Бесплатный фрагмент - ГУЛ-Lag

***

Витя проснулся рано. Сегодня важный день — его будут принимать в пионеры. Он очень хорошо помнил, как это происходило каждый год. Как перед уроками объявлялась школьная линейка и все учащиеся выстраивались в коридоре. Как перед притихшими рядами учеников школы становились напротив учителя и директор школы Соломон Пантелеймонович торжественно произносил получасовую речь.

Лёжа на верхнем ярусе нар и глядя в серый дощатый потолок, он представлял, как это будет. Как после речи Соломона Пантелеймоновича вдоль рядов будут ходить прошлогодние пионеры и каждому уже бывшему октябренку повязывать галстук и прицеплять значок с красным знаменем.

Он представил, как ему на шею, поверх белой праздничной косоворотки, повязывают алый галстук. А потом следующий пионер прицепляет на уровне сердца значок пионера.

Затем делает два шага назад, прикладывает правую ладонь ко лбу и, глядя с вызовом в глаза, громко и резко вопрошает:

— Будь готов?

И Витя, набрав полную грудь воздуха, с выдохом, громко во весь голос:

— Всегда готов!

Витя услышал сам себя и только сейчас понял, что, придя в возбуждение, он выкрикнул вслух, и его голос разнесся по бараку. Ему вдруг стало стыдно, что он мог своим криком кого-то разбудить, и он начал прислушиваться к звукам вокруг. Но кроме сопения и храпа ничего не было слышно — все спали.

Глаза больше не закрывались, и спать не хотелось. Он стал с нетерпением ждать звук громкоговорителя, висящего на стене над выходом из барака.

Витя ярко представил, как в тишине, среди храпа и сопения людей, вдруг раздается бой курантов: «Бим-бом, бим-бом, бим-бом, бим-бом, бим-бом, бим-бом». А затем раздается тихий треск и громкий и сильный, но в то же самое время спокойный голос говорит:

— Московское время шесть часов утра.

И начинает играть музыка.

Витя представляет, как с первым боем курантов люди начинают шевелиться на нарах, слышит, как скрипят доски, и к бою курантов, а затем голосу диктора и музыке добавляются новые звуки — шорох, кашель, сонное бормотание людей, шарканье ног по доскам пола.

Звуки все усиливаются, и уже слышен женский смех и басовитый голос мужчин. Он представил, как с верхних нар спрыгивают те, кто помоложе, суют ноги в кирзовые сапоги без портянок и быстрым шагом идут к выходу из барака, спеша опорожнить мочевой пузырь.

В воздухе начинает пахнуть табаком и портянками. Он видит, как дядя Лёша сидит на нижних нарах, в зубах у него зажженная папироса. Он неспешно и аккуратно, с четко выверенным движением, наматывает портянку сначала на правую ногу и со скрипом просовывает ногу в кирзовый сапог. Затем, также не вынимая папиросы изо рта, то же самое делает с левой ногой.

Одновременно он рассказывает соседу Кольке, как нужно наматывать портянку. Витю всегда удивляло то, что у дяди Лёши голос с момента пробуждения всегда был бодрым, как будто он и не спал вовсе. Если у остальных голос с утра был скрипучим, сиплым, кому-то нужно было сильно прокашляться и смачно отхаркаться в пол, то дядя Лёша, как только открывал глаза, сразу начинал говорить как диктор из радиоприёмника — спокойно, уверенно, и в голосе его всегда присутствовало какое-то достоинство.

— Вот слушай, Колька, — поучал он молодого, — портянки — это лучшие подруги человека на всю жизнь. Он должен заботиться о них, беречь и уважать. Перед отбоем нельзя их бросать или засовывать в голенище сапог, а нужно развернуть и положить сверху, чтобы они за ночь просохли и проветрились…

Витя представил лицо Кольки, сонное, с глуповатым выражением, под носом проступают первые редкие волосы, которые Колька ещё не начал сбривать — он ждёт, когда они вырастут и станут гуще, чтобы он мог казаться взрослее.

