиться! — для того, чтобы отвесить Фалве Ию подзатыльник, рыцарю-паладину Лаар Исаю пришлось приподняться на цыпочки, но он никогда не считал подобные мелочи нарушением своего достоинства. — Семинарии мы позаканчивали, а как уследить за одним-единственным гражданским…

— За ним уследишь, — тихо пробормотал Ию, наблюдая за тем, как Фаах Аю с крайне высокомерным видом, дивно сочетающимся с бледно-зеленым лицом, идет к своей лошади. Что-то выговаривающий ему Илеше Лаю был проигнорирован с истинно королевским достоинством.

— Вот и следи теперь, персональное задание, — Лаар Исаю ехидно улыбнулся, и Ию понял, что того уже успели просветить, каким чудным подарком облагодетельствовала их всех Канцелярия.

— Служу Тану, — напустить на себя приличествующий случаю скорбный вид Фалве Ию не удалось, но подавить неуместную улыбку он все-таки сумел.

Глава 3 Переговоры

6 декада осени, 399 г. Р. Э. Озерный остров

По воде разбегались круги. Они ширились, приближались к берегу, выплескивая к ногам тину и ряску. Ее становилось все больше, настолько много, что она громоздилась кучами и курганами, падала обратно в воду, пока всю поверхность озер не затянула мутная зеленоватая пелена.

Элама с беззвучным криком распахнула глаза: видение будто отпечаталось под веками, забило ноздри тяжелым гнилостным запахом. Она села, подтянув колени к груди, и замерла, чутко вслушиваясь в ночную тишину. В узкие окна внутренних помещений щедрой рекой лился лунный свет: Белый Змей уже обогнал Золотого, а значит, до рассвета осталось совсем немного времени. Воинам пора бы уже вернуться. Но сколько бы Элама ни прислушивалась, ничто не нарушало тишину внешнего города, куда Избранница Хау’Эшс приехала для встречи с чужаками. Впрочем, она надеялась, что ни с кем встречаться не придется. Или они будут настолько напуганы, что наконец услышат что-нибудь, кроме собственных голосов.

Где-то громко вскрикнула ночная птица. Элама вздрогнула и подняла голову: она и не заметила, как снова провалилась в смутный тревожный сон, но теперь голова ее была ясной. Сейчас. Жрица медленно поднялась на ноги, растирая замлевшие от неудобной позы конечности, и, набросив на плечи пятнистую шкуру лесного страха, вышла в общую комнату. Молодые жрицы еще спали, устроившись у почти потухшего очага. Элама проскользнула мимо них и вышла на улицу. По босым ногам и обнаженным рукам мазнуло прохладным ночным ветром, она плотнее закуталась в шкуру и пошла к выходу из города. Охранявшие вход воины тенями последовали за ней.

Элама остановилась у длинного полуразрушенного здания и стала ждать, тревожно вглядываясь в темноту. Перед глазами то и дело возникали смутные пугающие картины, похожие одновременно на видения и отголоски последних снов. Жрица не обращала внимания на них: она до рези в глазах всматривалась в кромку леса, стараясь приметить малейшее движение.

Белый лунный свет уже почти померк, а босые ступни сковал холод, когда из предутреннего тумана появились фигуры. Элама пыталась сосчитать их, но все время сбивалась, только все яснее осознавала: к берегу она провожала больше людей. И теперь сердце то замирало, то срывалось в быстрый неровный стук, пульсом отбивая в голове один единственный вопрос: кто? Сердце ее рвалось вперед, пройти еще несколько шагов, разглядеть, узнать, убедиться, но Элама заставила себя отступить глубже в тени домов, а спустя один удар сердца повернулась спиной к возвращающимся. Она встретит их позже и как подобает.

— Я слушаю. — Элама, скрестив ноги, сидела на небольшом возвышении, а взгляд ее был устремлен на замершего напротив нее Призывателя. Только одного из трех, отправившихся к побережью. Она мысленно благодарила широкую тростниковую юбку: под ней не было видно, как ногти вонзились в кожу почти до самого мяса, чтобы болью сохранить спокойствие в голосе. Избранница Хау’Эшс не должна показывать страх.

— Я слушаю, — с нажимом повторила она, но Призыватель лишь ниже склонил голову. Его покрытые ритуальным узором пальцы были перемазаны сажей и едва заметно подрагивали. Запах гари исходил и от курчавых, чуть обгоревших волос.

— Мы вышли к тропе, что чужаки проложили к большой воде, — слова зазвучали, но вместо Призывателя заговорил Гайя. Пусть воинам не следовало говорить впереди избранников богов, но, если тем не хватало сердца, чтобы открыть рот, копьям приходилось принимать удар на себя. — Призыватели указали место, хорошее место: духам понравилось. Я оставил им трех воинов, а остальных забрал с собой. Мы делали так раньше.

— Но теперь получилось не так, — Элама не смотрела в воды озер и не задавала вопросов, но она умела считать и помнила, сколько человек отправляла к берегу. И если бы все было как раньше — они не потеряли бы Призывателей.

— Да, — Гайя кивнул. Вопреки обычаю он не опускал глаз, и Элама кожей чувствовала исходящую от него готовность к любому слову, что она изберет. — Мы бросили стрелы, но чужаки успели призвать своих духов. Правда, когда Призыватели открыли таящихся-в-траве, мы взяли свое. А когда пришел Дух Гнева, мы сумели прорваться к самым щитам. Если бы не их железо — взяли бы всех.

— Но не взяли, — Элама слушала, но никак не могла понять, что и когда пошло не так: когда смех Шин’Джи нарушил волю Хау’Эшс.

— Мои воины сказали: в круг Призывателей ворвался злой дух. Он забрал две жизни и скрылся в пламени.

— Не дух, — Призыватель, наконец, заговорил, и от его ровного, будто неживого, голоса Эламе показалось, что ночной холод пробрался даже сквозь теплые шкуры. — Человек. Духам не нужны кинжалы. Духам не нужны наши отвары.

— Если это человек, то это он убил Глата, — Гайя кивнул: он не собирался спорить с Призывателем, уж в духах тот понимал больше любого воина. — Но как он прошел незамеченным к самым огням?

— Не знаю. Чужаки привезли с собой сильных духов, что защищают их. Теперь мы знаем: могут и спрятать.

— Тогда почему они не спрятались так раньше? — Элама внезапно осеклась и нахмурилась: раньше она думала, что это воля Шин’Джи позволила чужаку пробраться к самым стопам Хау’Эшс, но если это были духи? Духи чужаков странны и непривычны, они не призывали их словами и танцами, не плели оберегов и не жгли трав: духи будто следовали за людьми всегда, вились едва видимой золотистой дымкой, которая то обращалась несокрушимыми щитами, то делала глаза излишне острыми, предупреждая об опасностях. И Элама никак не могла отделаться от жуткой мысли: чужаки давно впустили духов в себя, разделили с ними свои душу, разум и сердце. И можно ли после этого звать их людьми? Греться у одного костра? Делить горячие лепешки и ледяную воду ручьев?

