электронная
100
18+
Хроники Дерябино в трёх частях

Бесплатный фрагмент - Хроники Дерябино в трёх частях


Объем:
212 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-3027-6

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Высоколобые» утверждают — интерес к политике продлевает человеческую жизнь, а любовь к детективам придаёт ей вкус перца «чили», что полезно для желудка

Будьте здоровы и живите дольше!

Глава 1

В этот предрассветный час морг города Дерябино приветливо светился маленьким оконцем на первом этаже без каких-либо признаков евростиля. Дим Димыч Кариес, местный санитар и по совместительству сторож, одиноко пил чай в своей ярко освещённой каморке. Право на десять квадратных метров в морге он заслужил безупречным трудом на благо его временных «постояльцев» и во имя охраны «промежуточного» покоя оных. Как и они, Дим Димыч довольствовался топчаном, в отличии от них — продавленным креслом, а также доставшимся квадратным столиком от уволенного за непочтительное отношение к безутешным «браткам» ещё на заре девяностых годов прошлого столетия бывшего директора.

Единственным украшением скромного жилища служил большой портрет Артура Конан Дойла, с которым Кариес частенько спорил по поводу его широко разрекламированного метода расследования преступлений туманного Альбиона. В спорах с почтенным господином Дим Димыч прибегал исключительно к нормативной лексике обременённого высшим образованием интеллигентного человек. Хотя такового не имел, но ночные бдения над бессмертными творениями незабвенного сэра не прошли для него даром.

Санитар морга имел круг фанатов разработанного им индуктивного метода расследования смертоубийств, один из которых как раз сейчас стучался в обитую дерматином дверь. Это был любивший в свойственной ему похоронной манере подколоть своего многолетнего друга загадками потустороннего мира местный сторож кладбища Игнат Васильевич Безрукий.

Пришел он не один и не с пустыми руками. За его спиной горбился обозначивший своё бледное лицо над плечом Игната незнакомец, который широко улыбался, обнажая ряд «отдиролинных» зубов, и приветливо тряс свежевыбритым подбородком. Потом натужно откашлялся и вежливо втиснул Игната внутрь.

Приставленный судьбой охранять покой по своей или чужой воле усопших дерябинцев Дим Димыч был несказанно рад живым и сразу перешёл к сути дела. На столе появились бутылка кефира, чекушка, банка солёных огурцов и пышная булка в форме женских ягодиц. Извлечённые с навесного шкафчика покрытые позолотой чашки, розетка с яблочным вареньем, один гранёный стакан выдавали в нём и изысканного человека, и гостеприимного хозяина, и матёрого трезвенника.

Игнат Васильевич и незваный гость уселись на топчан, довольно бесцеремонно придвинув к ногам отмеченный зубами бывшего директора журнальный столик.

— Димыч, мы тут мимо «ночника» проходили, «затарились» и зашли тебя проведать. Ты как? — спросил Безрукий, открывая банку молодящихся огурцов.

— Ты своих проведывай, а я пока ещё живой, — отшутился Дим Димыч, пристально разглядывая незнакомца пронзительными глазами Шерлока Холмса.

Дим Димыч разделил еду на столе по вкусовым пристрастиям и с давно утраченным томлением надкусил фигурную булку. Он первым начал разговор:

— Вы меня извините, я вас не знаю, но зачем это вы свои очки в карман сунули? — с янычарским добродушием обратился санитар морга к незнакомцу, вызвав испарину на его покатом лбу.

Игнат с жеребячьим хохотком стукнул незнакомца по колену и, «прядя» ушами, воскликнул:

— А, что я тебе говорил? Раскусил-таки! Ладно, Дим Димыч, давай пытай…

Друг кладбищенского сторожа привстал с топчана, протянул лопатой вспотевшую ладонь хозяину каморки, откашлялся и с неподобающим моменту торжеством представился:

— Викентий Павлович Дымов, очень рад знакомству.

