электронная
270
печатная A5
560
16+
И посетителя посетила смерть

Бесплатный фрагмент - И посетителя посетила смерть

Книга II. Другая чаша

Объем:
368 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4485-8693-4
электронная
от 270
печатная A5
от 560

Часть четвертая. К железным вратам Вычегды

К с. 78—79.

Глава VIII.
Красная гора

1

Московское великое княжество,

на Шекснинско-Сухонском пути,

в устье Северной Двины,

в год 6918 месяца страдника в 9-й день,

третий час

Безмолвные чужаки. Особая причина Власия

Застонали чайки. Тихо всплеснув руками-руслами, река приняла в свои объятия ушкуи, утомленные не столько плаванием, сколько волоками.

— Почему птицы так раскричались? — Кириллу внове было путешествовавшему по большой воде.

— Теперь до Перми рукой подать, — Иван Кочерин заслонил глаза козырьком руки: на переднем ушкуе свернули парус.

Ладья, удерживаемая якорем, рыскала по воде, и точно также метался в думах Власий, у которого была особая причина хотеть, чтобы ушкуй опустел.

— Все на берег! Но к вечеру назад!

— Дозорных бы оставить! — усомнился старший из ушкуйников, росший на одной улице с Власием.

— Родион, мы же не из Перми. Я тут присмотрю, а ты займись харчами. Вскоре на палубе остались только Власий и чужаки, которых он взял в поход, не спросив у ватаги. Если бы такое своевольство с набором попутчиков позволил себе любой другой купец, ватага бы возроптала. Но Власий потомственный ушкуйник, причём кормчий. Потому сотоварищи смолчали, решив, что в том есть резон, которого Власий пока открыть не может.

За весь поход ни один из чужаков не проронил и слова. Немец Отто помалкивал, потому что едва понимал по-русски. Сотник Фрол молчал, потому что знал отношение к себе ушкуйников (сколько раз подстерегал их, чтобы взыскать церковную десятину, которая была не меньше половины!). Пермяне, напросившиеся к Власию перед самым отплытием, безмолвствовали, наверное, по той же причине, что и Отто, надвинув на самые уши шляпы с холстиной, защищающей от комарья, которого на Двине было не так уж и много.

— Все с ушкуя! — Власий повелительно указал на берег. — Вернётесь под вечер!

Отто пожал плечами: на судне капитан первый после бога. И всё же нет ничего опаснее для команды, чем близость земли, на которой моряка всегда ждут женщины и выпивка, которая развязывает языки и толкает на необдуманные поступки, например, высказать капитану свое неодобрение. А в первую очередь всем как бревно в глазу он, Отто. Человека в ратном кафтане они будут терпеть по привычке. Двое крестьян плывут никем незамечаемые. А он — иноземец, такого и не зазорно отправить к голому Гансу. Капитан, услышав всплеск за бортом, сделает вид, что ничего не произошло. Не огорчится он и если Отто не вернётся с берега. Может, для того и посылает?

2

Новгородская земля,

Великий Новгород, Торговая сторона,

в год 6918 месяца страдника в 9-й день,

третий час

Аромат детства. Прощение без прощания

Прибиравшаяся в доме жена Власия заглянула за божницу и обмерла: там лежала дюжина слитков, составленных колодезем, внутри которого ровной башенкой возвышалась стопка золотых монет.

— Баушка, ты что? — младший из внучат теребил её за руку.

Градислава притянула его к себе, зарываясь лицом в непокорные вихры. Вдохнула в себя.. Чем старше дитя, тем слабее аромат детства, у мужчин он сохраняется дольше, наверное потому что взрослеют они не раньше, чем первая седина пробивается на висках.

Она рожала сыновей, обшивала, кормила, лечила ссадины — и всё для того, чтобы мальчишки, наигравшись в ушкуйников, продолжили эту потеху сначала на берегу, помогая отцу смолить судна, а затем и отправившись в поход. Но нынче Власий не взял с собой даже Прокопия. Узнав об этом, Градислава встревожилась, но, наткнувшись на отчужденный взгляд мужа, спрашивать не стала. Будучи четверть века мужней женой, она так и не пожелала выучиться трём бабьим хитростям: стенать, рвать на себе волосы и валиться мужу в ноги…