— Что случилось дальше? — Элама заставила себя вернуться к недавним событиям. О духах и чужаках она подумает потом.

— Я почувствовал, как песня прервалась. Дух Гнева вырвался из нашей хватки. Я видел, как человек пересек обережный круг, и духи указали его нам. Но воины не смогли убить его: сильный дух защитил.

— Их было двое. Но воины сказали: второй — Призыватель, что наслал злого духа, а потом увел его с огнем. Будь это люди — Хранители бы убили их. Разве чужаки могут править огнями?

— Не могут. Это… — Призыватель запнулся, опуская глаза, — это был наш оберег: чужак сорвал его с пояса моего брата и бросил в огонь.

— Откуда чужакам знать о наших оберегах? — Обереги из черного камня, оставлявшего на руках следы, Призыватели собирали где-то в глубинах своих болот. Они могли раздуть почти затухшее пламя, но никто из Призывателей никогда не торговал с чужаками и не показывал им камней.

— Не знаю. — Слово не прозвучало, но будто повисло в воздухе жирным чернильным следом: Шин’Джи вновь направил руку чужака, или духи указали ему путь?

— Я услышала вас, — Элама подняла руку, отпуская Призывателя, и закрыла глаза, беззвучно молясь, чтобы Хау’Эшс указал ей правильный путь.

— Они никогда не делали так раньше, — голос Гайи касался слуха так же мягко и обволакивающе, как его пальцы легли сейчас ей на плечи. — Не уходили с троп, не прятались в тенях. Что-то изменилось.

— Все когда-нибудь случается в первый раз. Может быть, раньше не было нужно, а может быть, не было тех, кто умеет говорить с такими духами. Чужаки, — пальцы Эламы сжались на коленях, она с трудом давила глухой болезненный гнев: стоило столкнуться, как чужаки начинали выцеливать Призывателей в ярких ритуальных цветах. За последний оборот они потеряли уже семерых, а сегодня еще двоих. Как скоро их не будет хватать, чтобы усмирить всех духов островов? Элама уже давно сказала воинам действовать так же, но чужаки оставались чужаками: их Призыватели носили те же одежды и знаки, что и все остальные, слушались тех же слов и говорили как равные с равным. Иногда Эламе казалось, что совершенно все чужаки говорят с духами, но эта мысль была уж слишком чудовищной. Призывателей никогда не было много: лишь один из десятка претендентов проходил испытания Хау’Эшс. Она никак не могла поверить, что может существовать народ, сплошь состоящий из Призывателей. Пусть в старых легендах, рассказанных Хау’Эшс, и говорилось об ином. Когда-то давно жил народ, подчинивший себе духов и воевавший с другими духами за Сердце. Но тот народ пал в Бездну, а пыль его развеялась по ветру. Такого больше не будет.

— Не думай, — голос Гайи прорвал смутную пелену видений, в которой не было ничего от знаков Хау’Эшс, только долгое, изматывающее душу отчаянье. — Все будет потом. Сейчас — не думай. — И Элама не думала, следуя воле сильных рук и запаху теплых тел.

* * *

Элама сквозь тончайшие хлопковые занавеси смотрела, как светлый зал, украшенный изображениями с деяниями Хау’Эшс, постепенно заполняется людьми. Никогда еще чужаков не допускали во внешний храм Хау’Эшс. Никогда Избранники Небесного Змея не говорили с ними напрямую. Но все меняется. И теперь Элама украдкой рассматривала такие похожие друг на друга лица, тяжелые и громоздкие одежды с незнакомыми узорами, вслушивалась в непривычно звучащие слова. Иногда чужаки и впрямь казались гостями той стороны, совсем не похожими на людей. Такие светлокожие, будто солнце никогда не касалось их своим объятием, они не носили амулетов, не заплетали кос. Элама вообще не видела ни у кого заплетенных волос, будто и не боялись духов, способных похитить облик и мысли. А то, как они различали положение друг друга без ритуальных знаков на лицах, и вовсе казалось неразрешимой загадкой. И Элама всматривалась пристальнее, стараясь по поведению, манере держать себя и едва заметным жестам понять, кто из них кому подчиняется, кто будет говорить, а кто решать. К кому следует обратить свое слово.

Первыми в зал зашли воины. Элама почувствовала, как напряглись Хранители, стоявшие по углам ее помоста, но чужаки соблюдали договор, и плащей цвета киновари в зале было всего пять. Если только кто-то из них не снял свой у входа. Она внимательно посмотрела на них и чуть сжала губы: по крайней мере трое из воинов чужаков говорили с духами, и от золотой дымки вокруг одного из них слепило глаза. Такой же сильный, как лучшие из Призывателей. Элама не хотела думать о том, что чужак мог потягаться на равных и с Избранниками Хау’Эшс. Почти так же силен, как Элар. Она поспешно отогнала мелькнувший перед глазами образ брата и сосредоточилась на тех, кто вошел в зал вслед за воинами. Мысли об Эларе никогда не несли добра. Дурной знак.

Трое чужаков подошли почти вплотную к помосту, и только потому, что ее чувства были напряжены до предела, Элама услышала, как совсем рядом судорожно выдохнул Гайя.

— Я, Илеше Лаю, посол Конфедерации Священной Льятты, Шансата, Таргана, Фаах и Энарата, объединенных волей Святой Иерархии Тан…

Чужаки всегда были многословны: их речь лилась полноводными ручьями, а найти смысл в ней было не легче, чем ловить мальков по весне. Элама почти не вслушивалась в незнакомые имена и названия, вместо этого она внимательно рассматривала послов, вслушивалась в голоса, пытаясь угадать, что же скрывается за витиеватыми речами. Неприятие, превосходство, тщательно сдерживаемый страх. Как и многие до него, Илеше Лаю свысока смотрел на народ озер, но все же Призывателям и Духу Гнева удалось поселить в нем страх: Элама чувствовала его как мельчайшую трещинку в солнечной броне, которую они могли превратить в зияющую рану. Но будет ли этого достаточно? Был ли он тем, кто нужен ей? Обычаи чужаков представлялись жрице весьма запутанным делом: на островах она всегда знала, что Призыватели говорят перед воинами, а голос воинов звучит громче голоса ремесленников. У чужаков же Призыватели встречались и среди воинов, а неслышащие духов говорили вперед всех остальных. И порядка здесь было меньше, чем среди служителей Шин’Джи.

— Я требую объяснений этому безосновательному нападению на посольство! — на последних словах своей долгой речи Илеше Лаю повысил голос.