— Аналогично. Вы, Викентий Павлович, давно в дерябинском архиве служите? — насмешливо полюбопытствовал Дим Димыч и по-ленински прищурил лазоревые глаза.

— Давно, — в режиме он-лайн сумрачно ответил тот.

Потом вскочил, пригладил вставшие торчком волосы, достал из кармана старомодные очки, вернул оные обратно и опустился на топчан в немом замешательстве. Во всё время его бойких телодвижений санитар морга невозмутимо пил кефир и жёстко расправлялся с аппетитной сдобой.

— Ну, как Вы… — наконец подал осипший голос Викентий Павлович, доктором Ватсоном посматривая на портрет сэра Артура Конан Дойла.

Дим Димыч по-доброму склонил голову на бок и бьющей хвостом по кромке проруби щукой начал:

— В 1987 году к нам привезли одного архивариуса с пробитым легким. Он бы, конечно, и так помер, легкие у него как коврик были, все в пыли. На носу — вдавленная полоса от дужки очков, снежно-белое лицо, кожа на локтях потёрта и копной сена после дождя лежащие волосы. Никого не напоминает?

С удовлетворением увидевшего мифические российские войска на подступах к Донбассу либерала санитар морга откинулся в кресло и запахнул полы много повидавшего в этом бренном мире пиджака. А затем, растягивая слова пешей цепью, продолжил:

— Наш здешний патологоанатом Арсений Петрович позволяет мне присутствовать при вскрытии тел на правах обосновавшегося на многие лета в приёмном покое между тем и этим миром дерзкого таракана. Это я к тому, дабы не было сомнений в адекватности моих суждений. Так вот, в девяносто третьем году году к нам «пожаловал» бледнолицый труп служителя дерябинского архива с проникающим ранением в живот колюще-режущим предметом. При «знакомстве» открылась аналогичная картина, что и в первом случае: та же борозда на переносице, завтрак моли в легких, кожа на локтевых сгибах как перепаханное танком поле. Но! Волосяной покров на черепе отсутствовал…

Дим Димыч по-сайгачьи резво вскочил на ноги и обратился к портрету достопочтенного автора английских детективов с риторическим вопросом:

— Ну, и как это тебе, дорогой сэр? Выходит, не всех архивариусов природа наделила шапкой волос? И я полный идиот с неполным средним образованием. Но! О чём нам говорит бритая голова трупа? При характере его деятельности волосы нуждаются в помывке через день, согласен? Зарплата служителя архива позволяет разве что разжиться куском мыла с характерным запахом давно немытых ног. И наш труп избавляется от пересыпанных перхотью и пылью волос, дабы не нервировать шустрых дамочек определённого возраста в поиске архивных следов своей самоотверженной деятельности на благо государства. Более того, изнурённая борьбой за демократию интеллигентная натура трупа не могла вынести это амбре из социальной солидарности с вами и нашим правящим классом.

Последние слова санитара морга вызвали щенячий ужас в глазах Викентия Павловича, как будто он подавился телячьей косточкой. Сама мысль о принадлежности к каким-то классам приводила того в дрожащее и тоскливое состояние духа. Дымов мышью подбежал к столу, залпом выпил стакан водки и, насадив огурчик на вилку, вызывающе проткнул ею останки сочной булки. По-всему выходило — служитель дерябинского архива не вольётся в стройные ряды фанатов Дим Димыча и его индуктивного метода.

Неоднократно присутствующий при подобного рода «вскрытиях» дерябинцев всех возрастов и классовых различий Игнат Васильевич рассеянно перебирал снимки в любовно собираемом санитаром морга альбоме. Фотографии давно усопших с характерными признаками насилия и без оного вызывали в нём чувство полного удовлетворения жизнью.