— Дело ведь такое, брат Колька, — дядя Лёша, не вынимая дымную папиросу изо рта, переместил ее из одного угла рта в другой — как ты утром намотаешь портянку, так она и прослужит тебе весь день. Намотаешь плохо, со складками или где-то больше чем нужно — весь день будешь мучиться. А ведь времени, чтобы перемотать портянки, у тебя нет — ведь производство ни на секунду не должно останавливаться. И остановить станок для того, чтобы поправить портянку, ты не можешь. Тут ведь, дело такое, это время ты крадешь у брата своего, такого же рабочего, как ты. Ведь если бригада не закроет план, то, может, как раз из-за тех минут, что ты портянку мотал. А значит, ты получается вор — украл у бригады. А ведь бригада для тебя брат дороже семьи, дороже бабы своей…

Со стороны женской половины барака послышался женский смех и звонкий голос:

— Степаныч, ты чего-то не тому молодого учишь!

— Чего это не тому? — сразу же громко и наигранно ответил дядя Лёша, продолжая спокойно и уверенно заправлять ватные штаны в голенище сапог.

— А ты лучше научи его, как за бабой ухаживать. — И снова громкий звонкий смех, к которому добавился смех других баб.

Колька резко покраснел, и в этот момент он увидел, как в бабской половине покраснела Катька, заправляющая в этот момент постель на нарах.

— Тьфу ты, — дядя Лёша выплюнул на пол потухший окурок, — ишь, растяфкалась шельма. Когда придёт срок, сам все узнает.

— Как же узнает? Ты-то не поделишься мастерством с молодым, что ль?

Послышался ещё более громкий и задорный смех. Дядя Лёша поднялся и, на ходу натягивая фуфайку, стал вместе со всей толпой мужиков и баб двигаться к выходу.

— Пошли, Колька, ну их, этих баб.

Голос его был по-отечески добр и по-мужски заботлив. Он уже достал новую папиросу из кармана фуфайки, по-деловому продул её, затем смял и прикусил зубами, затем, достав коробок спичек, потряс его возле уха, проверяя, есть ли там еще спички, или скорее просто по многолетней привычке. На пару секунд, остановившись, чиркнул спичкой о коробок и, как будто закрываясь от ветра огромными ладонями, прикурил и продолжил идти к выходу. Колька поплелся за ним, исподтишка косясь в сторону женской половины, пытаясь через толпу увидеть Катьку.

Витя медленно шёл со всеми к выходу из барака. Голос диктора из репродуктора над выходом вещал о начале утренней гимнастики:

— …Встаньте прямо, ноги шире плеч, руки в стороны, начинаем махи руками…

Витя ни разу не видел, чтобы кто-то из их барака следовал командам диктора по радио. Он всегда считал, что бодрый голос диктора с утра нужен только для того, чтобы поднять настроение перед трудовым днём. Только учитель географии, Поликарп Семенович, делал зарядку и обтирался снегом.

— …Начинаем приседания, спина прямая, руки перед собой на уровне плеч, раз, два, раз, два…

Ровно по центру над входом висел плакат от стены до стены, где большими красными буквами было написано: «ТРУД НА БЛАГО ОБЩЕСТВА — СВЯЩЕННАЯ ОБЯЗАННОСТЬ КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА!»

Сверху над плакатом висел огромный портрет вождя, и, проходя под ним, Витя засомневался, что ему нужно было сделать: гордо посмотреть на портрет и значит отдать своё почтение или не смотреть, чтобы не беспокоить вождя по мелочам. Тем более он полагал, что так мало сделал для пользы общества и всей страны, а значит, ещё ему нечем похвастаться перед родиной, и он не может гордо поглядеть в глаза товарища Сталина.

Эти вопросы мучили его каждый раз, когда он видел портрет товарища Сталина, в бараке, в столовой, в классе, на заводе. И он никак не мог решить, как ему поступить — и ему было стыдно за свою нерешительность, ему казалось, что товарищ Сталин знает об этом и видит его насквозь.

После выхода из барака толпа разделялась. Одна половина, мужская, двигалась по настеленным прямо на грязь доскам вправо, женская — по таким же доскам влево. Обе колонны сходились в одно большое бревенчатое здание, находящееся прямо перед бараком. С правой, мужской, стороны над дверью висела большая буква М, с левой стороны зеркально — буква Ж.

Внутри туалета было холодно и темно. Свет проникал через небольшие маленькие окна над самым потолком, в которых не было остекления. На одной стороне вдоль стены на небольшом постаменте находился ряд овальных отверстий, над которыми кто-то сидел, кто-то только усаживался, а кто-то вставал, натягивая штаны. На противоположной стороне вдоль стены находилось длинное деревянное корыто, наклоненное в сторону, на которое нужно было мочиться.