И вот теперь нашла за божницей почитай что клад. То, что положил его туда Власий, сомневаться не приходилось: он был главным кормильцем в семье, и только он имел привычку складывать всё в подобие колодезного сруба. Когда-то он учил её разжигать на берегу костер: «Кладёшь одно полешко напротив другого. Поперёк — ещё два и ещё… При такой кладке воздух подпитывает огонь, от такого костра и пламени много, и углей. Особенно если внутри сруба сложить шалашик из растопки. Тогда жар изнутри греть будет, как нас с тобой…» Выходит, погасли угли, остался один седой пепел…

3

Московское великое княжество,

УстюгCXII, набережная,

в год 6918 месяца июля в 9-й день,

после третьего часа

Сотник! Был и есть! В засаде против Власия

Фрола загадочность поведения Власия только раззадорила. Хмыкнув, он выбрал скрытное место. («Как был я сотником, так им и остался…»)

Развешенные вдоль берега сети вполне годились для этой цели. Опускаясь на чурбан, валявшийся тут же, Фрол оперся на него рукой и поморщился — к ладони прилипла осклизлая чешуя. Должно быть, рыбаки тут не только чинили свои снасти, но и разделывали улов. Но сотнику уже не было до этого никакого дела: всё его внимание было приковано к тому, что происходило на ушкуе…

4

Московское великое княжество,

Устюг, торжище,

в год 6918 месяца страдника в 9-й день,

после третьего часа

Апостольский пост. Пустячная цена. Вопрос

Макарий, поддёрнув подол серой сукманины, тащился следом за Сатаной, а тот вышагивал в новом наряде так, словно ничего другого сроду не носил.

— Пора подкрепиться, что ли?

— И то правда! — Макария уже с души воротило и от вяленой рыбы, и от солёной. — На этом ушкуе питаются так, словно пост держат, который под силу лишь апостолам, если, конечно, они и вправду были рыбаками.

— А ты не апостол, да? Уверен, торжище неподалёку от храма, — Сатана прытко побежал вверх — туда, где возвышался пятишатровый собор.

Макарий, отыскав взглядом отлогую тропинку, стал взбираться по ней, как большой серый муравей. Они одновременно оказались на соборной площади, с которой двумя рукавами простирались улочки.

— Ну что? По какой пойдём?

Макарий не сразу услышал вопрос — засмотрелся на суровую гладь стен собора. Кажущаяся простота продирала морозом по коже.

— Может, заглянем?

— Ступай, а я на торг пойду. Бывай! За меня не забудь помолиться!

Макарий постоял набычившись, подумал…

— Я быстро! — бросил в спину уходящему, но тот и не подумал оглянуться.

…Макарий догнал его на подъёмном мосту, перекинутом через ручей. Шаткий настил вёл в воротную башню обители. Сатана, облокотившись на хлипкие поручни, наблюдал за происходившим у его стен: кто торговал свечками, кто расхваливал кадильницу, кто густым басом гудел:

— Кому потребен диакон в храм для слу-же-ни-я-а-а?

Его перебивал высокий голос, захлебывавшийся скороговоркой:

— А вот молитовки на всякий случай!

Но бас не унимался:

— О благотворении воздухов, об изобилии плодов земных и временех мирных, Господу по-мо-лим-ся-а-а!.

— И стоит всего пустяк! — вклинился в речитатив торговец молитвословами.

Макарий хмыкнул, отплевываясь — холстина, спадавшая со шляпы, в очередной раз залепила рот:

— Ничего не пойму! Чего они все в рясах? И где еда?

— В рясах, потому что гривен не хватило на такое прекрасное одеяние, как у нас. А еды нет, потому что тут душой торгуют. Это ведь все безместные попы и дьяконы в ожидании найма, ибо не хлебом единым, но и не без оного. Только по мне уж лучше исполнять то, на что мы подрядились, нежели тут стоять, как сирота на выданье. Пошли отсюда. Тут и чёрствой просфоркой не разжиться.

Оставив позади и мостик, и монастырь, они свернули на противоположную улочку. Там действительно было торжище — пёстрое и бескрайнее.

Белые кочаны капусты подпирали своими крепкими боками зелёные поленницы пупырчатых огурчиков и пирамиды мытой круглой репки, соседствовавшей с угрюмой брюквой и длиннохвостой редькой. На возах, из которых были выпряжены лошади, зазывно перекликались гуси и утки, косясь на раскрытые мехи, из которых просилась наружу золотая россыпь зерна и тёплая от солнца гречишная ядрица. Но весь гомон торжища перекрывали своим истошным «Пусти-и-и!» поросята. Их поддерживали печальным вопрошанием коровы: «Почему-у-у?» Может быть, потому что напротив на столах возлежали свиные и говяжьи головы, слепо уставившиеся на живой четвероногий товар?