Дим Димыч не без изумления озадачился аполитичностью местного архивариуса, вернулся в обитое кумачом кресло и скрестил руки на груди серпом и молотом. Засим по-большевистски ярко продолжил, прямо обращаясь к посеревшему лицом Викентию Павловичу:

— Когда вся собственность страны окончательно «раздербанилась» и приобрела более или менее устойчивый характер с помощью утюгов и дыроколов, в первом нулевом году труп очередного архивариуса в наших гостеприимных стенах был как бы и не к месту. Но! В закромах Дерябино кое-что надкусили, а проглотить не смогли. Эта архивная крыса была волосата, лицом бледна, имела слабо различимый надпил на переносице. Судя по размерам печени и соответствующему полу «достоинству», имела умеренно выраженное пристрастие к алкоголю с сильно развитым мужским инстинктом. Ваш коллега погиб из-за чрезмерного приема внутрь «виагры», и явно не по своей воле. Но! Всё, что характеризует архивариуса, как социального индивидуума, у него имелось. Включая испещрённую мелкими морщинками старушечьего лба кожу на локтях.

Непримиримо вскинув голову и приняв позу борца за права курильщиков в поездах дальнего назначения, Дымов напористо возразил:

— Да после его смерти сколько лет прошло! Неужели вы всерьёз полагаете, что наши условия труда не изменились! Право же… Пора спустить в канализацию ваш индуктивный метод!

С шумом спускаемой воды в унитазе санитар морга отшвырнул ногой кресло и встал перед Викентием Паловичем оскорблённым в святых чувствах сантехником. Грозным голосом старшины присяжных при оглашении обвинительного вердикта Дим Димыч продолжил:

— Полагаю, вы намекаете на оцифрование всех документов дерябинского архива, исключающих наличие в учреждении пыли, необходимости в очках, елозанья локтями по столешницам? Я, уважаемый, с матушкой нашего нынешнего мэра в один детский сад ходил. И ещё с горшка помню, что это была за штучка. Уже тогда она доподлинно знала: самый короткий путь к цели — зайти к ней сзади. И внушила это представление сыну, щедро сдабривая младенца грудным молоком. Смею вас заверить, процесс оцифрования ваших архивных единиц находится в прямой зависимости от растущих потребностей градоначальника, его жены и проживающей ныне отнюдь не в каморке папы Карло подружки Клары. В своей деятельности сей господин руководствуется принципом: лучшее средство от першения в горле — удавка из шарфа. Ибо чем мелководней денежный поток, тем глуше и робчее наш долготерпеливый народ.

Поверженная ниц жертва индуктивного метода санитара морга нацепила на нос очки и выслушала заключительную тираду с негой условно приговоренного к десяти годам заключения казнокрада. А тот прокурором итожил:

— Дай бог, если на сегодняшнее утро оцифрованию подверглось процентов двадцать дерябинских документов. И посему мы сейчас имеем того, кого имеем — Викентия Павловича Дымова со всеми признаками вида архивариуса городского.

С достоинством раскрывшего очередное дело прославленного в веках эксвайра он стал убирать снедь со стола в рекламирующий европейские кружевные трусики пакет Игната Васильевича. Незваные гости хозяйский намёк поняли и стали протискиваться к двери, одновременно мешая и подталкивая друг друга. Почти у самого порога Викентий Павлович обернулся к хозяину и с видом пронзающего грудь вурдалака осиновым колом мирянина нахально спросил Дим Димыча:

— А раскрыть убийство сможете? Или — не дано!

В задумчивости застывший у портрета своего всенощного визави санитар морга не удостоил того ответом. И ушел в иные дали, куда не ступит человеческая нога, но где густо роятся души покинувших нас людей, о чем-то базаря и скандаля. Кариес не идеализировал потусторонний мир и истово верил в классовую сущность всего происходящего как на суше, так и на небе, ибо считал Ииуса Христа первым настоящим коммунистом. И полагал, что имеет на то весомые основания — Кодекс строителей справедливого общества на земле не сильно отличался от высоких божьих заповедей. А уничтожение большевиками церквей объясняется борьбой Совнаркома с конкурирующими организациями.