— Мы говорили: лес не терпит вмешательства. Мы говорили: духи леса будут разгневаны. Я не правлю духами леса. Если хочешь кого-то обвинить — говори с лесом. Или ты будешь обвинять меня и в штормах, потрепавших твои корабли?

Элама знала: на поле боя не осталось ни убитых, ни наконечников стрел. Призыватели укрыли тенями Хранителей, и никто не видел их лиц. Кроме тех, кто вышел к самым огням. Но если бы Илеше Лаю знал об этом — он не преминул бы выдвинуть обвинение, однако слово сказано не было. Жрица отвела взгляд от непривычно выглядевших узких глаз посла и, следуя за золотистой дымкой, посмотрела на его спутников: чье-то острое любопытство царапало ее, как стебли болотной травы. Илеше Лаю не назвал ничье имя, кроме своего. Значило ли это, что остальные не стоили внимания?

— Духов не существует. Есть люди, которые прячутся за их масками. И если вы не желаете выдать виновных — что ж, мы сами отыщем их. Свет Тана укажет путь, и Рука Карающая коснется каждого, не осмелившегося внять Слову. Безнаказанности не будет. Но все же пока мы протягиваем руку мира. Святая Иерархия Тан даст вам время, чтобы отыскать своих… духов.

Элама знала: за хлопковыми занавесями не видно ее лица. Не видно, как его искажает глухой гнев, а пальцы крепко сжимаются в кулаки. Как этот человек смел разговаривать с ней так? В ее доме и на ее земле? Как смел он говорить так, будто острова уже принадлежали ему и его богу?

— Вы услышите наш ответ. После восхождения Хау’Эшс, — холодно изрекла она. Перед глазами расцветала киноварь. Если он хочет спросить ответа с духов — духи ему ответят.

Чужаки уходили. Элама смотрела им вслед, и ее не оставляло ощущение холодного колкого взгляда. Будто кто-то уже стоял за самым плечом.

— Что ты задумала? — разговаривать таким тоном с Избранницей Хау’Эшс не дозволялось никому, но Гайя, верно, был слишком встревожен, чтобы думать об этом. Иногда он замечал намного больше, чем Элама хотела показать кому-либо. Даже ему. Она не ответила на вопрос. Жрица остановилась у дальней стены, на которой уже потускневшие от времени краски рассказывали историю о том, как в старые времена Хау’Эшс сражался против Зверя. Он поверг врага и заточил его в Бездну, но прежде чем сгинуть, Зверь ранил крылья Небесного змея, тот рухнул на острова и долгие года передавал свою мудрость людям, пока не смог вновь подняться к звездам. Даже Хау’Эшс оплатил свою победу немалой ценой. Они же — всего лишь люди.

— Что ты заметил сегодня? Я почувствовала… так странно.

Гайя всегда оставался спокоен: сколько Элама помнила и могла чувствовать, молчаливое ощущение полноты и твердости всегда было с ним. Почти такое же, как от старых камней у стоп Хау’Эшс, где она еще девчонкой пряталась от слишком ярких ночных кошмаров. Но сегодня по этой твердости словно прошла рябь, и это новое ощущение Эламе совсем не понравилось. Гайя помедлил мгновение, но все же решил вначале ответить на ее вопрос. Однако это не значило, что он забыл о своем. Отвлечь Гайю от намеченной цели было не легче, чем сбить со следа лесного страха, ведомого запахом крови.

— Это действительно было странно. Не может так быть, чтобы мертвые ходили среди живых. До Перелома еще далеко. Но я видел.

Глаза, уши, нос — Гайя привык доверять им и доверять себе, потому не слишком-то любил Призывателей, которые с помощью духов умели обманывать даже хороших воинов. Но не Гайю: Элама знала, что, проходя Испытание Озер, он едва не убил Призывателя, безошибочно отыскав его среди множества призванных теней и духов. Но сейчас она ясно слышала сомнение в его голосе.

— Я знаю. Если ты так говоришь — значит, так оно и есть, — Элама повернулась к Гайе, подходя на шаг ближе. — Расскажи.

— Я убил этого человека три оборота назад. Но он был здесь.

— Здесь не было призраков, — тихо, но твердо произнесла Элама. Пальцы ее коснулись груди Гайи, точно напротив сердца, — у всех бились сердца. Я чувствовала их дыхание, слышала мысли. Но чужаки так похожи друг на друга… — но как бы уверенно она ни старалась говорить, жрица чувствовала, что только что коснулась очередного дурного знамения. Все, что искажает мысли и рождает сомнения, — проделки Шин’Джи. Оборот еще не добрался до своего пика, а его смех уже звучал настолько отчетливо.

Эхо донесло приближающиеся шаги, и Элама отступила, возвращаясь к еще не убранному помосту.

— Ты нашел? — она пристально посмотрела на торопливо поклонившегося Призывателя. Элама не разрешила им показываться на глаза чужакам, но приказала смотреть и наблюдать. Искать осмелившихся подобраться так близко.

— Да, Избранница. Тот чужак был здесь.

— Покажи мне, — Элама поставила перед Призывателем глубокую чашу, в которую налила привезенную с собой воду священных озер. Вода застыла неподвижной гладью, когда их руки встретились над поверхностью, а потом будто исчезла, как исчез весь мир вокруг, и Элама увидела.

Дневной свет казался блеклым и рассеянным, а люди двигались медленно, будто пробивались сквозь толщу воды. Вот тот, кого она еще не знала как Илеше Лаю, повернулся: он что-то говорил, обращаясь к своим спутникам, но губы его двигались столь медленно, что прочесть по ним слова никак не удавалось. Вдруг один из них обернулся — резко, даже в замедленном восприятии видения. Картинка сменилась: движение наложилось на движение, дневной свет сменился светом костров. И теперь в отсветах пламени ясно было видно лицо, высвеченное дневным светом.

— Был здесь. Стоял у левого плеча, но не сказал ни слова, — Элама отняла руку, все так же глядя на поверхность воды, которая теперь была просто водой.

— Где ты видел своего призрака, Гайя? — она спрашивала, уже зная ответ. Считала с губ прежде, чем ветер донес слова. У левого плеча того, кто говорил с тобой.

* * *

Поджав под себя ноги, Элама сидела на широком плоском камне. Пальцы ее нервно комкали край полотна, в которое она закуталась. Будто это могло хоть как-то помочь, когда причина дрожи, то и дело пробегавшей по телу, была далека от холода камней. Гайя стоял совсем рядом, и весь вид его излучал молчаливое неодобрение. Элама опустила голову ниже, натягивая край покрывала на самые глаза. Она не должна была приходить сюда. Но разве оставался иной выбор? Если кто-нибудь узнает…

— Что ты задумала? — Элама вздрогнула всем телом, когда рука Гайи сомкнулась на ее плече, и на этот раз в жесте не было нежности. Он стоял перед ней, напряженный, как зверь перед прыжком, и даже глаза в полумраке отливали золотистым звериным отблеском.