— А вон дальше то, что надо! — Сатана обнажил в улыбке розовые десна. — Хотя от молочного поросёнка на вертеле я бы тоже не отказался.

Длинные столы, расположенные под навесом, были уставлены яствами, дразнящие запахи которых перебивали друг друга. Треугольники квашеной капусты, подцвеченные свёклой, рдели в бочках бок о бок с матово-зелёными солёными огурцами. Рядом кипел благоухавший корицей сбитень. Торговка в опрятном платочке одной рукой снимала набегавшую пену, другой — успевала отгонять пчёл, увивавшихся над медовыми пряниками и маковыми ламанцамиCXIII.

Не задерживаясь, Сатана прошел к следующему столу, накрытому как для трапезы. Деревянная посуда и грубая скатерть, придавленная по краям булыжниками, не отличались нарядностью. Сам торговец стоял как хозяин, дожидающийся припозднившихся гостей. Слева поперёк стола лежала завернутая в холстину рыбина, её хвост свешивался едва ли не до земли. Правую сторону занимало блюдо с отварным мясом, которое было в диковинку подошедшему раньше Сатаны и Макария седобородому горожанину. Рубаха, в которую он был одет, была из тончайшей ткани и явно свидетельствовала о непростом положении её владельца. Он вопросительно кивнул на блюдо.

— Оленина. Языки и губы. Слаще ничего покуда нету и потом не будет!

Торговец ловко отхватил острым ножом кусочек из котла с неостывшим варевом и подал его на лезвии седобородому.

— Всё забираю, — распробовав, кивнул тот.

— Ещё вкуснее приправлять это лакомство морошкой и брусникой.

— Давай, — не пробуя, согласился покупатель.

Макарий, наблюдавший за тем, как торговец, разделив перегородкой берестяной туесок, ссыпал в него ягоды, легонько толкнул Сатану под локоть:

— А давай мы тут чего-нибудь попробуем?

Седобородый сгрёб покупки и ушёл.

— Визяо те оланъ? — Макарий и Сатана переглянулись: торговец обращался к ним. — Вотысь те оны воинъ?

Сатана отрешённо миновал его. Макарий, поймав на себе недоумевающий взгляд, по обыкновению хмыкнул и тоже ускорил шаг.

5

Великое княжество Тверское,

р. Орша, Вознесенский Оршин монастырь,

в год 6918 месяца страдника в 9-й день,

после третьего часа

Раскаянье раскаянью рознь. Под новым началом

Ломило скулу и отказывался открываться враз заплывший глаз. Второй раз уже за эту седмицу Зосима раскаивался («Ну и дурак же я! Если не останусь без глаза, то в порубе опять насижусь! И кто только придумал, что в честности жить легче?! Да и не это важно, а то, как я мог в это поверить!.»). Андроник посмотрел на жалко искривленное лицо Зосимы и почувствовал, как ярость уступает место смущению («Погорячился я, влепил как мужику, а надо было как пацанёнку. Его и без меня жизнь под дых сызмальства лупит…»)

— На вот, — протянул он Зосиме железную бляшку, — к глазу приложи, нам с тобой ещё не раз твоя зоркость пригодится.

Зосима, прикладывая холодное железо к набрякшему веку, едва заметно кивнул, с замиранием вычленив из сказанного «нам с тобой»…

6

Московское великое княжество,

Устюг, Успенский собор,

в год 6918 месяца страдника в 9-й день,

перед шестым часом

Нечаянная встреча. Новомученица

Кирилл себя не помнил: из полумрака собора смотрела Марпа с её круглыми, чуть навыкате глазами, маленьким ртом, весёлой пуговкой носа и широкими скулами. Он дотронулся до её щеки и отдёрнул руку, наткнувшись на безучастное дерево.

— Кто это?! — схватил Кирилл за плечо ратника, еле дождавшись когда тот поставит поминальную свечу. Больше никого в храме не было.

— Святая, кому ж тут еще быть?! — удивился тот.

— Какая? Как звать?

Ратник досадливо покачал головой и, поразмыслив, ответствовал:

— Устюжанка!