Влекомые позывами трудовых будней Викентий Павлович и Игнат Васильевич спешно вышли к живым в разрумянившееся весеннее утро. Дерябинская весна ничем не отличается от других: разве что воздух почище, да солнце поярче из-за отсутствия чрезвычайно вредных производств и трасс федерального значения. В городе проживает порядка ста пятидесяти пяти тысяч человек самых разных вероисповеданий и политических воззрений с явным преобладанием традиционных.

Справа от города протекает речка, слева от неё раскинулась не отягощённая химическими примесями лесополоса. Она — и парк для молодых, и укромный уголок для страждущих «партизанского» уединения глубоко «окольцованных» горожан, и природная кладовая для всех остальных. Благодаря ей дерябинские легкие дышат легко и свободно, всем своим видом утверждая правдивость минздравовского посыла о вреде курения.

Как и всякая человеческая общность, население Дерябино в эпоху победившего капитализма одержимо теми же пороками и страстями, что и жители Москвы или Парижа. Для неудержимого погружения в оные дерябинская «фауна» в изобилии наводнена магазинами, кафе, банями, аптеками и ночными клубами, а «флора» располагает двумя кинотеатрами, одним музеем боевой славы и театром безо всякой славы из-за отсутствия в репертуаре постановок по Розенталю.

Два городских учебных заведения без какого-либо административного вмешательства извне оформились в гимназию и лицей со всей вытекающей отсюда кастовой принадлежностью. Жизненные линии гимназистов и лицеистов в масштабах Дерябино никогда не пересекались, за исключением жгучих драм в духе Монтекки и Капулетти.

Проходя мимо редакции местной газеты, Викентий Павлович и Игнат Васильевич намеренно прибавили шаг из-за непреодолимого отвращения к рождённому в его чреве печатному слову. Причем, первый считал редактора мелкой рыбёшкой среди «акул пера», а второй — внедрённым в непорочный дерябинский люд агентом иностранной разведки с целью окончательного разложения оного до состояния свободно кочующих по безлюдным степям диких племен. В буйном воображении кладбищенского сторожа только ковыль будет ласкать потные тела варваров после очередного набега на просвещённый народ и только звёздное небо останется для них источником знаний. И не будет Псаки, «омывшей» Белоруссию морями», и российских войск, вероломно «вторгшихся» на территорию незалежной Украины с победно развевавшимся ещё вчера звёздно-полосатым флагом над зданием СБУ, и даже застывших в немом укоре «Мистралей». Ничего этого «славянская орда» знать не будет. От этой картины Игнат Васильевич часто вздрагивал во сне, пугая жену и тревожа покой усопшего отца, бывшего секретаря партийной организации мелькомбината.

Редакционный коллектив местного таблоида перманентно находится в состоянии томления духа по вкусу настоящей колбасы, надежному государственному плечу и широкой спине совблока. Но до тошноты манит его и аромат киви, до потери собственного достоинства доводит запах кожаной обивки «бумера» и до душевного обморока угнетает скромное обаяние изготовленной мозолистой рукой китаянки «шмотки».

Это форс-мажорное раздвоение личности гражданина в частности и городского люда вообще находит материальное выражение во всём облике Дерябино. Памятник Ильичу мирно соседствует с местной церквушкой, библиотека — с обменным пунктом валюты, кинотеатр «Родина» — с афишей очередной саги голливудской фабрики фантомов. Родное кино давно и надолго вытеснено в Дерябино «попкорновым», в котором спецэффекты подменили чувства и мысли, как электронная энциклопедия подменила собой пахнущую типографской краской книжку.

Заключив пакт о ненападении с религией и смирившись соседством Шолохова с курсами иностранных валют, ветеранское общество Дерябино объявило было войну «ненашенским» фильмам. И даже выпустило прокламацию о «тлетворном влиянии Запада» на взъерошенные умы дерябинцев, за что было подвергнуто изощрённым гонениям со стороны оболваненной вашингтонской пропагандой узкой общественности с широкой прослойкой «грантоедов». Впрочем, аксакалы не сдались и засели в засаде.

