электронная
180
печатная A5
611
18+
Hannibal ad Portas — 5 — Хлебом Делимым

Бесплатный фрагмент - Hannibal ad Portas — 5 — Хлебом Делимым

Объем:
508 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-1182-4
электронная
от 180
печатная A5
от 611

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Hannibal ad Portas — 5 — Хлебом Делимым

Оглавление

Мы — так и должны его узнавать, а не как раньше, только по разнузданной походочке, с автоматом наперевес, идущим в последнюю атаку, хотя и не как в фильме Враг у Ворот, — где пистолет всегда был с собой и с патронами только у тех, кто в подходящий момент получит предложение от Ника Сера застрелиться.

Тогда как на самом деле — Читатель — это бог художественного произведения, который и вдыхает в него радость жизни.

Слова Бога — невидимы!

Можно сказать, Пиковая Дама — это Рождение Нового Завета. Когда каждый может увидеть только Половину Истории, — а это произошло и с Бурминым в:

— Метели, — он не знает Марьи Гавриловны, но знает Код Доступа, который передал ему Владимир еще в другой жизни:

— Я вас люблю, я вас люблю страстно.

Поэтому и Повести Покойного Ивана Петровича Белкина — это и есть:

— Новый Завет, — в шести частях.

А не четырех, как в Библии.

Добавлено 27.03.19:

— Хотя и про Евангелие можно сказать:

— Если Повестей пять — не считать первую, как предисловие, — то:

— Интервалов между 5-ю — будет — 4-ре.

Переехать с Басманной на Никитскую — это превращение Героя в Автора, или:

— Переезд из Текста на Поля.

Гегель и Кант на острие атаки — Секст Эмпирик — в обороне.

— Неужели человека только насильно можно заставить жить вечно?

Тем не менее, Макферсон и Джонсон — это тоже самое, что Апостол Павел и царь Агриппа — спор о том, кто из них раньше узнал Библию. А:

— До этого, еще намного раньше, спор между богом и его первым ангелом.

И самый ударный, известный спор — это разборки между Ветхим и Новым Заветом, в которые попытался влезть и Лев Толстой, но — увы — совсем не с тем инструментарием, чтобы разобраться, а с откровенным Ветхим Заветом, не понимая самого главного, что:

— Новый Завет включил в себя Ветхий.

Гегель с Кантом открыли эти двери — пользуйтесь почти за бесплатно, — ибо, как и сказано в Библии:

— Вы — боги.

Пугачев и был казнен, и были все способы использованы, чтобы его поймать, когда он, как бунтовщик был уже не нужен, так как именно:

— Должен быть казнен царь настоящий.

Это логика самого устройства мира.

Происхождение Жизни — это:

— Ее продолжение.

Следовательно:

— Цель Соцреализма не дать развиться у людей именно этой сложной разветвленности Нового Завета, что не просто Маша в Капитанской Дочке честная или нет — а дает кой-кому так потихоньку, — что только он один — этот самый Читатель — знает:

— Кому ему, собственно, если — вот оно счастье — если не именно:

— Мне!

Вывод:

— Всё самое неожиданное, прекрасное вплоть до экстаза, — а:

— Досталось теперь этому дураку — Человеку-ку-ку.

Что и значит, что Не Хлебом Единым, — а Делимым — будет жив человек.

Не знаю, понимает ли это хоть кто-нибудь, например, Кончаловский, когда специально нашел подходящего комедийно-серьезного актера Павла Деревянко. И он делал на сцене больше, чем обычно другие: пытался ее лапать и задирать платье, кажется. Хотя платье задирал сам Доктор Зорге — профф этой медицины Астров.

Поэтому трахает реально Юлию Высоцкую Павел Деревянко, а отвлечением на себя обвинения в распутстве занимается Александр Домогаров.

Ибо: только такая расстановка сил на этом участке фронта — имеет смысл на театре взаимодействий Пушкина и Шекспира.

Реальный мир, мир Нового Завета — ибо:

— Принципиально Невидим, — т.к. существует.

ТЕАТР — это и есть та машина, которую дал людям Бог, чтобы они могли не только сражаться против врага любой силы, — но и:

— Жить.

— Даем Человеку это право — право:

— Жизни Вечной.