Справив нужду, народ неспешно двигался к следующему зданию с надписью СТОЛОВАЯ. Перед зданием мужская и женская очередь вновь сливались в одну. И опять начинались слышны звонкий бабский смех, шутки и басовитые хриплые голоса мужиков.

Перед входом в столовую с левой и правой стороны на стенах висели дюралевые рукомойники. Кто-то тщательно мыл руки и лицо с хозяйственным мылом, лежавшим рядом, а кто-то, смочив руки и вытерев их о фуфайку или штаны, проходили сразу в столовую. Рядом стояли ведра с водой, из которых подливали теплую воду. А над рукомойниками висел плакат с надписью большими буквами: «ЧИСТОТА — ЗАЛОГ ЗДОРОВЬЯ».

Витя тоже по-быстрому смочил ладони и, вытирая их о фуфайку, побежал внутрь столовой за дядей Лёшей.

Внутри стояло оживление. Толпа медленно и организованно шла вдоль раздачи пищи. Степаныч уже с кем-то ввязался в спор:

— Ты ж пойми, Николаич, — говорил он с жаром, — это ж простая арифметика — допустим, на изготовление одной детали у меня уходит пятнадцать минут. А ежели я, как ты говоришь, буду каждый день перенастраивать станок на новую деталь, и у меня на эту операцию, допустим, уйдет пять минут, то в неделю это уже тридцать минут получается. Так какого же ляда, ты мне скажи тогда, я должен терять в неделю тридцать минут для того только, чтобы делать два типа заготовок, если я могу сосредоточиться, понимаешь, только на одном типе и делать на две детали больше?

— А функционал станка? — возражал ему оппонент. — А твоя специализация — токарь-универсал — к чему тогда? Для чего тебя страна выучила, чтобы ты мог и резьбу резать, и фрезеровку делать? Страна же на тебя потратила и ресурсы, и время обучения, а ты только одну простую операцию будешь делать, получается? Нет, Степаныч, тут твоя арифметика не работает.

Когда очередь Вити дошла до раздачи, толстая тётка с недовольным лицом, которая до этого уже успела поругаться раз десять за утро, резкими движениями хватала алюминиевые миски из стопки и, окуная дюралевый черпак в огромную кастрюлю, таким же резким движением выкидывала густую липкую массу в миску.

— Проходим! — громко и так же резко, не глядя перед собой, командовала тётка.

В следующем окошке другая тётка, помоложе, подавая Вите кружку с чаем и два кусочка серого хлеба, вдруг неожиданно сказала:

— Витя, ты сегодня станешь пионером!

Витя сильно моргнул от неожиданности и удивлённо уставился на тётку. У тётки глаза вдруг стали печальными, и она ещё раз сказала:

— Витюша, проснись, ты сегодня станешь пионером!

Вдруг лицо тётки превратилось в лицо матери:

— Сынок, просыпайся. Опоздаешь на линейку.

Только сейчас Витя понял, что на самом деле он продолжает лежать на нарах. Вокруг стояла необычная тишина. Народ уже ушёл, а он всё проспал.

Лицо матери было, как всегда, доброе и печальное. Оно ласково смотрело на сына.

Витя вскочил, спрыгнул с верхней полки нар и начал быстро одеваться. Его охватил страх: если он опоздает на линейку, то его не примут в пионеры, и он позорно останется октябрёнком.

Мать присела на нижний ярус:

— Твой отец бы тобой гордился. Ты так на него похож.

Витя запрыгнул в сапоги, накинул на себя фуфайку и готов был уже бежать, но тут мать схватила его в охапку и прижала к себе.

— Сынок…

— Отпусти, я уже не маленький.

Витя стал вырываться из объятий:

— Ты на завод опоздаешь, а мне нужно на линейку.

В глазах матери стояли слезы.

— Хорошо, беги, сынок, беги. Забеги в столовую, поешь сначала, — услышал он голос матери за спиной.