И над всем этим мировоззренческим «салатом» витает неизбывное русское моление «Лишь бы не было войны!». Как и тридцать лет назад, когда под видом реконструкции кухни снесли весь дом, а в целях укрепления мира во всем мире уничтожили его оплот. И на мировую авансцену вновь вышел «человек с ружьем».

Вполне определенно высказался на сей счет и редактор издаваемой подпольно и в целях конспирации ручным способом местной газете «Вилы» Кротов Прокопий Сидорович:

«Душа Дерябино нашла временное успокоение в приращении Крыма к российским брегам и утоплении либерального брига на ментальных рифах. Сформированный необъятными просторами общинный характер русского народа позволил счастливо избегнуть удушающих западных объятий во имя торжества общего над частным, ибо «хуже войны с англосаксом может быть только дружба с ним». Каждый дерябинец интуитивно осознавал — придётся дорого заплатить по геополитическим счетам, но каждый торопился в кассу выбить личный чек за суверенное право вершить свою судьбу.

И пусть заокеанские поджигатели новой войны злобно точат свои окровавленные зубы в надежде вонзить оные в обескровленное олигархами тело России, у нас самих клыки найдутся!».

Глава 2

Уже на закате перестройки спрятавший свой партийный билет в днище истерзанного временем дивана редактор легального дерябинского таблоида «Особый путь» Гудков Валерий Иванович руководствовался в своей редакционной политике единственным правилом: нет доли — нет вони. Оно находилось в естественном соитии с нормами царившего вокруг него хищнического бедлама, но Валерий Иванович придерживался оного не без риска познакомиться с Дим Димычем посмертно и в постоянной борьбе с самим собой. Борьба эта проходила с переменным успехом.

Когда на светлом дерябинском пути к торжеству рыночных отношений ему попадалась кочка со «звериным оскалом капитализма», он не без ехидства окучивал её в редакторской колонке. Но стоило только местному депутату от коммунистов выступить с какой-нибудь инициативой в духе попрания конституционных прав дерябинцев, Гудков нещадно клеймил его с пафосом сенатора Маккейна.

И этот дух внутренних противоречий давно вырвался из редакционных стен и злокозненно фланирует по Дерябино. Иногда проявляется в виде сожженной на стоянке вычурной машины или разбитых орудием пролетариата витринах магазинов, и всегда в майские дни в колоннах горожан с портретами Сталина, горой красных гвоздик у ног памятника Ильичу с последующим плавным перетеканием людских потоков к вратам местной церквушки. Лишённые собственности хамы выражали свой протест старорежимным образом, ибо точно знали — ни один либерал в здравом уме и твердой памяти не променяет хамон, шенгенскую визу и газету «Собеседник» на очередную передовицу газеты «Правда» о колосящихся полях, рекордных надоях, нацеленных куда надо правильных ракетах, дырку в железном занавесе не для всех, и без боя не сдастся. А выходить на баррикады дерябинцы не желали — каждому уже было что терять.

Кабинет барометра общественного сознания Валерия Ивановича Гудкова был выдержан в стиле «и нашим — и вашим». На всякий случай! В шкафу в самом запылённом углу сиротливо ютится бюстик вождя мирового пролетариата, сразу над головой редактора — всеми узнаваемый портрет с твердым взглядом из-под пшеничных бровей, на столе — ноутбук и письменный прибор в виде парящего орла с одним выбитым глазом, а на правой стене — суровый лик последнего императора Российской империи.

Но самое почётное место на кабинетном сейфе занимает лихо отрубающий головы «гидре капитализма» гипсовый Чапаев на коне. Одна из случайно избегших гибели гидр притаилась в углу кабинета. Оная имела вид дубовых напольных часов с исполненной вязью благодарственными словами за бережно культивируемые газетой ростки рыночных отношений на дерябинской ниве.