— Отпусти меня. — Она не пыталась вырваться: не ей тягаться в схватке с сильным воином, но Элама и не была воином, она — Избранница Хау’Эшс, и ее оружием всегда оставалось слово.

— Ты идешь к нему, — Гайя не спрашивал — он утверждал, а низкие тяжелые нотки в его голосе могли поколебать любую решимость.

— Так надо. — Самый трудный шаг — за порог — Элама уже сделала и отступать теперь не собиралась. — Не останавливай меня.

Гайя не сдвинулся с места, все также тяжело и настороженно глядя на нее, и Элама отсчитывала мгновения до того, как он все же решит позвать Призывателей, а уж они не позволят Избраннице Хау’Эшс покинуть внешний храм.

— Я видела: кровь покроет озера. От края и до края. Храмы чужаков призовут солнце, и духи островов уснут, как уснули духи тех мест, откуда они пришли. Я видела. Это… предрешено. И я хочу изменить судьбу.

— Ты думаешь, он не потребует крови? Или что ее прольется хоть на гран меньше?

— Может быть, да, а может быть, и нет. Но острова останутся островами. Это стоит любой цены. Не мешай мне.

— Я пойду с тобой, — хватка Гайи ослабла, он прошел мимо нее в комнату, а спустя мгновение вернулся с широким покрывалом. — Ты же не собиралась идти так, что тебя может узнать каждый?

Элама опустила глаза, принимая покрывало и чувствуя, как щеки заливает предательский румянец: всей ее решимости хватило на то, чтобы сделать шаг за порог, обо всем остальном сил думать уже не осталось.

— Тебе не нужно идти со мной.

— Если идешь ты — иду и я. Или не идет никто.

Элама не услышала шагов и не почувствовала ничьего приближения, просто в один момент Гайя схватился за копье, как-то по-особенному ссутулился, вглядываясь в ночные тени, и она тоже настороженно замерла, вслушиваясь в редкие крики ночных птиц. Вот только тихий смех донесся совсем с другой стороны.

— Го-о-ости! Вы только посмотрите, а? У меня го-о-ости! — высокий захлебывающийся смех доносился сразу со всех сторон, мешался с хлопаньем множества крыльев и оборвался так же резко, как и возник. Все это время Элама сидела неподвижно, лишь непроизвольно сжалась, когда прикосновение невидимых крыльев сдернуло покрывало с ее головы. Не только Призыватели умели обманывать чувства.

— О, дорогая сестра, неужели сама Избранница снизошла к нам? — голос раздался совсем близко, Элама почти ощутила тепло протянувшейся к ней руки, но Элар замер, с любопытством разглядывая наконечник небесного копья, упершийся в его горло. Золотой Змей, показавшийся из-за облаков, высветил лицо Элара, рассеченное надвое белой полоской ритуального узора. С плеч его свешивалось изодранное полосами покрывало, а на открытой груди прибавилось длинных бугристых шрамов.

Элар провел пальцами по лезвию копья, почти с восхищением уставился на выступившую на них кровь, но уже через мгновение лицо его омрачилось:

— Так не пойдет, сестренка. Я думал, ты соскучилась по мне, а ты привела с собой своего шакала. Но ты же соскучилась, правда? — Элар подался вперед, не обращая внимания на тонкую струйку крови, возникшую, когда копье прокололо кожу. — Значит, он уйдет. А по-другому разговора не получится.

Элар смотрел прямо в глаза Эламе и с каждым ударом сердца улыбался все безумнее. Он не сомневался в том, какое решение она примет.

— Гайя, это лишнее, — она подняла руку, и воин неохотно подчинился, отводя лезвие в сторону. — Мы поговорим. Наедине, — Элама выделила последнее слово, чувствуя, как неохотно Гайя подчиняется, отступая в сторону.

— Какой послушный шакал! Ты славно выдрессировала его, сестра, — Элар весело рассмеялся, но не успело новое облако закрыть лик Золотого Змея, как его глаза словно утратили живой блеск, превращая лицо в застывшую посмертную маску. — Так ты скучала по мне?

— Да, Элар, я соскучилась, — Элама так и не решилась протянуть руку, чтобы коснуться его, вместо этого она лишь плотнее закуталась в покрывало.

— Ты скучала не по тому. Элар умер, ты же помнишь. Ты все помнишь. Элар умер, когда родился Ралэ.

Элама помнила.

Он всегда и во всем был впереди — ее Элар. Любимый сын Хау’Эшс. На год раньше увидел свет, первым запоминал травы и творил амулеты, первым приручил священных крокодилов, первым вступил в озерные воды. Эламе оставалось лишь следовать и смотреть издалека, не решаясь поднять глаза: когда смотришь на солнце, всегда есть риск ослепнуть.

Никто не сомневался в том, кто станет следующим Избранником Хау’Эшс. Вступая под высокие своды храма для Испытания, Элама не сомневалась: это просто дань традиции. Нет необходимости проверять, кто окажется достойнее. Элама никогда не боялась темноты, ведь брат всегда светил слишком ярко, и рядом с ним любая темнота казалась лишь мгновением перед рассветом. И когда темнота пещер сомкнулась над ее головой, зов Хау’Эшс вывел на поверхность.

Элама никогда не верила, что будет первой, кто выйдет к священным глазам. Но она стояла на высокой площадке одна, а люди внизу тянули к ней руки и звали Избранницей. Она так и не смогла никому объяснить, что это лишь нелепая случайность. Элар просто не мог не найти дорогу наверх. Не мог запутаться в собственных сомнениях и страхах. Не мог заблудиться в собственной душе.

Элар умер, а от священных озер прочь уходил Ралэ — проклятое дитя Шин’Джи. «Ты еще придешь ко мне. Тебе не хватит сил, чтобы справиться с ношей, которую ты украла у меня. Ты придешь — и я буду смеяться над твоей слабостью. А ты будешь слушать, потому что другого выбора не будет».

— Так что же за беда случилась у великой Избранницы, раз она осмелилась прийти сюда? Лесные страхи слышали твои шаги, а змеи наслаждались смятением. Но не надо бояться, — Элар медленно наклонился к самому ее уху, понижая голос до шепота. — Я ведь здесь, сестренка, а значит, бояться нечего. Твой брат умеет прогонять страхи.

Прикосновение пальцев к плечу обдало таким холодом, что Эламе показалось, будто она нырнула в самое глубокое из священных озер.

— Тш-ш-ш, не говори ничего. Дай я сам все услышу. Дай прочитать твое сердце. Ты же никогда ничего не скрывала от меня, сестра? — Элар оперся на ее плечо, наматывая на пальцы тонкие косички, в которые были заплетены волосы Эламы. — Да-а, я вижу, ноша и впрямь оказалась тяжела… длинные, тревожные, такие гнетущие видения… Ты так измучилась, так исстрадалась. Скажи, ты плакала о них, Элама? Ты плакала о тех, чьи глаза отразились в твоих озерах? Мертвые, изъеденные червями глаза?