Об этом, именно об этом все произведения, как Шекспира, так и Пушкина.

— В Галилею через Декаполис не ходят. — И только тогда станет понятно, что идут они не в Галилею Настоящего, а в Галилею:

— Прошлого, — где уже встречались с Иисусом Христом.

— Сами вы ничего не сможете сделать. — Подняться на Сцену Жизни можно только с помощью Иисуса Христа, артисту Высоцкому и артисту Смоктуновского только в роли:

— Гамлета, — сами — увы — нет.

И именно это считают за противоречие:

— Ай! Не он.

Потому и Ромео должен войти в спальню Джульетты, как не:

— Он.

Следовательно, Очевидное надо принять, как Невероятную правду. Сцена придумана не для розыгрыша, что вы смотрите КАК БУДТО правду, — а:

— Буквально ее видите.

Ромео и Джульетта поженились, как Новый и Ветхий Завет:

— Он на Полях того Текста, где она живет!

Как Героиня и её Автор.

Сам Хомик — это тоже Письмо.

Хлебом Делимым

Не Хлебом Единым

Глава 1

Я сделал шаг к окну, но второй получился еще медленней, двигаться, можно, но только медленно, как в магическом кристалле, в который едва не попал Синдбад Мореход, чтобы найти что-то интересное для человека здесь, — и если на Земле, — то и на Земле тоже.

Добежать до окна не успел, потому что меня схватили раньше, чем сзади догнал.

Зачем он меня пугает — если не каждую ночь — то часто? Мне лет меньше, или столько же, как у детей Джека Николсона, когда он решил, что познание мира не стоит того, чтобы им особо утруждаться:

— Кроме ужас-офф, — ни до чего больше на этой стоянке не достукаешься.

Офф, — потому что мне кто-то помогает в последний момент не провалиться в эту — помойную или нет — яму под названием: отсутствие своей воли.

Может быть, это идет еще только воспоминание о прошлом, ибо, да, из тумана вышел, но:

— Я там, значит, точно был, чтобы особенно обольщаться: здесь я очень люблю играть в футбол.

Там — так часто снится, что только время, отсчитываемое от рождения здесь, может заставить его чуть-чуть отступить.

Зачем снятся такие откровенные ужасы? Бежать хочется, а некуда. Даже до окна ни разу убежать не удалось.

— Я хочу, чтобы ты жил, — говорит сейчас медсестра в фильме Затерянный в Сибири американцу в русской тюрьме, — несмотря на то, что он англичанин.

Хотя было уже продублировано:

— Я американца за версту и больше узнаю, — так как тоже шпион, но ваш, мэм:

— Русскай-й? — что можно подумать, они бывают так редко, что даже только в кино на афише, как на заборе, однако, в пустыне Сахара.

Хотя кругом и валяются обрывки газет, чтобы было веселее именно по отличию от этой пустыни, где только песок на вид, а так тоже:

— Гады прячутся только так.

Войну показывают, как учения.

— Так не должно было быть, — сейчас говорит Кристофер Вокен, — или:

— Стивен Кинг. — но и было возражение дока:

— Еще неизвестно, новое это чувство или старое.

Что значит, еще точно неизвестно, легенда ли это о Сонной Лощине, или она решила жить вечно, как мы, но только пока:

— Рядом.

Ужасов вообще много, даже навалом, но мы их считаем недоразумением, живущем здесь на:

— Птичьих правах, — ибо они маленькие, и именно потому, что кажется, от них можно при желании убежать.

К нам зашел, — впрочем:

— Спасибо, господи за этот стол, как сказал сейчас отец Кристофера Вокена, — действительно:

— С ноутбуком на нем, планшетом, смартфоном, телевизором и так далее, и еще, и еще.

Убийств, кажется, что нет, а люди умирают, — так бывает?

Ибо главное преступление всё-таки в том, что люди вообще умирают. Это написано, но, что есть, что нет. Никто не понимает, что это значит. Но всё равно, или поэтому, видимо, и страшно.

— Пуля прошла навылет, — говорит Кристофер Вокен, — что значит: цена у загадки есть, — и приличная.

Я живу, как в пещере древнего мира, и рядом со мной живут драконы и другие сатиры, что ходить можно еще, но только осторожно. И даже, если написать об этом — как приличное время назад — в журнал Крокодил:

— Не напечатают, — аргумент:

— У нас не бывает стражников, — о которых тоже шла речь.