Гудков привычным движением распахнул усилиями местного рекламодателя облагороженное евростилем окно, впустил дерябинский воздух внутрь помещения и могуче захватил его полной грудью. Параллельно воздушному потоку через дверь влетел местный папарацци, а по совместительству фотокорреспондент газеты «Особый путь» Чижиков Владимир.

С видом только что откопавшего Трою Шлимана он подбежал к редакторскому столу, поместил крепкие жилистые руки на измождённую никотином грудь и заговорщически спросил:

— Вы в курсе трупа на Сиреневой полянке? Там, где полно сирени. Ну, вы знаете… Это Маринка Дробышева, дочь хозяина торговой сети «Медяк». Между прочим, на прошлой неделе я ей портфолио делал! Вот..

Профессиональным движением крупье Володька выложил веером на стол фотографии той, что ещё вчера была голубоглазой блондинкой пятнадцати лет от роду с претензией на Мэрилин Монро.

— Как?! Она же из этих, випов… Дробышев за неё весь город дробью «прошьёт»!

Предгрозовую атмосферу кабинета молнией пронзил звонок редакторского телефона. На правах снёсшей золотое яйцо курицы, папарацци схватил трубку и по-хозяйски «прокудахтал» в неё: «Занят!». Тут же в дверях появилась русая головка Люси с лицом японской гейши и потерявшей листву сакурой спросила:

— Вас не соединять?

Не услышав привычного воркования, она моментально скрылась. Валерий Иванович не пользовался мобильным телефоном из-за опасений прослушки и трепетно охраняемого личного пространства во времени. В виду этого уже никто и ничто не могло замедлить ход надвигающейся бури.

Редактор озлоблённо швырнул ручку на пол — подарок местных ветеранов за принципиальную позицию по вопросу реставрации музея боевой славы — и выскочил из-за стола. Засим схватил за руку Владимира с криком подбитой из рогатки галки:

— Зачем убили? Кто? И как ты в курсе?

Папарацци пойманным хулиганом на месте побития окон в женском отделении бани непочтительно отринул от себя верхнюю конечность Гудкова и ожесточённо ответил:

— По роду своей общественной деятельности. Вот как. Маринка не заплатила мне за фотосессию, «типа» не похожа она в ней на ту… Ну, вы знаете. Подружку Кеннеди. Я начал за ней следить…

Шокированный панибратским жестом сотрудника Валерий Иванович для восстановления статус-кво вернулся на завоёванное в политических боях рабочее место. По ходу следования к редакторскому столу резко закрыл открытое настежь окно, чуть не отломив ручку рамы. Хотя реклама местной сауны в следствии которой оно появилось, дорого обошлась его репутации блюстителя чистых нравов, и уже в силу этой причины могло рассчитывать на более нежное обращение.

Чижиков уселся в кресло перед младшим братом хозяйского стола два метра на два, навалился на него всей стеснённой грудью и интимно «прочирикал»:

— У меня такой принцип — каждый труд должен быть оплачен. Ну, вы знаете. Подловить Дробышеву у гимназии — никак. Папашины охранники её привозят — увозят. А они по габаритам не медяки, целые рубли. Отделают так, что и Дим Димыч не узнает. А тут Маринка выскочила около девяти утра из гимназии и куда-то «ломанулась». Я — за ней…

Утвердившись за редакторским столом, Гудков схватил фото с изображением распростёртого девичьего тела и потерянно воскликнул:

— Это вот она?

Володька взглянул на снимок в нервически дрожащих редакторских пальцах и с тактом скрывающей досаду от посаженного гостем пятна на белоснежную скатерть хозяйки ответствовал:

— Само собой — она… Это можно сказать её последнее, посмертное изображение. Между прочим — и при жизни, и после неё Маринка никак не тянет на эту… Ну, Вы знаете.

— Слушай, у тебя сердце есть? Молодая девушка зверски убита, а ты глумишься, — с укоризной в голосе учителя перед беснующимся младшим классом прокомментировал редактор слова Чижикова.