Элар сжал руку в кулак и резко дернул ее за волосы, заставляя запрокинуть голову. Голос его вновь взвился вверх, обрываясь резким по-птичьи криком.

— Ну ничего, это ничего. Таким красивым глазам не нужно плакать. Все исправится. Все будет лучше. А плакать будут другие. Кровавые слезы. Ты хочешь увидеть кровавые слезы в глазах этих глупых людей? Не хочешь, да? Ты слишком добра для этого. Но по-другому не получится, никак не получится. Ты же понимаешь? Ты пришла, значит, понимаешь.

Элар соскочил с камня, продолжая бормотать себе под нос, крутанулся на месте, запрокинул голову вверх, остановился, резко припал к самой земле и глухо, утробно рассмеялся. В его руках что-то мелькнуло, он резко швырнул это Эламе, и она вздрогнула, когда ее пальцы сомкнулись на чем-то едва теплом и всего мгновение назад бывшим живым. Мертвая ласка смотрела на нее потухшими глазницами.

— Вот так. Вот так все и будет. Ты не находишь это добрым знаком, а, сестра? Но не нужно. Не нужно думать. Шин’Джи обо всем позаботится. Ему весело, понимаешь? Его давно так не веселили. И он явит свою благосклонность, не сомневайся. Смех прольется кровью и слезами, когда грянет день гнева. Ты хочешь избавить острова от принесенной чужаками грязи? Она стечет до самого моря… тебе понравится…

Элар внезапно осекся и замер, прислушиваясь к чему-то, а по губам его блуждала все та же безумная улыбка.

— Или не понравится. Но… это уже не важно. Слово сказано, и камешки покатились вниз. Приготовься танцевать, тебе придется славно плясать, чтобы увернуться от камнепада! А теперь уходи, — Элар заговорил резко и отрывисто, и голос его, как никогда раньше, напоминал тот, давний, что когда-то Элама слышала, засыпая под очередную сказку. — Я видел тебя достаточно и больше не желаю. Уходи. Быстро! — голос взлетел вверх, хлестнул плетью, и Элама сама не поняла, как оказалась у самой границы деревьев. На нее накатывала дурнота, а деревья словно надвигались со всех сторон: чужие, безжалостные, готовые разорвать на части. Она глухо всхлипнула, рванулась вперед, наткнулась на что-то и замерла, вслушиваясь в такое живое биение сердца.

— Не надо было приходить сюда. — Ровный голос Гайи возвращал спокойствие. Элама выпрямилась, стирая со щек непрошенные слезы, и с отвращением отбросила в сторону звериный трупик, который все еще держала в руке.

— У меня просто не осталось другого выбора. У нас всех его не осталось.

— Нельзя доверять детям Зверя.

— Элар все еще мой брат, — Элама вырвалась из объятий, гордо поднимая голову, выпрямляясь до сведенных болью лопаток — как и положено Избраннице Хау’Эшс. Которая только что заключила сделку с самым страшным его врагом.

— Главное, чтобы он помнил об этом.

Глава 4 Падающее небо

7 декада осени, 399 г. Р. Э. Озерный остров

— И тут паладин Талве Фаю смотрит на меня, смотрит на подпись и медленно так багровеет. Я думал, его удар хватит. В общем, он начал кричать, чтоб я шел с глаз его долой и все такое, а мимо как раз проходил рыцарь-паладин Лаар Исаю. Ну он и предложил: дальше, чем острова, «с глаз долой» все равно не получится, — закончил Ию с улыбкой, вот только за ней Фаах Аю отчетливо мерещилось напряжение: тот отголосок смеха, что появляется на масках в театрах трагедий. Аю нахмурился, вертя в руках простую солдатскую кружку. Они шли с разных сторон, но дороги поражали удивительным сходством.

— Аю, как думаешь, что не так с моей подписью? — Ию поднялся со стула и прошелся по небольшой комнате, которую занимал Аю. Три шага от стены до стены и узкое окно под самым потолком — если бы он не видел, что похожие помещения занимали все члены дипломатической миссии, Фаах Аю точно решил бы, что находится под незаметным арестом. Особенно тесной комната стала казаться после того, как в ней появился Фалве Ию. Впрочем, в его присутствии любые стены казались неуместной преградой. Ию между тем добрался до дорожного письменного прибора и теперь вертел в руках кисть, отыскивая подходящую поверхность для наглядной демонстрации.

— Не знаю, — Аю небрежно пожал плечами и потянулся, разминая спину. В свете ламп блеснули фиолетовыми искрами аметисты.

— Ты же говорил, что аметисты Фаах потеряны? — Ию откинулся назад, перехватив руку Аю практически у самого своего носа, и пристально уставился на три массивных перстня, украшенных аметистами.

— Я их нашел, — Аю небрежно пожал плечами, будто говорил о какой-то незначительной мелочи, а не об обретенной семейной реликвии, но все же подавить довольную улыбку не смог. Временами, чтобы Ию что-то заметил, это нужно было сунуть буквально ему под нос.

— Ты не писал об этом. — рассеянно произнес Ию и провел пальцами по камням, склонив голову к плечу, будто прислушивался к чему-то.

— Не все можно доверить бумаге. — Аю ощутил смутное беспокойство и дернулся, пытаясь вырвать руку из крепко сжавшихся пальцев, но Ию его движения будто и не заметил: его лицо казалось застывшим и отрешенным, а кончики пальцев на мгновение осветились золотистым светом.

— Так где ты их нашел? — сияние угасло, и теперь Ию смотрел прямо ему в глаза жестко и требовательно. — Это все? — он разжал руку, и Аю украдкой потер запястье: хватка у Ию оказалась железная.

— Не поверишь, но в доме моего драгоценного дядюшки, — он фыркнул, выражая свое отношение к родственнику. — Там полно разных тайников и… в общем, чувство юмора у него было преотвратное, — желание делиться историей пропало, но начатое следовало закончить, а на долю мгновения вспыхнувшие за уголком глаза нити молчаливо советовали: не лгать. Впрочем, это никогда не означало необходимости говорить всей правды или пускаться в подробности. — Но кольца я нашел. Все пять, — Аю потянул вверх длинный рукав и продемонстрировал левую руку. Аметистов тут не было, только два простых железных кольца, покрытых странными полустертыми символами. — Почему-то обычно помнят только об аметистах.

— Истории о драгоценностях всегда интереснее, — Ию лишь мазнул взглядом по железным ободкам. Странное и непривычное в его присутствии ощущение тревоги пропало так же быстро, как возникло.

— Ты… что-то заметил? — Ию никогда не был одарен Глазами Тана, но для некоторых вещей глаза и не нужны. Фаах Аю всегда осознавал, что Тан одарил его друга намного щедрее, и, если он что-то почувствовал… об этом необходимо было хотя бы знать.