— Разве есть такая святая? Она новомученица?

— Ты по Устюгу пройдись, — улыбнулся ратник, — и поймёшь. Сам откуда?

— Из Новгорода, — поневоле задумавшись, ответил Кирилл.

— Из Новгорода?! — Улыбку с лица ратника стёрло в один миг. — За Одигитрией опять пришёл?!

7

Московское великое княжество,

Устюг, набережная,

в год 6918 месяца страдника в 9-й день,

перед шестым часом

Не ведая жалости. Без ума — тогда или сейчас?

Забыв о налипшей на ладони чешуе, Фрол принялся наблюдать поверх развешенных сетей. Из скворечника, сооружённого на носу ушкуя, выпорхнула смуглолицая пигалица. Власий, склонившись, в чём-то убеждал её, изредка дотрагиваясь до руки, а она качала головой, противясь сказанному. Фрол, позабыв о том, что он уже не сотник, кинулся обратно на ушкуй.

— Вот почему ты меня в поход ни в какую брать не хотел и в плавании на нос никого не пускал! — Он намеренно не замечал Анку. О чём говорить сотнику, пусть и бывшему, с подстрекательницей смертоубийства! — И как же ты, Власий, в Новгород возвращаться думаешь?

Мозолистая ладонь кормчего легла Анке на плечо. Она, повинуясь порыву, прильнула к его руке щекой.

— А я не вернусь, я вот только её уговариваю меня в Устюге дождаться..

— Сказала: я с тобой, на берег не ступлю и прятаться больше не стану.

— С ума ты сошёл на старости лет, Власий!

— Кто знает, — со спокойной усмешкой ответил Власий, — а может, это я всю свою прошлую жизнь провел в привычной суете как безумный? А ты — нет?

— Да мне что, — подал плечами Фрол, — я уже не сотник.

— Тебя из-за меня выгнали? Потому что не поймал?

Фрол тяжёлым взглядом посмотрел на Власия. («Уйми её!») Тот притянул Анку к себе, но она вывернулась из-под его руки:

— Знаешь, дядечка, а мне Егупа не жалко! — она сказала это с отчаянным вызовом в голосе, во взгляде, во всей своей хрупкой стати. — Он ведь даже домашним хлеба вдоволь не давал, всё на продажу шло. Только мы с его матерью то, что он нам выделял, тайком половинили, и я относила горбушки соседским ребятишкам. Они ели, но всё равно меня дразнили. Каждый раз, когда я шла по улице, они бежали за мной и кричали: «Дай хлеба, Егуповский выкормыш!»

8

Московское великое княжество,

Устюг, Успенский собор,

за 14 дней водного пути до Перми,

в год 6918 месяца страдника в 9-й день,

шестой час

Полёт. Чьи поршни? Епитимья за побоище

К величайшему своему удивлению Кирилл вдруг понял, что летит. Так и не успев почувствовать себя птицей, он приземлился, распластавшись на паперти. Приоткрыв один глаз, а за ним и второй, Кирилл обнаружил, что лежит, уткнувшись носом в пыльные поршни. Они показались ему очень знакомыми. Полежав ещё немного, Кирилл понял, что обувка напоминает ему его собственную. Проворно вскочив на ноги, он убедился, что его поршни всё же там, где им и полагается быть. Но и вторая пара поршней тоже осталась стоять на прежнем месте.

Кирилл поднял глаза вверх и увидел пышного, как тесто на опаре, батюшку. Тот грозил пухлым пальцем топтавшемуся на крыльце ратнику:

— Ты что творишь? На чернеца замахиваешься?!

— Так он из Новгорода!

— А ты, отче, и вправду из Новгорода?

Кирилл сопел, переминаясь с ноги на ногу. Расценив это как положительный ответ, батюшка округло развел руками, словно приобнял всё сущее:

— Тогда удивляться не должен, что с тобой так обошлись, — и, повернувшись к ратнику, нахмурил пушистые бровки, из-под которых озорно блестели бусинки глаз: — А ты кулаками тут не маши! В храме перед Богом все одинаковы. Повинись!

— Ни за что!

— Тогда за побоище в храме накладываю на тебя епитимью на седмицу. Аминь! Изыди с очей моих!

Ратник всхрапнул как зряшно огретый плетью конь.

— Не так страшна ошибка, как её исправление, — вздохнул батюшка. — Вот о чём новгородскому епископу следовало подумать.