Хотя имеются в виду именно те препятствия, которые я упомянул, как не обязательно реальные, но обязательно реально существующие. Выходит:

— Они всё знают!

И вот этот присмотр:

— Из-за стенки, — некоторые говорят, что не скрывается, — но именно не скрывается, как необходимая мелочь, которая нужна — нет, не детям, а — именно просто людям, так как они живут в настолько опасном мире, где их очень легко не то, что съесть, — но:

— Обмануть легко.

Поэтому лучше быть сразу обманутыми, чем потом жалеть, что зря пошли в комнату, как Джек Николсон, битком набитую отличными телками, а она оказалась всего одна, и то:

— Через пару минут — позеленела, хотят и не сразу вся, а только ее спина, которая была видна в первую очередь ему, — потому что вид сзади — сами знаете, тоже имеет большое значение для человека, — а когда он его, спрашивается, видит?

И ответ:

— Только редко, — как это и удалось Джеку.

Мертвая Зона — это место, где можно менять исход своих предсказаний?

— Вопрос можно, сэр?

— Да, плииз.

— Где его искать?

— Кого Его?

Выходит, Его — Эго — это значит Мертвая Зона и есть сам Хомик, крепко уцепившийся за свой Сапиенс.

И я попробовал сбежать ото всех, чтобы только этот Невидимка, — как сообщил Владимир Высоцкий, — не нашел меня, как можно дольше.

Но в лесу заблудился, пришлось вернуться в город, и на автобусе с петухами и другими деревенскими корзинами мстерских жителей, и на поезде — всегда бесплатно. Хотя и пришлось иногда ехать на подножке поезда.

В городе хлеб бесплатно нигде не лежал и с трудом, но удалось украсть буханку черного. Продавщица или не поверила, что кому-то есть охота так, что он пришел за хлебом без денег, или решила, что по мелочи — это уже разрешается, так как на дверях было написано, что, да, именно, так, мэм:

— Намедни уже будет.

Следовательно, всё общее находится уже не в половине сознания, а во всем, кроме вот этой Мертвой Зоны Стивена Кинга и Кристофера Вокена, — а:

— Есть она или нет, — как ответил ему отец мальчика, которого учил уму-разуму Кристофер, или Стивен Кинг, — есть ли разница — невероятно:

— Проверить.

Ясно, что событие состоит и из наблюдения за собой:

— Тоже, — а не только их либэ дих — себя надо любить еще больше.

Вот, как Жюльен Сорель в Красном и Черном.

Тогда заметят и благословят, как Державин Пушкина, уже спускаясь по лестнице вниз, — туда к:

— Данте.

Встретил учительницу, которая спасла меня, но не узнает, или притворятся. Может хочет, чтобы я женился на ней? Потом споет:

— Я не знала, что ты такой маленький, — как мальчик Тони на пальчике у сына Джека, и он не хочет ехать в шикарный отель — даже за зарплату — ибо:

— Что может быть за трагедия 70-го года?

Она обожает истории про привидения и фильмы ужасов. Но не наяву же ж, на самом деле.

Получается, то, что уже прорвалось в реальность — не страшно, а кто еще только стучится в двери — может быть опасен. И вопрос:

— Стоит ли ей подарить букет георгинов на 1-е сентября? — или это уже будет омут, так как она живет рядом, в соседнем доме, я ее часто вижу, всегда одну, но: как молодая!

Только что нахмуренная, что за ней есть грехи, которые, возможно, мне известны. Скорее всего, нет, но она думает, да, так как иначе:

— Что интересного я в ней нашел?

Ужасов человек не должен, точнее:

— Не может бояться, — так как встречается с ними каждый день и, очевидно, каждый темный вечер!

Во двор одному заходить опасно. И я иногда прошу одного парня меня проводить. Он, конечно, не отвлекает их на себя, но я отвлекаюсь от их видения.

Сейчас тоже:

— Выходить и входить в дом можно только по времени: не меньше трех — не больше десяти.