Витя побежал к выходу из барака, стараясь не глядеть на портрет вождя. Ему было ужасно стыдно за то, что он проспал. На улице никого не было. Витя со всех ног бежал, хлюпая ногами по грязи, мимо таких же низких и серых бревенчатых бараков, как тот, в котором он жил сам. Он пробежал мимо столовой, из которой выходили последние утренние посетители, и бежал прямо к школе. Слезы горькой обиды стояли в глазах, ему было ужасно страшно и стыдно за свой беспечный поступок. Добежав до белого здания с надписью ШКОЛА, он встал перед входной дверью, заправил рубашку в штаны и, сделав глубокий вдох, открыл дверь.

Дверь тихонько скрипнула, и, войдя внутрь, Витя оказался за спинами многочисленных взрослых. Они стояли спиной к стене и лицом к широкому коридору, на котором проходили линейки. С правой стороны вдоль окон стояли учащиеся. В дальнем от входной двери — младшие классы и далее по возрасту. Класс Вити находился посередине. Одна из фигур в сером платье обернулась. Это была классная руководительница Марья Прокофьевна.

— Где тебя носит, вставай в строй? — прошипела она.

Она тут же развернулась обратно, и Витя, сняв фуфайку и бросив её в угол, поспешил встать в шеренгу учеников. Он понял, что линейка еще не началась. В коридоре стоял тихий ровный гул от того, что все разговаривали шепотом. Напротив учеников, вдоль такой же стены с дверями, которые вели в классы, стоял директор школы Никанор Валентинович, седой пожилой мужчина в черном, слегка помятом костюме и в кирзовых сапогах, с длинными седыми усами. Справа от него — завуч школы Алевтина Матвеевна, со строгим и спокойным лицом в больших очках, в сером костюме с длинной юбкой вместо брюк, но тоже в кирзовых сапогах.

Слева от директора стоял учитель русского языка и литературы Валентин Карпович, в ватных штанах, белой косоворотке и сапогах. Рядом, в сером пиджаке, стоял учитель географии Поликарп Семенович. На лице у него были круглые очки с толстым стеклом и обычное состояние растерянности. Он, по своему обыкновению, теребил в руках какие-то бумаги, переминался с ноги на ногу и оглядывался по сторонам. Дальше следовал физрук в своем неизменном спортивном синем костюме с лампасами и остальные учителя.

По центру над всеми висел большой портрет товарища Сталина. Под ним выстроились прошлогодние пионеры. Кто-то держал в руках стопки алых галстуков, а кто-то — коробки со значками. У некоторых в руках были горны, а у кого-то — барабаны.

Алевтина Матвеевна стояла с прямой спиной, опустив руки и глядя перед собой. Видно было только, как её глаза за линзами очков бегают туда-сюда.

Никанор Валентинович держал перед собой листки с речью и что-то там исправлял авторучкой.

— Пора начинать, Никанор Валентинович, — голос Алевтины Матвеевны звучал спокойно, но требовательно.

— Да, конечно, конечно, — директор школы поднес сжатый кулак ко рту и сильно прокашлялся.

— Дорогие учащиеся и педагоги, — произнес он торжественным голосом, сделал паузу, ожидая, пока в зале не наступит полная тишина, — сегодня мы вновь, с огромной радостью и надеждой принимаем в пионеры новое поколение советских людей. Для них это первый, но большой шаг в будущее, где они становятся полноправными членами общества. Каждый из новоиспеченных пионеров должен помнить, что он теперь не ребёнок — он наравне со взрослыми несет ответственность за себя и за Родину. С того момента, как на его шее заалеет платок, как малая частичка флага нашей отчизны, он становится пионером, первопроходцем. Быть пионером значит быть хорошим примером для младших, помощником для старших и надеждой для страны. Теперь каждый день, утром повязывая галстук, каждый он должен спрашивать себя: «А чем я сегодня могу быть полезен для своей страны?» «Что хорошего я могу сделать для неё?» И кем бы пионер в будущем ни стал — комбайнёром, трактористом, токарем или колхозником, он должен помнить, что слово «Родина» всегда было, есть и будет для него наивысшей духовной святыней.

То, что вы сегодня повяжете на свои шеи, — это кровь ваших дедов и отцов, проливавших её ради того, чтобы у вас было счастливое детство и мирное небо над головой. Ваш долг — помнить об этом и быть готовыми в любую минуту отложить в сторону учебники и взять в руки орудия труда, если враг окажется на пороге нашей отчизны.