Владимир тут же со смешком парировал:

— А что тут зверского? Посмотрите, что у неё во рту. Большой, спелый банан. Орудие преступления, так сказать. Анекдот какой-то…

— Да, — протянул редактор и до крови прикусил губу, но в преддверии дополнительного тиража газеты мечтательно спросил:

— А ты уверен, что она мертва? Мы сейчас растрезвоним на весь свет, а Маринка с утра придет опровержение требовать! Может, это розыгрыш какой-то… Как-то картинно Дробышева выглядит, по-голливудски, а?

Володька вырвал фото из редакторских рук в явном раздражении и с негодованием красного комполка Гайдара в общении с правнуком в заоблачных далях стал тыкать пальцем в мятущийся в начальственных пальцах снимок.

— У неё руки за спиной замотаны скотчем. Видите? Задохнулась она! И Вы бы задохнулись при таком раскладе, — саркастически заметил папарацци, намекая на всем известную любовь Валерия Ивановича к этой экзотической ягоде.

Гудков напрягся заалевшим лицом и с непроницаемым видом убрал вазу с бананами со стола в сейф, код которого знали только двое — он и его незримая тень Люси. И тут Чижиков вороньим манером исподтишка наскочил на редактора словами:

— Так, вы меня дальше слушать будете или продолжите допрос? Кстати сказать, я вам сенсацию в «клюве» принёс, а вы мне перья «щиплите». Вы мне «лапы» целовать должны!

Валерий Иванович отложил фото на самый край стола и примирительно откинулся в редакторском кресле. Сложив пальцы рук вигвавом и уперев локти в стол, Гудков принял позу ожидавшего долгожданных известий от скво индейца. И они не замедлили явиться метко пущенной «стрелой» папарацци:

— Иду, значит, я за ней через весь город. Шифруюсь, конечно, но она ни разу не обернулась. Зашла Маринка в лесополосу, а я на пенёк уселся. Помните, от спиленного сразу после аварии дерева, когда дерябинский сноб автомобилем в него сына «учителки» впечатал. Ну, вы знаете…

Неожиданно для редактора местного таблоида разговор приобрёл дискриминирующий его характер. Валерий Иванович слегка поморщился, по-чиновьичьи широко развёл руками и обидчиво заметил:

— Между прочим, по призыву газеты мы всем городом деньги на похороны собирали, чтобы ты знал. Никто же не виноват, что там этот столетний дуб «нарисовался»! И чем мы могли ей помочь?

Володька отреагировал на мелкобуржуазные оправдания редактора традиционной русской фигурой из трёх пальцев и торопливо продолжил:

— Короче, где-то через час слез я с этого пенька и пошёл в лесополосу. Метров через триста она лежала. По звонкам мобильника, между прочим, нашел. Зря вы всё таки им не пользуетесь… Мало ли что! При вашей работе… Ну, вы знаете.

Заметив на редакторском лице линию Маннергейма в виде мгновенно утончившихся губ, папарацци по-товарищески закончил:

— Обещаю вас в кустах не находить. Шутка! Нашёл я Маринку и как увидел этот банан во рту, у меня в горле прямо мокро стало. Покоится она там как Барби после ночных утех… Вот, думаю, Дим Димыч обрадуется — он такие загадки любит. Знаете, если бы «кровища» вокруг была, не так жутко было бы! А так чистенько вокруг, и Маринка бирюзовыми глазами в небо смотрит… И этот спелый банан… Ну, как приходите вы в цветочную лавку, а там в самом центре мешок капусты стоит… Кстати, о «капусте»…

— Сочтёмся, — машинально ответил Валерий Иванович, потирая руки в предвкушении того, как дерябинцы будут рвать друг у друга из рук свежий выпуск «Особого пути». Но тут же себя одёрнул и принял скорбный вид.