И вообще, хожу и оглядываюсь, — нет, оглядываю местность, не идет ли большая собака, которая всегда живет в соседнем доме — сколько ни представлять себе, что она уже давно — довольно-таки — умерла, а всё, а всё равно, есть же, хотя и не такая большая, как была предыдущая.

Сторожа меняются, хотя сторож остается один. Таков же был мир сразу после сотворения: битком набит препятствиями. Ибо, какая разница, если они и сейчас просто так невооруженным знанием — что они тут есть — взглядом:

— Не видны.

Хотя можно думать, нет истории — вполне может и не быть. Нет, ясно, что это тоже самое — всё уже было. Мало:

— Было, было.

Мало.

— Пока хватит, иначе, действительно, можно решить, что они только-только:

— Появляются.

Пустыни здесь никогда не было. И можно думать, что Кук знал:

— Дальше — меньше.

Действительно, в Седьмом Путешествии Синдбада морехода циклопы встречаются не так часто, как здесь:

— Ждут уже буквально за дверью, — и, да, более того, даже за дверью своей комнаты, которая на вид меньше, но теперь понимаю, что как отдельная мастерская у Джека Николсона по производству литературы под названием:

— Здесь я надеялся чего-то добиться, — чуть меньше футбольного поля.

Можно было никуда не ходить, но на диване лежала собака, которой у меня уже не было, а в шкафу мяукала и царапалась кошка, которая тоже уже недавно умерла, — значит:

Они просили за других, вместе с которыми могли присутствовать, хоть как присяжные заседатели:

— На другой стороне этого зала разбегов, пробегов и прыжков.

— Миссис Торенс?

— Да, я вас слушаю, мы знакомы?

— Зачем всё делается для того, чтобы продемонстрировать мне фильм ужасов?

— Молчание — знак добровольного согласия, что мы давно знакомы.

Скорее всего, его надо видеть, хотя это и непросто именно потому, что он виден без труда, но есть сомнения, что это хорошо.

Андрей Гаврилов приводит в Сиянии фразу:

— Они оказались полными говнюками, на них нельзя положиться! — не слышал раньше ничего подобно-конкретно-ошибочно у него! — Это ошибочно по конкретике, и ошибочно в принципе, так как, — как вот сейчас:

— Сплошная работа и никакого веселья — Джек превращается в скучного парня — это:

— Неизвестно тому черному негру, который продублировал слова Андрея Гаврилова так, что ему всё известно!

Тогда непонятно, почему грустный Джек его грохнул, ибо повар-негр должен был знать, что Джек ждет его и прячется за колонной с таким томагавком, что и двоих негров может насадить на него. Раньше, я такого за А. Г. не замечал.

Видимо, его тоже:

— Поправили. — И заменил интуицию на логику, — логику, однако, без предвидения.

Мы смотрим кино жизни только с одной целью: обрадоваться предвидению. Главный пункт которого:

— Их бин непонимайт! — а всё же так видно!

И вывод:

— Не хочется бояться, — и знаете почему?

И так страшно.

Я еще сплю, а она приходит.

— Что случилось?

— Спит.

— Вот ду ю сэй, спит-т?

— Не может встать, мэм.

— Можно узнать, почему?

— Поздно лег, и поэтому с утра голова не начинает даже кружиться, чтобы чуть позже сообразить:

— Да, что? А, поняла, Земля так и продолжает вертеться, утро продолжает бывать, а понять вот поэтому это и не удается.

— Вы отлично соображаете, мэм, для учительницы обычной восьмилетки, — сказала мама.

И несмотря на то, что этим предвидением будущего я проспал неделю, может быть, месяц.

Гаврилов сейчас — видимо работает, как Олег Даль в фильме Вариант Омега — под:

— Контролем:

— Мистер Грейди, не сыпьте соль на рану. — Ужас, да, есть, но не тот, к сожалению, которого мы только и ждем в гости с радостью.

Подтверждается предсказание, как правило:

— Дальше — хуже, чем было в 90-е.

Рэд-Рам-м-м-м. Бед-Лам, — лучше, или тоже самое?

Убийство, как уничтожение смысла разума.

И всё получилось! Она меня вывела, так как приказ был такой:

— Дайте ему ухватиться за соломинку, — чтобы мог ошибаться и дальше.