Последнее предложение директор произнес на высоких нотах и внезапно замолчал. В зале повисла гробовая тишина, казалось, никто не дышал, боясь нарушить торжественность речи и каким-либо посторонним шорохом принизить святость произнесенных слов. Никанор Валентинович, выпучив глаза, медленно оглядел зал и, почувствовав в себе решительность, с которой солдаты ходят в штыковую, продолжил:

— Да, мы прогнали врага, раздавили его, как клопа, — при этих словах он сжал руку в кулак и резко махнул им в воздухе, как бы показывая, как давят клопа, — но агрессор ещё не уничтожен, он затаился в своей норе, копит силы и ждет своего часа, чтобы выползти из неё и направить свои отравленные клешни к границам нашей отчизны. Ему не дает покоя наше мирное небо над головой, наши колосящиеся поля, наши дымящие трубы заводов и фабрик, наш кристально чистый воздух, и он спит и видит, как свободный, — это слово Никанор Валентинович хотел сказать максимально громко, но голос сорвался, и вместо сильного баса, как он хотел, получился драматичный визг, — советский человек ходит в цепях, а он стоит над ним, размахивая плетью.

Директор замолчал на высокой ноте, он видел, какой эффект производят его слова. Все присутствующие, даже дети, замерли, боясь шелохнуться. Оглядев всех еще раз, он поправил очки, взглянул на текст, но тут же опустил его и продолжил:

— Враг в лице империалиста, банкира, фабриканта, буржуя каждый день, всматриваясь в карту на наши плодородные земли, плетёт коварные замыслы. На него работают целые институты, разрабатывающие вероломные планы и заговоры. И поэтому ваши маленькие, но уже пылкие сердца должны быть на страже, ваши глаза должны быть бдительными и замечать любые странности в поведении взрослых, ведь среди них может быть предатель. Под маской обычного человека — вашего соседа по бараку, друга родителей или, может быть, даже вашего родителя — может скрываться хитрый враг, хищник, предатель, который затаился и ждет момента, чтобы устроить контрреволюцию. И если сегодня ты недобздел, то завтра перебздеть уже не получится…

Стоявшая рядом завуч, Алевтина Матвеевна, приложив кулак ко рту, тихонько откашлялась, косясь на Никанора Валентиновича. Он почувствовал, что сказал лишнее, уткнулся в листок, как бы сверяясь с текстом, но быстро нашёлся и, подняв голову, продолжил:

— Товарищи учащиеся, дорогие педагоги, в этот торжественный час я рад за наше молодое поколение, ведь именно ему нести знамя победы. Победы не только на полях баталий, но и на фронтах труда, науки, культуры. И я с гордостью объявляю, что будущее нашей родины в надежных руках. Наш мудрый вождь, товарищ Сталин, глядя на всех нас сегодня, в день, когда по всей стране в каждой школе сейчас будут повязаны алые галстуки, должен быть спокоен — будущее страны в надёжных руках. Ура, товарищи!

Вновь повисла пауза, никто не пытался нарушить тишину, и тогда директор, суетливым движением убрав листок с текстом в боковой карман пиджака, начал неистово хлопать в ладоши. Тут же все взрослые как один подхватили звон аплодисментов, продолжающихся несколько минут, пока дети, вытянувшись, стояли в рядах и не шевелились.

Затем раздался звук пионерских горнов и бой барабанов. По рядам стали ходить старшие пионеры. Раздавались гулкие голоса: «Будь готов!», и следом за ним тут же звонкие голоса младших: «Всегда готов!». Взрослые стояли и продолжали вяло аплодировать и с улыбками перешептывались друг с другом. Никанор Валентинович что-то с жаром объяснял Алевтине Матвеевне, показывая в листок, а Витя никак не мог дождаться своей очереди. Он страшно боялся, что его за опоздание не примут в пионеры или что на нём закончатся галстуки, так как он теперь стоял последний в ряду. Он то и дело озирался и ёрзал на месте.

Наконец, когда до него дошла очередь, он весь вытянулся по стойке смирно, пока повязывали галстук и крепили значок, и когда старшеклассник, нахмурив брови, глядя на него, крикнул: «Будь готов!», Витя закричал, что есть мочи, так, как будто от того, с каким пылом он произнесет заветные слова клятвы, зависит, достоин ли он звания пионера: «Всегда готов!», и так и остался стоять, надув щёки и задержав дыхание.