Встретив растерянно-недоумённый взгляд Кирилла, удивился:

— Что ж ты за новгородец такой, если не понимаешь, о чем я толкую?

— Да я… — начал было Кирилл, но осёкся («У людей родословная, а у меня подорожная..»). — Я смотрю, отче, у нас с тобой обувка одинаковая, прямо как от одного сапожника…

— А и впрямь! — удивился батюшка Василий. — Я свою на базаре у пермян купил, они мастера из оленей кожи шить. А ты свои где брал?

— Поминок… — Кирилл и сам в удивился, как горько это у него прозвучало.

— Подарили где — у нас или в Перми? — терпеливо допытывался батюшка.

— В Литве…

— Странно как, я думал, такие только в наших краях шьют. Где ж они там северных оленей берут?

— Кабы знать… Ты, отче, лучше про Одигитрию расскажи, будь добр.

Тот с неохотой оторвал взгляд от поршней Кирилла и повёл его на скамеечку, стоявшей на высоком берегу Сухони. У Кирилла аж дыхание перехватило от открывшейся красотищи: позади — купола, дождями да снегами зачернённые, а впереди река блестит, синевой своей с небом спорит. Батюшка Василий поёрзал, устраиваясь поудобнее:

— Тут у нас такая вышла история с предысторией. Как в лето 6904 Успенский собор сгорел, так мы его уже на будущий год восстановили..

— Странно, — не утерпел Кирилл, — как Стефана не стало, так и собор сгорел?

— Выходит, так, — слегка опешив, согласился батюшка Василий, — как раз в этом соборе он служить начинал. Да и я, признаться, тоже. Только он на года четыре меня младше, малец ещё совсем был, а подле отца своего уже стоял. Симеон ведь всю свою жизнь здесь прослужил. Вот и сына, как только тот грамоте выучился, в канонархиCXIV определил.. А ты откуда Стефана знаешь?

— Долго рассказывать, — уклонился от ответа Кирилл. Ему почему-то очень не хотелось признаваться, что сам он со Стефаном знаком не был. («Как хорошо и странно сказал он про него: не „знал“, а „знаешь“, будто о живом..»)

— Как хочешь, только мне в мои годы уже спешить некуда. Я бы послушал…

Кирилл молча засопел.

— Ну да ладно, о храме, — не стал настаивать отец Василий. — Мы его после пожара отстроили сызнова всем градом, а в лето 6906 на нас ратью пошли новгородцы. Ведь пока Стефан жив был, он не только к нам, но и в Новгород захаживал, хрупкий мир меж всеми поддерживал, а как его не стало, новгородцы айда за старые обиды мстить. Какие там татары, какие половцы! Они же дети безобидные по сравнению с ушкуйниками. Посад пожгли, чудотворную икону Пресвятой Богородицы Одигитрию как обычную полонянку повязали убрусомCXV, храм разграбили, а чтобы следы замести — спалили дотла, а мы им воспрепятствовать не сумели. Когда всё улеглось, Устюг снарядил послов к новгородскому епископу (и я в их числе был).

Ратник, наказанный епитимьей, устал прислушиваться и подошёл поближе. Отец Василий, согнав с лица мелькнувшую улыбку, продолжил:

— А владыка Иоанн, оказывается, ни о чём таком не ведает. А может, прикинулся, прости Господи. В общем, удивился: «Кто посмел?!» При нас позвал воевод да посадников и велел Одигитрию вернуть, а собор отстроить заново. Огласил это при нас и с тем хотел восвояси отправить. Но мы уперлись: без Одигитрии не уйдём. Долго прождали, но принесли. Я так смекаю, укрывали её у кого-то из воевод в домовой церкви. Двинулись мы крестным ходом с нашей Одигитрией в обратный путь. Владыка послал с нами мастеров церковного строения, чтобы они заново возвели порушенный собор.

— Мы им помогали всячески, — не вытерпел ратник, — подкармливали, по домам жить разобрали. Ну а как иначе?