«Кастрированный» утренним известием о первом смертоубийстве в Дерябино после раздела городских материальных активов «по понятиям» редактор всё же нашёл в себе силы взяться за ноутбук. На страничке Марины Дробышевой в социальных сетях Гудков обнаружил заставившее его поперхнуться набежавшей слюной нечто. Под жизнерадостным лицом трупа сияли: надпись «Помним, скорбим», а в уголке — чётко видимый голубой квадратик. Он резко развернул монитор к Чижикову и с неистовством Кургиняна вскричал:

— А это что? Кому информацию слил? Ах ты, аспид, а я ещё тебя на груди пригрел!

Всем своим видом демонстрируя неприятие «Парнасом» итогов последних муниципальных выборов, папарацци «выплюнул» в обезображенное гневом редакторское лицо тираду:

— Да вы что?! Клянусь будущей Пулитцеровской премией, никому. Кстати, на вашей груди целый серпентарий пригрелся… Вот, Ковалёва, к примеру… Баба, а строит из себя!

Кстати сказать, половой геноцид оной случился у Володьки из-за высокомерного отношения сочной девицы к нему, как к бесполому субъекту.

Валерий Иванович по-кавалерийски пресёк гендорную дискриминацию Чижикова взмахом ручки и «рубанул» ею по столу со словами:

— Об этом потом! Звоню Бессмертному, пусть почешется… Он ещё за сокрытие шашней с племянницей мэра не рассчитался! Вшей ему на голову!

Набрав номер телефона следователя дерябинской прокуратуры Бессмертного Петра Ефимовича, редактор таблоида «Особый путь» интригующе как бы пропел в трубку:

— Пётр Ефимович, сердечно и горячо приветствую. Как успехи на криминальном фронте? Враг бежит, жалобно скуля по дороге? Ладно, ладно, не до прикола. А ты что не на выезде? Как на каком? У тебя труп в кустах, а ты сидишь, как гвоздём прибитый. Марину Дробышеву убили! В трестах метрах от лесополосы на Сиреневой поляне. Или у тебя со смертью личный сговор?

В трубке послышались короткие гудки… Бессмертный философски относился к препарированию своей фамилии, давно уже пустил в расход все обиды на эту тему и посему гудковские «рулады» не произвели на него ожидаемого впечатления. Мстительно хохотнув, Гудков вернулся к «ноуту». Редактор легальной газеты ткнул испачканным красными чернилами пальцем в социальную страничку трупа и отцом родившегося пацана с чуждой ему группой крови вопросил:

— И как это понимать?

Это обращение грязной лужей растеклось по паркету редакторского кабинета и высохло только ближе к обеду, когда и папарацци след простыл, а сам Валерий Иванович уже полностью погрузился в дробышевское дело. Больше всего барометр общественного сознания напрягала классовая принадлежность жертвы. Если это происки злобных сил, дабы возбудить дерябинский бизнес на борьбу с существующим режимом, — быть беде, но не смертельной. А, если это принесённый пролетариатом на жертвенный алтарь агнец за бесстыдно изъятый общественный пирог, то со стола сметут всё, обильно поливая его вскипевшей кровью.

В смутной надежде снять с себя ответственность и за то, и за другое, редактор призвал к себе жертву мужского произвола репортёра криминальной хроники Алису Ковалёву. Свободная от фантомных болей распада страны Советов и не обременённая никакой собственностью, за исключением «мирового» бюста, она напишет убийственную заметку на радость прикормленному кровавыми телесериалами городскому люду.

Что, собственно говоря, от неё и требуется.

К вящему негодованию редактора газеты «Особый путь» Алиска не избегла тщеславного соблазна поместить своё бессмертное творение в социальных сетях. Предсказуемая реакция на него всего прогрессивного человечества нашла отражение в подкинутой к дверям дерябинцев нелегальной местной газете «Вилы». В ней писалось: «Ловящий рыбку в мутной воде Интернета Госдеп США разразился гневной отповедью в адрес руководства России с требованием незамедлительно прекратить варварское истребление достойнейших отпрысков дерябинского бизнеса. А по какому, спрашивается, праву?».

Глава 3

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.