После линейки все стали расходиться по классам. Витя гордо смотрел вокруг, постоянно гладил галстук и теребил значок. Теперь он почувствовал, что стал взрослым и может, как и старшеклассники, ходить, нахмурив брови и насупившись.

На уроках он слушал вполуха и, глядя в окно, представлял, как ползёт по полю под градом пуль, обвязанный гранатами, под надвигающийся на него танк; как стоит со связанными за спиной руками, галстук развивается на ветру, а он гордо смотрит в глаза взявших его в плен фашистов и произносит: «Стреляй, фашистская мразь, я тебе всё равно ничего не скажу!»; как смертельно раненный на руках у матери, сжимая галстук слабеющей рукой, окроплённой кровью, говорит: «Передай товарищу Сталину, что я исполнил свой долг перед Родиной!», а потом мимо его могилы проходят стройными рядами пионеры, а солдаты, подняв ружья, делают залп в воздух.

В итоге он схлопотал двойку по изложению и, идя вечером домой из школы, думал о том, что жалко, что сейчас нет войны, тогда бы он бросил школу и записался добровольцем на фронт.

Становилось пасмурно, когда он подходил к своему бараку. Люди вокруг шли домой с завода и вели обычные разговоры. Несмотря на прохладную погоду, он специально не застегнул фуфайку, чтобы все видели его красный галстук, но его как будто не замечали, и это Витю очень сильно расстраивало.

Возле барака, на скамейке, сидел дядя Лёша и курил. Рядом сидел Колька и тоже пытался курить, но после каждой затяжки сильно откашливался, и глаза его собирались в кучу, но он не подавал виду, что ему плохо.

Витя подошёл к Степанычу.

— Ну, что там у тебя? — вопрошающе тот посмотрел на Витю и, кинув окурок под ноги, придавил его в грязь каблуком сапога.

— Вот что, — гордо произнёс Витя, демонстрируя грудь с прикрепленным к ней значком и галстуком на шее.

— Так ты у нас теперь кто получается? — спросил дядя Лёша с хитрым прищуром.

— Я теперь пионер! — звонко выкрикнул Витя и, встав по стойке смирно, приложил ладонь ко лбу.

— Вон оно что, — растянуто произнёс Степаныч и, скривив губы, сделал движение подбородком в сторону и вверх, показывая тем самым удивление. Одновременно он доставал папиросы из бокового кармана и, ударив по картонной сине-белой пачке двумя пальцами, подцепил выскочившую наполовину папиросу и протянул Вите.

— Так это тебе теперь курить можно, — произнёс он и, когда Витя уже был готов схватить папиросу, резко одернул руку и ласково произнёс: — Да иди ты — молодой ещё.

И, продув как обычно, сдавил папиросу и взял в зубы.

— Колька, а ты был пионером? — обратился Витя к Кольке, усаживаясь рядом на скамейку.

— Да, был конечно, — ответил Колька.

— А где твой галстук? — продолжил допрос Витя.

— Не знаю, где-то лежит, — пожал плечами Колька.

— А почему ты его не носишь? — не унимался Витя.

Колька пожал плечами, его лицо было бледное, и он думал только о том, чтобы поскорее закончилась папироса, но она постоянно тухла, если не затягиваться, и ему приходилось снова её прикуривать.

— Потому что Витя, он теперь рабочий, — ответил за него дядя Лёша, — и это почетное звание будет с ним до конца жизни.

Витя хлопал глазами, глядя на Степаныча. Он продолжал:

— Вот и ты, когда закончишь учиться, тоже станешь рабочим. Ведь рабочий у нас самое почетное звание в нашей стране, запомни, Витя.

— А ты, дядя Лёша, был пионером когда-нибудь?

— Пионером? Может, и был, — задумчиво ответил Степаныч, глядя куда-то в темную даль, и растянуто добавил, — давно это было, небось.

В бараке происходила обычная вечерняя суета. Кто-то штопал бельё, кто-то обсуждал рабочие заводские моменты, кто-то читал заводскую газету. Степаныч, сидя за широким столом, как обычно, спорил с Николаичем про работу.

Витя ходил вдоль рядов и заглядывал в глаза взрослым и, когда ловил чей-то взгляд, опускал глаза на галстук и выпячивал грудь. Но его никто не замечал — все были заняты своими делами.