— Да уж, дело известное, — миролюбиво поддакнул Кирилл, — рушат одни, а исправляют другие…

9

Воспоминания отца Василия,

клирика Успенского собора о событиях,

произошедших в Устюге в году 6887

Отец Серафим, заложив руки за спину, направился вокруг собора. Это был уже третья ходка, которую он совершал, чтобы скрыть волнение. Со дня на день ждали возвращения Стефана из Москвы. Благословят его или нет идти на проповедь слова Божия в землю Пермскую?. Даже не знаю, хотелось ли мне, грешному, чтобы Стефан привёз из Москвы благословение. Я терял товарища (из молодых клириков в соборе было только нас двое), в обществе которого мне было временами также тревожно и неловко, как перед раскрытой книгой с незнакомыми письменами. А отец Серафим лишался своего лучшего ученика, в душе которого — в отличие от меня — он читал с печальной легкостью: «Не клирик он нам!.» Завершив третий круг, отец Серафим не стерпел: «А вдруг пешком идёт? Василий, запрягай коня, съезди, встреть…» Я, предпочитая не спорить, пустился в путь. Из Москвы все ехали одной дорогой, поэтому и думать нечего было, что нам со Стефаном случится разминуться, если, конечно, он и вправду уже приближается к Устюгу.

Полозья легко скользили по укатанному тракту. Укутавшись в тулуп, я глазел по сторонам. Клочья снега на голых прутьях деревьев висели как пушистые белые почки, готовые вот-вот лопнуть. Неподвижные тёмные ели сливались друг с другом настолько, что мне казалось, будто сани стоят на месте. Но неумолчно звенели колокольцы на сбруе, от заиндевевшего крупа коня валил пар. Едем!. Дорога обогнула пологий холм и накренившиеся над оврагом редкие ели. Предчувствие не подвело отца Серафима: навстречу шёл неспешным, размеренным шагом Стефан. Иней, осевший у него на бороде и усах, походил на безвременную седину. Я натянул поводья, замирая от вопроса: с благословением возвращается или нет? Сначала, когда он вернулся из Григорьевского затвора, став рукоположенным священником, мы все подумали, что он заступит на место клирика в Успенский собор. Будь жив его отец, Симеон, лучшей доли бы для своего сына и не мечтал бы. И действительно, в утреню, обедню, вечерю и полунощницу Стефан, по благословению отца Серафима, служил вместе с нами. Но всё остальное время он пропадал дома за книгами или ходил по торжищу, отыскивая себе собеседников из числа пермян.

Однажды, посланный за ним отцом Серафимом по какой-то церковной надобности в неурочный час, я застал его за странным занятием. Он сидел перед двумя раскрытыми книгами и, сверяясь с ними, писал нечто в третью. «Что ты делаешь?» — в голосе моем было столько оторопелого изумления, что он решил мне объяснить. Его распирала радость открытия: «Представь, я закончил вносить последние исправления в грамматику пермского языка! Теперь она приобрела законченный вид!».

Бог милостив ко мне, и я отношу себя к людям счастливым, но, вынужден с горечью признаться, что никогда в жизни я не видел человека, более счастливейшего, чем он в ту минуту. Это было так явно, что много позже, когда меня самого переполняло до краёв счастье, я смотрел на себя со стороны и понимал: нет, всё-таки я счастлив не настолько, насколько был счастлив он… Можно ли это назвать завистью? Возможно. Но тогда я просто смотрел на раскрытые книги, полуисписанные листы с переложением на пермский Часослова, Восьмигласника, Песней ДавидаCXVI, смотрел и удивлялся: да полноте, разве это и есть счастье?.

Вскоре после этого Стефан, посчитав приготовления законченными, отправился в Москву за благословением, которое, как оказалось, далось ему гораздо легче, чем пермская азбука. Откровенно говоря, я и сейчас считаю, это его занятие зряшным. Слово Христово в Пермь, если и надлежало нести, то, разумеется, на русском языке. Пусть бы пермяне привыкали, что коль они теперь под Москвой ходят, то и всё самое важное надлежит проговаривать по-русски. А как ещё, если я напрямик у Стефана спрашивал, есть ли в его излюбленном пермском наречии такие слова как «Господь», «церковь», «милость Божия», а он мне ничтоже сумняшеся отвечал, дескать, да, он наполнит их старые слова новым смыслом.