Ибо такой приказ был для всех:

— Чтобы развлекаться Сыми, как уже с более-менее людьми образованными, а не только умеющими точить молотки:

— Правильно, — как, впрочем, и дальше, с высшим образованием ставят спектакли — и тем более — в Большом Сиэтэ.

Пусть там Германн хоть сто раз бубнит:

— Тройка, семерка, туз — тройка, семерка, дама, — а уж нам всё равно ничего не понять.

Несмотря на то, что это и был тот сигнал рыбаку рыбкой, как:

— Пушки с пристани палят — короблю:

— Пристать велят.

Ибо дальше уже только Сцилла и Харибда, которая, да, пропустила, когда-то Одиссея многоумного, но Ной со своим огромным сухогрузом уже точно не пропрется.

— Вы думаете, царь Гвидон — это Ной, высланный из царства божия за пьянство?

— Нет, но за его систематичность — возможно.

— Тогда получается, это Высоцкий попал в царство небесное, а мы остались тут, как прохиндиада, однако, уже давно кончившейся жизни.

Но совершенно очевидно, что на борт его шхуны мало кто не сел.

И вот, оказывается, остальным тоже предоставлена возможность попасть в свиту царя-государя, чтобы:

— Тот остров тоже навестить, — и, авось, завести роман с той — уже графиней — которая не только — значит — песенки поет и орешки лишь грызет, — но:

— Тоже ждет кого-нить подобного, мама мия! мне!

— Женюсь на Белке, честно, пустите и меня на ваш корабль!

— Кем?

— Коком.

— Коком? — задумался Кук, и решил остаться только капитаном — я Коком.

— Сватья с бабой-бабарихой здесь? — спросил ненавязчиво, чтобы не злоупотреблять своей доверчивостью к реальности.

— Да, конечно, — ответили, — но их еще угадать надо.

— Я не знаю, как их искать.

Ответ:

— Искать нельзя — угадать можно.

Ибо, да, в Рай, хочется, но не как, возможно уже, А. Г.:

— Да, веселись, а за занавесом уже стоят с кнутом, — как, в положенных, чтобы каждому! 20 годков рабства.

Как Гете справлялся со своей Девяткой? Если предположить, что у него всё получалось. Я в Москву прибыл с ней же. И сразу решил, как хотел когда-то в детстве, лезть на Вавилонскую Башню:

— Пока не делать этого, — а дожить для начала столько, сколько обещали в пионерлагере, где был такой журнал, что многие — знаете ли — живут сто и сто двадцать лет, и есть даже по сто восемьдесят, в диких степях, и тем более горах Закавказья, а также в нем самом.

— Мало или много?

— Пока не знаю, но, думаю, можно жить, пусть и не всегда, но так долго, что:

— Почти всегда?

— Есс, мэм!

Ибо о смерти уже начинает забываться, что перестала даже искать некоторых людей, для которых я изобрел эликсир молодости. Проблема только в том, чтобы понять, куда надо поступить учиться, чтобы иметь возможность начать эксперименты.

— О бесконечности?

— Да, мэм, пока больше не думаю.

— Значит, есть принципиальная разница: жить вечно, — и:

— Недолго по сравнению с Этим.

Потому что. О продолжительности жизни говорят постоянно, по крайней мере, часто, о вечности — никто. Хотя, скорее всего, это наследственная информация.

— Не верить в жизнь вечную? — спросила она, когда у меня кончились соленые баранки, а бутербродам с колбасой здесь никто не удивлялся.

Почему? Все считают, так хорошо считают, что:

— Деньги всё равно лучше! — ибо подпирают эту пирамиду: самая лучшая рыба — это колбаса, так как: с деньгами я имею еще счастье, однако:

— Вы-би-ра-ть-ь.

Выбирать между вечной жизнью и долгой не приходится потому, что я надеюсь узнать путь к бесконечности именно через длительность.

— Да, иначе с чего начинать непонятно.

Хотя спал прямо напротив золотой в оправе иконы, и молился именно за жизнь вечную, так как страшно было, не только жизнь моя может кончится, но и:

— Солнце и Земля прейдут.

Значит, априори уже известно, что человек после смерти еще живет где-то за пределами Земли, есть место, которого — придет Время — тоже не будет!

Вот это ужас, слезы, скорее всего, не помогут переделать этот мир, хотя я и пытался именно этого допроситься.