Потом, ближе к отбою, пришла мать. Она опять встречалась с учителем географии, что очень не нравилось Вите. Увидев на нём галстук, она принялась его обнимать, пользуясь моментом, но он стал вырываться.

— Ну что ты меня как маленького… — бросил он, отстраняясь и оглядываясь по сторонам, боясь, что его увидят за этим занятием и обсмеют.

— Витя, ну ты же сынок мой. Дай мне тебя потискать, — с доброй улыбкой ответила мать.

— Не надо меня тискать. Я уже взрослый, — продолжил настаивать на своем Витя. Чуть позже он смягчился и спросил:

— А мой отец был пионером?

— Не знаю, сынок, был наверное, — ответила мать, почему-то смутившись и поправляя пуговицу на кофточке.

— Расскажи, как он погиб на войне.

— Я же говорила, сынок, не знаю. Мы поженились, потом ты родился, и тут война началась. Я его проводила и больше не видела.

— Я знаю, что он геройски погиб в бою, — произнёс, насупившись, Витя.

— Конечно, Витюша, конечно. Ох, война эта… — мать вздохнула, — ты уроки сделал, сынок?

— Нет еще, — Витя вдруг понял, что совсем забыл про уроки.

— Поздно уже, — сказала мать, — полчасика поделай уроки и ложись спать, хорошо?

Мать напоследок поцеловала его, и он отправился делать уроки.

На следующее утро было воскресенье — выходной. Витя любил этот день, так как не надо было в школу. С утра все взрослые после столовой отправились на митинг, и Витя остался в бараке с «мелочью» — так он называл тех, кто помладше.

Борька был младше его на год, а Лиза на два года.

— Пойдём в партизанов играть, — позвал его Борька, подойдя с Лизой к столу, где он делал домашнее задание.

— Я уже не маленький, чтобы с вами играть. Меня вчера в пионеры приняли, — нахмурившись ответил Витя, держа авторучку в руке и глядя в тетрадку.

— А что ты будешь делать? — спросила Лиза, забравшись на лавку и беспардонно заглядывая к нему в тетрадь.

— Мне нужно уроки делать, а потом… — Витя еще не придумал, что будет делать потом, он еще не осознал, что так быстро, за один день, стал взрослым, а чем занимаются взрослые вместо игр, он не знал, но чтобы не упасть в грязь лицом перед «мелочью», загадочно произнёс: — А потом у меня дела.

— А нам можно с тобой? — продолжала спрашивать Лиза своим писклявым голоском.

— Что ты пристала, конечно, нет, — ответил раздражённо Витя.

— А можно тогда взять твою винтовку? — спросил Борька. Он имел в виду палку, из которой Колька сапожным ножом выстрогал нечто похожее на винтовку и приделал к ней ремень, чтобы можно было носить на плече, как красноармеец.

Вите было жалко винтовку, но если она ему уже не нужна, то он должен был её отдать. Он слез с лавки и подошёл к нарам, где спал, залез на верхний ярус и достал винтовку. Подойдя к Борьке, он торжественно двумя руками вручил её ему.

— Держи, теперь она твоя, — и через секунду добавил: — Только не сломай.

Борька с горящими от восторга глазами взял винтовку и тут же повесил её на плечо. К нему подбежала Лиза.

— Боря, а мне дашь поносить винтовку? — спросила она с нетерпением.

— Ты же девочка, а война не девичье дело, — начал объяснять ей Борька.

— Ну и что? — не унималась, не понимающая еще правил игры, Лиза.

— Ну, Лиза, не приставай, — продолжал настаивать на своем Борька. Они уходили в дальний угол барака, — давай ты будешь медсестрой, и когда меня ранят на поле боя, ты приползешь и перевяжешь меня.

Витя с грустью в глазах проводил их взглядом, глубоко вздохнул и вернулся к урокам. Чуть позже за ним зашли Ленька и Ваня, и они пошли гулять на свалку.

Снег уже почти сошел и оставался только в тенях бараков, туда, куда теплые солнечные весенние лучи не попадали. Вместо снега везде, где не были настелены доски, была грязь и лужи, и мальчишки в резиновых сапогах мерили глубину луж, пока пробирались к свалке, которая находилась прямо за жилыми бараками на пустыре, за которым был забор из колючей проволоки, и начиналась запретка. За ней высился еще один, шестиметровый бетонный забор с несколькими рядами над ним колючей проволоки.