— Ничего, сам не знаю, что на меня нашло, — Ию заправил за ухо выбившуюся прядь русых волос, — а что?

— Это я и хочу понять, — Аю смотрел на него, и все смутные тревоги, на мгновение мелькнувшие в голове, казались полной чушью. Это же Ию.

— Кстати, что слышно в высоких кругах? Надолго мы здесь застряли? — Ию вернулся к проблемам более близким и понятным. Пребывание среди островитян ему откровенно не нравилось, да Аю и сам предпочел бы более надежное соседство. До строящегося форта было добрых два дневных перехода, но Илеше Лаю предпочел ждать ответа жрицы именно здесь, несмотря на бурные возражения Лаар Исаю. А может, и исключительно благодаря им.

— Не знаю. Эти… Призыватели сказали, что Хранительница должна посоветоваться с духами, — Аю скривился. Все это слишком отчетливо напоминало ловушку. — В полнолуние наступит ясность — так они сказали.

— Ну, вроде недолго. Продержимся, — Ию оптимистично улыбнулся, но радости в этой улыбке было немного.

— Если нас все же не отравят и не прирежут в собственных постелях, — Аю его оптимизма не разделял, а унявшаяся было тревога вернулась с новой силой. Теперь она несла сладковатый привкус ночных кошмаров.

— Тан защитит нас. Я уверен, — Ию быстрым жестом сжал его плечо, и Аю в душе позавидовал столь непоколебимой уверенности. Хотел бы он разделить ее хотя бы на половину.

— Аю. Я вот все думаю. Почему тогда… ну, как только приехали, Илеше Лаю ничего не сказал о Призывателях? Что на тропе были не только тени. Все-таки мы видели их собственными глазами, — Ию нахмурился, вернувшись мыслями к мучавшему его вопросу.

— Понятия не имею, — Аю равнодушно пожал плечами. Если Илеше Лаю настолько глуп, что не стал задавать вопросов, то кто Аю такой, чтобы помогать ему?

— Ты не сказал ему! — Ию потрясенно уставился на него и покачал головой, будто не веря собственным словам. Иногда он соображал слишком хорошо.

— Он меня и не спрашивал. Что я, в конце концов, могу знать? — Аю саркастично улыбнулся.

— Аю! Но это же важно! — Ию сжал губы, явно сдерживая большую часть триады, что просилась ему на язык. — Ты должен рассказать ему.

— Должен? — Фаах Аю вскинул бровь, чуть ли не по слогам произнося царапающее горло слово.

— Как бы вы друг к другу ни относились — вы здесь вместе, — Ию не обратил никакого внимания на его тон, только в голосе будто добавилось стальных ноток, а в воздухе поплыл едва ощутимый медово-пряный аромат. — Нельзя утаивать информацию.

— Ию! — Аю сосредоточился, не позволяя мягкому теплу коснуться разума. Убеждать его друг умел очень хорошо, только вот исключительно не к месту.

— Прости, — Ию продолжил уже нормальным голосом: — но все-таки пообещай мне, что расскажешь, хорошо?

— Хорошо, — Аю выдержал приличную паузу, прежде чем все-таки согласиться. Нарушать обещание он не собирался, но о сроках исполнения они не договаривались. Пусть Илеше Лаю еще некоторое время обойдется без подсказок.

* * *

В свете лун и костров мир кажется иным. Тени причудливо искажают тела, скользят по ним, покрывая новыми символами. Их становится все больше, и вот уже кажется, что вокруг костра танцуют не люди и не духи — нечто иное, чуждое и тем, и другим. Элар наблюдает за танцем сквозь клубы дыма болотных трав. Он видит — видит намного больше, чем рисунки тел и изломанные движения танца. Он видит нити, множество — больше, чем листьев в лесах, — нитей, которые оплетают мир. Стоит потянуть за одну, и мир изменится. Элар смеется, высоко и страшно, он смеется, а нити танцуют и пляшут в его руках. Он рвет их, одну за одной, путает и связывает, а мир изгибается и пляшет вслед за ним, и за собственным смехом Элар слышит совсем другой — тот, что звучит в перестуке игральных костей.

— Ты слышишь мой зов, Шин’Джи? Слышишь мой смех? Давай посмеемся вместе… а мир пусть попробует не засмеяться вслед за нами! — Элар кричит в небо, поднимает руки высоко-высоко, так что, кажется, сейчас достанет до Багровой Луны. Ее свет льется вниз, красит пальцы Элара багрянцем, смешивается с текущей по ним жертвенной кровью. Внезапно Элар замирает, склоняет голову набок и слушает, хмурится так, что лицо искажается сильнее, чем все маски демонов, под которыми так любят прятать лица Призыватели духов.

— Вы не смеетесь! Почему вы не смеетесь? — он кричит, взмахивая ритуальным ножом, но отвечать ему некому: вокруг догорающего костра лишь круг из мертвецов, замерших посреди танца. Элар огорченно вздыхает, тихо бормочет себе под нос: — Вы умерли. Опять вы умерли слишком быстро.

Слова прерывает смех. Элар тихо смеется, пинает одно из раскрашенных тел и смеется еще громче.

— Ну ничего. Это ничего. Скоро со мной посмеется сама земля. А пока — танцуй. Танцуй, я тебе сказал! — он кружится на одном месте, щедро раздавая пинки мертвецам, пока те не начинают дергаться. А может, это начинает подрагивать под ними земля…

* * *

Мир содрогнулся. Элама почувствовала его дрожь слишком поздно: с расплескавшейся из священной чаши водой, дрожанием занавесей и тревожным скрипом опорных столбов. Она выбежала на улицу, оказавшись лишь одной из многих. Призыватели, воины, ремесленники — сейчас не было разницы между людьми, чей взгляд был прикован к одной точке. Над вершиной Хау’Эшс танцевало зарево.

— Гнев Хау’Эшс! — Элама не поняла, кто первым закричал это, но крик подхватили, а потом люди единым порывом опустились на колени, прикрывая головы руками. Земля под ними содрогнулась.

Мощный толчок едва не опрокинул Эламу — единственную, кто остался стоять, — на землю. Она взмахнула руками, удерживая равновесие, и переступила с ноги на ногу. Будто начала двигаться в диковинном танце.

— Избранница! — к ней подбежал один из Призывателей, — почему ты не предупредила нас о гневе Хау’Эшс? За что он послал знамение?

Потому что это не Хау’Эшс. Небесный змей не посылал мне знамений. Его гнев пробудили иные руки.

— Чужаки. Это они разбудили небеса, — Гайя будто и не замечал танцующей под ногами земли, двигался легко, будто лесной страх на охоте. — Смотрите! — он указал на небольшой храм, который целиком отдали чужакам. Обычные дома им чем-то не понравились.