Что остается, чего человек не может уловить, как своего? Но что-то остается, если говорится, что ничего не останется. Даже Солнца. Говорилось ли тогда, что и эти слова прейдут:

— Не помню.

Кто их говорил — тоже, думаю, что почти прямо с иконы — или немного повыше — это и говорилось. Беззвучно, но отчетливо, как с неба без слов, — точнее, со словами, но без звука.

Бабушка водила меня за ручку в церковь, но там были только живые мощи — слов никаких не разобрать, кроме:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Поезд уходит в далека

Скажем друг другу прощай

Если не встретимся — вспомни

Если приеду встречай.

Успел ли Данте сказать эти слова Беатриче?

Разумеется, успел, потому именно, что существует возможность сказать их позже.

— Когда?

— Когда разница между ними уже не будет такой большой.

На этот случай — счастливого заблуждения — бог придумал почти:

— Зуботычину, — под названием:

— И встречным послан в сторону иную.

И до такой степени обидно, что на предложение исправить ошибку — получают ответ:

— Нет.

— Не уходи, побудь со мною-ю.

— Нет.

Повторяется, как запись на магнитофонной ленте.

Песня Высоцкого, — как я его запомнил на всю оставшуюся жизнь:

— Во дворце, где все тихо и гладко,

Где невольников на клизму ведут,

Появился дикий вепрь ахграмадный,

То ли буйвол, то ли бык, то ли тур.

Вот кто отчается на это, на это,

Тот принцессу поведет под венец.

В одной комнате висел портрет Хемингуэя в свитере с бородой и, кажется, даже с трубкой. И:

— Так-то и я могу! — ибо только этим и занимался лет с десяти — может раньше, может позже, но смысл этих сочинений практически неуловим.

Смысл — в том смысле — как это делается, — если разобраться.

Ибо личное участие — это да, конечно, обязательно, но не так, что просто в роли главного героя, только просмотренного кино, — ибо:

— Я так, как он петь, конечно, не умею, или летать: вообще пока что не могу, как Симон, предводитель, попечитель, или пусть ученик весьма посредственных сил, однако и только:

— Вымысла, — но слезами облиться можно почти всегда.

Можно подумать, что ткань рассказа — этого моего уже кино — создает Челнок, бегающий туда-сюда: со сцены в:

— Зрительный зал, — и так быстро, что даже наблюдатель Эйнштейна не может его уразуметь во время боя, когда Александр Матросов пошел на штурм Зимнего, что вполне можно думать, и не в эту войну, а именно еще в:

— Революцию, — более того, можно предположить, что и не все войны еще кончились, чтобы перестать считать, сколько их было тогда точно, несмотря на то, что и сам иду — тридцать минут до дома и пою:

— Их оставалось — нет, меньше, чем вы только что подумали — только трое на той безымянной высоте, где в дыму сражался наш друг из дружелюбной то ли Польши, то ли Чехословакии, то ли Венгрии:

— Коска.

И нужно, выходит, установить — без раздумий, что Это — тот Виндоуз, который сообщит вместо будильника утром, как еще не вставшее Солнце Ван Гогу:

— Пора, — и:

— Ты Кто? — вот в чем вопрос, чтобы ответ — может и испугал, но не сильно:

— Их бин Мольберт.

Как разобрать и снова собрать эту конструкцию, чтобы она опять ожила. Ибо вопрос есть:

— Кто Третий? — кто перемещает челнок и создает, таким образом то, что очень, очень интересно, что далеким не оказывается никакой путь.

Потому что всегда это будет путешествие, но вот именно, что не по тем мирам, которые были в кино, и уж тем более, не я в роли героя этого кино, — а именно:

— Я, — но почему-то уже умеющий летать так, как это реально и делаю.

Что происходит при прикосновении человека к художественному произведению — непонятно. Это тот же человек, но с приставкой для вечной жизни:

— Человек Счастливый.

Каким и был Ван Гог, совершенно спокойно куривший трубку после того, как только что застрелился, — почти уже полчаса назад.

В эту лирику, как в правду, поверить всё-таки трудно, чтобы согласиться штурмовать литературу, когда кого ни спроси, — а только с укоризной:

— Не только создает, но и изображает, не только изображает, но и выражает, — всё заняло все места в зале, где я попытался найти:

— Конкретный полет.