«Никто не вливает молодого вина в мехи ветхие», — возразил я словами Святого писания. Но у Стефана на этот счёт было другое мнение, подтверждение которому он нашел двумя стихами ниже: «И никто, пив старое [вино], не захочет тотчас молодого, ибо говорит: старое лучше». Я решил не сдаваться: «И как же будут называться в Перми православные христиане, если таковые будут? И для этого у них тоже найдутся старые слова?» Стефан улыбнулся: «А что их искать — Крiстос нiмо веськыда ескысiас”CXVII. Но меня так легко не проведёшь: «И где же тут «православные»? Укажи, сделай милость!» Стефан смотрел с пристальной серьёзностью: «В Христово имя право верующие — разве это ни есть православные?». Я вскипел от благородного негодования: «Верить в Христа или в Христово имя — по-твоему это одно и то же?» Стефан улыбнулся: «Имя это вечно». Я махнул рукой, в глубине души считая, что в Москве должны были бы ему указать, на каком языке следует проповедать, тогда бы его азбука осталась лишь потешным напоминанием о юношеских заблуждениях.

Он снарядился в путь за считанные дни. «Отправился бы летом, — ворчал отец Серафим, — годы дожидался, что ж сейчас горячку пороть, словно тебе от нас невтерпёж сбежать, мать вон сама не своя ходит, про неё подумал?» Стефан, перевязывавший очередную стопку книг, уклончиво возразил: «Да тут всего-то шестьдесят верст…»

Самый мелкий из изборников вывернулся из-под руки, Стефан, бережно отложив его в сторону, оглянулся в поисках более подходящей по размеру книги. «Всего-то?! — передразнил его отец Серафим. — Хоть я и устал тебе уже это твердить, но всё же ещё раз для очистки совести повторю: ты задумывался над тем, почему в Устюге христианство уже два века, а в Перми, до которой всего-то шестьдесят верст, как не было креста, так и нет?! Тебе такое имя как Кукша о чём-нибудь говорит?» Стефан кивнул, водворяя в стопку недостающую книгу: «Конечно, отец Серафим. Кукша просвещал вятичей и принял от них смерть. Но было это почти триста лет назад, да и я ведь не Кукша, а Стефан». — «А это имя чем легче? Потому, видно, тебе и при постриге менять его не стали, — голос отца Серафима, возвысившись, зазвучал как с Престола. Я едва заметно кивнул на хлопотавшую у печи мать Стефана. Отец Серафим, покаянно кашлянув, прошептал: — Чем тебе кажется легче имя первого христианского мученика, архидиакона Стефана, забитого язычниками камнями? Чем?!» Стефан, собиравший по дому меньшие книжки, остановился: «Не гневайся, отче, только мне оба этих имени кажутся легкими, потому что не напрасна была их неизбежная смерть. Мы все умрём. Только хотелось бы не просто от старости и немощи, а так, как святоотеческий завет учит в тех, кстати, книжках, которые ты мне сам читать давал. Думаешь, я забыл, кто меня грамматической мудрости сызмальства учил? Ты, отче. Потому тебе первому я благодарен за всё. И за твою нынешнюю тревогу обо мне тоже».

Отец Серафим не успел ответить — в дверях стояла мать Стефана с блюдом, прикрытым полотенцем. «Черинянь, — грустно объявила она сыну, а для остальных пояснила: — рыбник это. Такой, каким его пекут в Перми. Отведайте!» Помолившись, сели к столу — во главе отец Серафим, напротив Стефан. Мать, расправив фартук, присела на уголок рядышком с сыном, положила ему кусок из середины и посмотрела на всех извиняющимся взглядом. Стефан, вспыхнув, хотел было возразить, но вместо этого коснулся щекой её плеча: «Спасибо тебе, мама…» Разговор не клеился. «Я мешаю?» — порывисто встала она из-за стола. Стефан удержал её: «Посиди с нами, мама…»

Уезжать было назначено завтра после утрени. Отец Серафим служил её сам. Мы — Стефан и я — ему помогали. В храме было многолюдно, но среди всех выделялась мать Стефана. Она стояла вместе со всеми и всё же одна. Белый плат сливался с лицом.. Наступило время проповеди. Отец Серафим вышел к пастве, читая по памяти: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и крестится, спасён будет; а кто не будет веровать и не крестится, осуждён будет. Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов, будут говорить новыми языками; будут в руки брать змей; и если что смертоносное выпьют, ничего не повредит им…» CXVIII

Когда дошло до нас известие о гибели Стефана, отец Серафим, плача навзрыд (к старости слёзы у человека близко, как и у дитяти) повторял именно эти слова: «И если что смертоносное выпьют, ничего не повредит им…» То ли старик о чём-то предполагал, то ли просто вспоминал то утро, не знаю…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 270
печатная A5
от 560