Элама вслед за Призывателем повернулась туда, куда указывал Гайя, и замерла. Храм дрожал. Весь — от вершины до грубого фундамента — содрогался, как будто земля действительно хотела стряхнуть его со своей груди. Еще один мощный толчок бросил Эламу вперед, и Гайя едва успел подхватить ее. Вместе они отступили от открывшейся на мгновение трещины. Жрица крепко прижалась к Гайе плечами и лопатками, сожалея, что не может раствориться в нем целиком, обрести такое же ровно бьющееся сильное сердце. Ее собственное рвалось из груди вспугнутой птицей, когда она смотрела, как одна половина храма медленно оседает, исчезая где-то в недрах земли, а другая рушится беспорядочной грудой камней. Грохот заполнил весь мир.

— Ты этого хотела? — Гайя говорил негромко, но в той звенящей тишине, что пришла на смену грохоту, его голос казался криком. Элама не ответила. Она медленно отстранилась, кутаясь в свою накидку, и оглянулась назад: некоторые дома были разрушены, другие выглядели так, будто вот-вот развалятся на части, а с большого общинного дома слетел символ Хау’Эшс. Дурной знак.

— Собери воинов и отправляйся к храму. Посмотри, кто из чужаков выжил. Хау’Эшс не должно достаться слишком мало душ.

— Как прикажет Избранница, — Гайя медленно склонил голову, прижав руку к сердцу. Элама видела это лишь краем глаза: все ее внимание было приковано к зареву над горами. Что же ты разбудил, Элар?

Что-то коснулось ее щеки. Элама провела пальцами по лицу и удивленно уставилась на черную полосу. Небо плакало пеплом.

* * *

— Держать Покров! — Лаар Исаю отработанным движением рухнул на колено, раскидывая руки в стороны. Будто совершенно дурацким образом пытался удержать на плечах рушащийся над головой храм. Крепость Покрова не зависела от жестов или слов — только от веры и силы самого благословленного, но отучиться от глупого жеста Исаю никак не мог: Покров он ставил так, как получилось в самый первый раз, и где-то очень глубоко в душе верил, что так выходит все-таки крепче.

Покров звенел где-то за гранью слышимости, опасно прогибался, но пока стоял. Совсем рядом рухнула огромная колонна, поддерживающая свод. Чуть-чуть левее — и накрыла бы. Какую позу ни избери, Лаар Исаю точно знал, что некоторое количество камней — его предел. В голове что-то отчетливо хрупнуло, дышать вдруг стало легко и влажно. Исаю крепче стиснул зубы и подровнял край, смыкающийся с другим Покровом. Сколько еще они смогут держаться? Пол под ногами ходил ходуном, камень то и дело прорезали мгновенно смыкающиеся трещины. Лаар Исаю не хотел думать о том, каково приходится оставшимся на подземных уровнях. Им тут еще повезло.

Храм тряхнуло сильнее, и по всей южной галерее побежала трещина. Узорные плитки, мозаика — все стремительно осыпалось в распахнувшийся зев земли. Лаар Исаю показалось, что там мелькнул чей-то силуэт, сквозь грохот до него донесся отголосок крика, а потом трещина сомкнулась. Исаю вознес короткую молитву Тану: кем бы ни был померещившийся ему человек, умирать таким образом — не самая лучшая участь. Молиться сегодня ему придется ужасающе часто.

Совсем рядом с короткой золотой вспышкой погас второй Покров. Исаю беззвучно выругался, растягивая свой дальше, но тут же свернул обратно: живым защита была нужнее. Ты был хорошим человеком, Кею. Думаю, Тан отыщет для тебя достойное местечко. Под его Покровом слабо мерцало пять горячих огоньков. Держаться.

Шалве Таю опустил руки и неуверенно поднял голову: страшный грохот утих, но вокруг по-прежнему было слишком темно, чтобы разглядеть даже собственные руки. Он неуверенно коснулся стены, зашарил по ней, приподнимаясь на цыпочки, но вместо узкого окна нащупал только камни. Таю отдернул руку, сжал и разжал пальцы, пытаясь унять слишком быстрое сердцебиение. Не паниковать. Ему показалось, или дышать стало… сложнее?

Он тряхнул головой и ощупью двинулся к выходу. Ударился об угол лежанки, наткнулся на сваленные тут же саквояжи господина Илеше Лаю, снова наткнулся на стену. Шалве Таю двигался и двигался вдоль нее, но стена никак не кончалась. Он пошатнулся, споткнувшись обо что-то, и полетел вперед, обдирая ладони. Под пальцами была жесткая кожа саквояжей. Таю резко вскочил на ноги, заметался, в темноте беспорядочно натыкаясь на стены: вокруг были камни — и ничего, кроме камней.

— Помогите! — он закричал, но собственный голос казался глухим и тихим. Будто даже ему было не под силу покинуть сомкнувшиеся над головой стены.

Мир танцевал и двоился в глазах. Илеше Лаю с трудом разомкнул воспаленные веки, пытаясь проморгаться от пыли. В ушах все еще звенело, и он никак не мог понять, где находится и что вообще происходит: в голове была настоящая каша. Он медленно провел рукой по лицу, размазывая что-то липкое, и попытался сесть, но на это простое движение все тело внезапно отозвалось такой болью, что Илеше Лаю закричал, но тут же закашлялся от набившейся в горло пыли. Он откинулся назад, быстро и тяжело дыша. Над головой был виден кусочек серого, затянутого облаками неба.

— Кто-нибудь! — предпринял он еще одну попытку подать голос. — Помогите!

Илеше Лаю прислушался: ему показалось, что совсем рядом раздался какой-то шорох. Он повернул голову, собираясь сказать что-то еще, но все слова застряли в горле: прямо рядом с ним лежала рука. Пальцы самую чуточку шевелились, сжимаясь и разжимаясь. Илеше Лаю перевел взгляд дальше, но увидел только груду камней.

— О пресветлый Тан! — он закрутил головой, пытаясь понять, что вообще находится вокруг, но взгляд натыкался только на тела. — Помогите! — снова закричал он, с каким-то подсознательным ужасом ощущая, что на голос может никто и не отозваться. Но вот в тишине раздались шаги.

— Помогите, ну же! — требовательно позвал Илеше Лаю, пытаясь понять, кто может подходить к нему и почему этот человек остановился. Ему чудился внимательный взгляд с той стороны, куда он никак не мог повернуть голову.

— Фаах Аю, это ты? — кому еще могло хватить дерзости просто стоять и смотреть. Шаги приблизились, и Илеше Лаю решил, что угадал, и, пожалуй, сейчас он был рад видеть и заносчивого северянина. Вот только в следующий миг над ним склонилось совсем другое лицо. Илеше Лаю потерянно смотрел в черные, будто матовые глаза одного из дикарей — лиц за их глупой раскраской было не разобрать — и чувствовал, что лучше бы его не услышал совсем никто.