Шекспира — не читал. Ибо он так написан, что и переведен специально без:

— Сцены.

Как можно в таких условиях искать истину в литературе, если ни кто то ли не понимает, а скорее всего, не хочет понимать даже, о чем я спрашиваю.

Я говорю, Повести Белкина имеют магическую связь между собой, и логичный вопрос:

— Какую?

Что я могу ответить, кроме, как только:

— Как электроны в атоме между собой и ядром.

Для них это ни бум-бум — всё равно, что ничего, хотя на контрольных по высшей математике только один я часто получал пятерки.

Что однажды милая преподавательница ее только и ахнула:

— Я ему поставила четверку, так как проверяла первого, а он решил все задачи, — но оказалось, что больше — никто!

Они были простые, — добавила эта достойна леди.

Да, но требовали не просто внимательности, но и признания существования Разума. Что на вид, почти одно и то же, а:

— Решается совсем по-другому.

Что и подтверждало, надо брать быка за рога именно в создании машины не бессмертия, а долголетия. Ибо, какое может быть бессмертие, если и в долголетие никто почти не верит. Так как дифференциалы и интегралы на бессмертие всё-таки не тянут.

По крайней мере, в видимой последовательности.

Но так получается, что кардинальная разница между естествознанием и гуманитарной наукой именно в том, что математика, физика, молекулярная биология — могут:

— Достичь долголетия, — а гуманитария — как всё что:

— Их есть у меня, — вечной жизни.

Так бывает-т?

Если здесь этой гуманитарии вообще, где искать, если только днем с огнем.

Тем не менее, многих философов я понимаю буквально:

— С полуслова.

Но и только после того, как бросил заниматься этим делом по учебникам.

Как всё просто и реально в подлиннике!

И вот оказалось, что тень на плетень наводится не из-за непонимания древних ценностей, а — мама мия:

— Нарочно!

И это Нарочно так прочно, что само и служит, как ступеньками Пирамиды, ведущей к Солнцу, так и лабиринтами, по которым Вергилий вел Данте в Ад.

Отражение, выражение и создание выдается за большее, чем только одно:

— Создание, — только по одной причине: больше — значит точнее.

И, конечно, не думают, что никто еще не успел возразить по этому поводу.

Но это возражение перекрыто, видимо, уже на генетическом уровне! Думаю, что не меньше, ибо слова о создании Нового Хомо — не только похвальба, и тем более, не ложь, — а:

— Почти правда.

Как и сказано Маяковским:

— Работа не только будет делаться, не только делается уже, но:

— Почти уже готов он, этот Марципан Будущего, весь в аромате гвоздики и ванили.

Мы — так и должны его узнавать, а не как раньше, только по разнузданной походочке, с автоматом наперевес, идущим в последнюю атаку, хотя и не как в фильме Враг у Ворот, — где пистолет всегда был с собой и с патронами только у тех, кто в походящий момент получит предложение от Ника Сера застрелиться. — Думаю, такой абзац идет преждевременно.

Мир — дружба, прекратить огонь, — попер он, как на кассу.

Интуитивно понятно, что возражение о послушании, присланное мне критиком, ошибочно, — но:

— Почему?!

Почему одно Создание больше их всех троих: и создания, и выражения, и отражения вместе взятых?

И ответ дал Воображаемый Разговор с Александром 1, случайно — а может быть, и нет — найденный многой в библиотеке ГЗ, куда я пришел за книжной по молекулярной биологии. И, следовательно:

— Есть кто-то Третий, — замешанный в этих разговорах между Моцартом и Сальери.

А также и Царем и Пушкиным. Считается, что это условность, в материальном мире не наблюдаемая. Просто:

— Черный Человек и всё.

И:

— Я ему не верю.

— Кому, мил херц?

— Кому-то, но точно не верю, что это неправда.

Этот Черный Человек так замаскировался, что увидеть его удалось только в зеркало. Неужели — это:

— Я?!

Моцарт и Сальери и Пушкин с Александром 1, оказывается, видят меня, но только, как черного человека!

Я — участник их соревнований в этом беге на короткую и среднюю дистанции.