Покров устоял. Лаар Исаю вознес краткую молитву Тану и посмотрел на тех, кому посчастливилось оказаться рядом, когда проклятый храм вознамерился рухнуть им на головы: четверо солдат и слуга, принесший караулу обед. На тех, кто оказался под рухнувшим Покровом Кею, он старался не смотреть: заботиться о мертвых времени не было.

— Осмотреть входы на подземный уровень! И слушайте внимательно: может быть, найдем еще живых, — отдал команду Исаю и сам отправился к дальней лестнице. По пути он чуть не споткнулся о рухнувшую с постамента статую местного бога.

— Плоховато ты смотришь за своими храмами, — Лаар Исаю приостановился, неприязненно разглядывая змеиные черты лица идола, — впрочем, в таком положении твоя рожа нравится мне намного больше.

Все дальние выходы оказались завалены упавшими колоннами, кусками крыши и битым кирпичом. Ближний выход с южной галереи и вовсе ушел под землю, а вот северный преграждала всего одна колонна.

— Здесь крыша рухнула! Можно попробовать спуститься, если найдем вере… — радостный голос одного из солдат оборвался коротким вскриком. Лаар Исаю обернулся, глядя, как алтарный зал заполняют воины дикарей. Часть из них тут же устремилась к северному входу, кто-то деловито тащил веревку. Не слишком похоже на присланную Таном помощь… Лаар Исаю еще тихо ругался, а о рефлекторно раскинутый Покров ударилась первая стрела. Он побежал вперед, стараясь дотянуться и прикрыть оставшихся в живых.

— Все ко мне — и отходим! — вырваться из западни было необходимо любой ценой. Иерархия должна узнать о случившемся, а не выслушивать байки о гневе духов. Стрелы выпускали живые люди.

— А как же… в галереях еще остались наши люди! — кто-то из солдат изумленно смотрел на него.

— Будем надеяться, Тан будет достаточно милосерден к ним, — чтобы подарить быструю смерть. — Здесь и сейчас мы можем ради них только красиво сдохнуть. Поэтому — постараемся выжить. Ради них, — сквозь зубы ответил Исаю, пытаясь сделать Покров хоть чуточку тверже и плотнее.

— Придержите командира! Отходим!

Ну хоть у кого-то в голове мозгов больше, чем геройства. Слова доносились до Лаар Исаю словно сквозь вату, но Покров все еще стоял, и это единственное было по-настоящему важно.

* * *

Он тонул. Вода захлестывала с головой, давила и выбивала остатки воздуха из груди. Фаах Аю рванулся куда-то, спасаясь от придавившей его тяжести, врезался затылком во что-то мягкое и замер, приводя в порядок пустившиеся вскачь мысли.

Вспышка нитей обожгла глаза так, что Аю на миг потерял ориентацию: все затянуло красным, он все прибывал, не оставляя выходов и шансов. Пол под ногами ощутимо тряхнуло, и сквозь алое марево он увидел стремительно приближающийся потолок. Аю смотрел на него, будто зачарованный, когда Ию резко схватил его за плечо, опрокинув на пол, а потом все потонуло в грохоте.

Ию. Разбегающиеся мысли резко остановились, обретая четкую цель и направленность. Аю осторожно пошевелился и медленно принялся отползать в сторону. На спину давило, но нити молчали настолько успокаивающе, что мороз пробирал по коже. А, нет, это просто поток воздуха. Аю с трудом поднялся на четвереньки и в слабом свете, пробивающемся сквозь обломки потолка, наконец, смог как следует осмотреться.

Крыша просела, и внутрь тонкой струйкой сыпались земля и мелкие камни, часть перекрытий обрушилась, но как-то странно, будто съехала по какой-то преграде. Взгляд Аю наткнулся на торчащий из-под обломков сапог. Он целую минуту пристально рассматривал его, но проверить, прилагалось ли к нему что-то еще, так и не решился. На самом краю сознания билась успокаивающая мысль, что где-то там находилась дверь, и ровно в тот момент, когда он ослеп от алой вспышки, в проеме кто-то стоял. Он не хотел вспоминать, кто именно. Еще меньше Аю хотел думать, почему его глаза никак не могут сосредоточиться на том, что находится прямо перед ним.

От пыли русые волосы казались серыми. Везде, где сквозь серость не пробивались красноватые разводы — такие же, как мелькавшие совсем недавно нити. Аю протянул руку, но так их и не коснулся, только бережно стряхнул со спины мелкие камешки. Мелкими они казались исключительно в сравнении с теми, что сейчас наполовину преграждали дверной проем. Каждый из них мог разбить ему голову, но… Аю не нуждался в дополнительных осмотрах: он и так чувствовал, что весь этот хаос не оставил на нем и царапины. Прикрывший его щит оказался слишком надежен. Медлить больше было нельзя. Аю осторожно, стараясь не смотреть на собственные дрожащие пальцы, отвел в сторону волосы Ию и закрыл глаза, нащупывая пульс.

Под пальцами ощущался отчетливый стук. Аю сжал переносицу, медленно выдыхая сквозь зубы и давя рвущийся наружу истерический смех. Живой. У рухнувшего Покрова была намного более прозаическая причина, чем подумалось ему в первый момент.

— Ию! — Аю уже уверенно потряс его за плечо, пытаясь привести в чувство. — Давай, нужно выбираться отсюда.

То, что сейчас вокруг царила тишина, совершенно не значило, что так будет продолжаться и дальше. За уголком глаза вспыхнула тревожная оранжевая нить. Что-то приближалось.

— Ию! — мимолетно вспыхнувшая радость растаяла без следа. Аю бросил быстрый взгляд по сторонам, стараясь отыскать хоть что-нибудь, что могло помочь. Впору было жалеть, что он не обморочная девица, всюду таскающая с собой нюхательную соль.

— Надо вставать, я тебя отсюда не вытащу. И ты это отлично знаешь!

Нити вновь окрашивались в алый, а возможности ускользнуть сгорали одна за другой. Если он собирался вырваться — делать это нужно было прямо сейчас.

— Ию! — беспомощность в собственном голосе сейчас Аю просто ненавидел. Нити вспыхнули обжигающе алым. Сейчас или никогда.

Фаах Аю усилием воли погасил нити, загнав их куда-то глубже. Мерцание перед глазами сейчас было совершенно лишним. Плотная ткань камзола трещала и выскальзывала из пальцев, он потянул, как мог сильнее, искренне молясь, чтобы два куска плит, так удачно вставшие «домиком», не выбрали именно этот момент, чтобы рухнуть вниз. Ноготь сорвало, руку прошило дергающей болью, но такое тяжелое тело все же сдвинулось с места. Опасность остаться под обломками теперь казалась более призрачной.