Но кому сказать, что Читатель — непременный участник событий Повестей Белкина и Моцарта и Сальери? Можно, но только самому себе. Почему?

Причина одна: не поверят. Именно потому не поверят, что это слишком очевидно, а никто до меня не видел.

И бог выбрал для меня биофак МГУ, до чего я сам не мог додуматься, так как и не знал о его реальном существовании. Но оказалось:

— Я могу, — и сдал экзамены лучше всех, кроме одной, которая также получила отлично, — а по литературе не знаю.

Не знаю про нее, а про себя — даже не сказали, что там, ибо грамматических ошибок, конечно, было немало, а так-то:

Глава 2

— Кажется, перепутал даже имя автора, о книге которого писал сочинение на свободную тему.

Вместо он, написал, что это была она.

Разница есть, но не такая большая, как думают, но, разумеется, не в сочинении при поступлении в высшее учебное заведение. Тем не менее, передали:

— Окей, — так как в математике не оказалось равных.

Молодой парень, немного не русский, но очень спокойный у умный даже сказал мне на перекуре, что я вполне могу учиться на мехмате. Хотя и еще про кого-то так думал, но сказал только мне. Действительно, всё было понятно так, что:

— От и До!

Даже Ряды почему одни сходятся, а другие пока еще только думают: надо ли?

А вот за что Базаров не любил Катерину в ее Темном Царстве — понять пока так точно и не удалось. Не в состоянии даже разобраться:

— Встречались ли они вообще хоть когда-нибудь.

Кабаниха и Гоголь — что между ними общего? Честное слово, мил херц, я пока еще так и не разобрался.

Вот эта школьная литература оставлена здесь, скорее всего, инопланетянами, посещавшими Землю давненько, а ключ к ее разборке и приборке оставить — не оставили. Или забыли, или решили:

— Бес толку — всё равно ничего не поймем.

Еще точнее: это и не их литература была, а так только:

— Сбросили с отчаливающего отсюда корабля одни обломки, как мусор, или вместе с мусором своей здесь не длительной жизнедеятельности.

И здесь решили эти артефакты изучить. Но так как они ни в какие разумные рамки не лезли, то решили соединить их между собой с помощью Земной Смолы, — чем-то, но отличающейся от Подлинника. Но, похоже, даже не как:

— Аз, Буки, Веди, — а только покрутили в лотерее, кто такой Хлестаков — и будьте любезны: обличитель прошлого.

Как можно обличать то, чего уже давно нет, если оно так далече, что и удаляется от нас именно с этой легендарной скоростью Альберта Эйнштейна:

— Со скоростью света.

Но вот, видимо, кто-то решил, что с этим мусором, выброшенным инопланетянами из уходящего в счастливые дали космического корабля:

— Можно разобраться.

И как-то ночью — перед тем, как заснуть — ко мне прилетел Ангел и сказал:

— Ты, — должен с этим делом разобраться! — и начал делать мне такие растяжки, что даже очень хочется улететь отсюда совсем, но как говорил Высоцкий:

— Страшно-то как! — подожду пока.

И дело не в том, что я уже в двух метрах над кроватью, а:

— Только одной своей половиной! — вторая остается живой, но как мертвой!

Уже не могу пошевелить ни рукой, ни ногой — страшно-о! Больше не могу и прерываю этот сеанс последним усилием воли. И так почти каждую ночь, точнее происходит перед самым засыпанием.

Полетать хочется, но страх побеждает — не могу полностью расстаться с собой.

И вот эта сложная — серединка на половинку — оказалась критерием истины:

— Механизмом Нового Завета.

Не так и не так, — а, спрашивается:

— Как?

И этот Ангел, но уже без видимых атак, привел меня в библиотеку Главного Здания МГУ для более подробных разборок с Двойной Спиралью ДНК Уотсона и Крика. Но взял я там Пушкина. Ибо и вопрос о нем, который не то, что никого не интересовал, но даже никем никогда не задавался:

— Почему он гений, — тоже подарок далеко не из Африки.

Хотя, как говорил Владимир Высоцкий, уловив, почти уже проскользнувшую мимо пальцев правду:

— А может и есть зачем, — в переводе, что и Пушкин родился от:

— Бога, — жившего тогда в этом Темном Царстве Армагеддона.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 611