На свалке, особенно после того как растаял снег, было интересно. Вите с детства казалось, что она существовала для того, чтобы мальчишкам было где играть. Витя никогда не видел, чтобы туда выкидывали мусор, но они постоянно находили что-то новое по весне.

Они рыскали по свалке и набивали карманы крышками из-под одеколонов, которыми потом играли в «пробки» на переменах. Еще они били камнями бутылки и вытаскивали из-под ног и демонстрировали друг другу старую сломанную посуду и домашнюю утварь, сломанные игрушки и прочие металлические и пластиковые обломки прошлого, навсегда ушедшего, но как будто еще пытающегося цепляться за настоящее в попытках послужить хотя бы чем-то в пытливых умах мальчишек.

— О, смотрите, что нашёл, — воскликнул Лёнька, вытаскивая из-под кучи хлама старый алюминиевый каркас детской коляски.

Витя с Ваней подошли к Лёньке и с серьезным видом экспертов стали рассматривать артефакт.

— Можно тачанку сделать, — произнёс Витя.

— Как ты сделаешь? — отозвался Лёнька, — не видишь что ль, колёс не хватает.

— И одно колесо восьмёркой, — продолжил Ваня, показывая друзьям изуродованное колесо. И когда Лёнька бросил коляску обратно в кучу, они взяли палки и с каким-то остервенением стали доламывать коляску дальше, прыгали по ней и кидали сверху кирпичами, как будто наказывая её за то, что она не может им уже ничем пригодиться.

Затем они собрали бутылки, банки и флаконы из-под одеколонов, выставили их в ряд, отошли подальше и стали кидать камнями на меткость.

— Вот так, получи, фашист, — крикнул Лёнька, когда попадал в цель.

— На, прямо в морду Гитлеру зарядил, видел? — воскликнул Ваня, глядя на Витю, когда тоже попал в бутылку, и она со звоном рассыпалась.

Витя никак не мог попасть, из-за чего злился.

— Дядя Лёша сказал, что скоро мы бомбу изобретём, — прокомментировал он, сжав зубы.

— Когда война начнётся, у меня автомат будет, — воскликнул Ваня.

— Не начнётся война, — сердито пробубнил Витя, — когда они на нас попрут, мы их бомбой накроем, и всё тут.

— А мне кажется, будет война, и я на танке буду служить, — возразил Лёнька, и они продолжили молча кидать камни, пока не разбили все банки и бутылки.

— Мне отец сказал, что скоро у меня велосипед будет, — сказал Ваня, когда они медленно возвращались обратно к баракам.

— Чё ты брешешь, откуда? — воскликнул Витя, — у нас велосипед только у почтальона есть.

— Отец сказал, в лотерее выиграет, — настаивал Ваня.

— В прошлом году в лотерее выиграл главный инженер, батя сказал, — произнёс Лёнька, — а в позапрошлом — начальник снабжения. А у тебя отец кто?

— Кочегар, — насупившись ответил Ваня.

— Кочегар — чёрные уши, — отозвался Витя и со злобой добавил: — Ведро угля твой отец выиграет.

— А вот спорим, что выиграет, — вскипел Ваня.

— Давай, на что спорим? — ответил Витя.

— На три щелбана, — сразу ответил Ваня.

— Давай на три фофана, — предложил Витя, остановившись и вытянув руку, — Лёнька, разбей.

Ваня подал руку, и Лёнька ребром ладони разбил рукопожатие.

— Готовь лоб, — произнёс Витя и, засунув озябшие руки в карманы фуфайки, продолжил идти дальше.

— Сам готовь, — отозвался Ваня и тоже продолжил путь, хлестая время от времени прутиком по чему-то невидимому на земле.

Несколько минут они шли молча, каждый думая о своём.

— Витя, а ты кем будешь, когда вырастешь? — вдруг неожиданно спросил Лёнька.

— Я кавалеристом, как отец, — ответил серьёзным голосом Витя.

— Хорош чесать, — вставил Ваня, — откуда ты знаешь, что он был кавалеристом?

— Оттуда, — злобно ответил Витька и добавил: — Мать рассказывала.

— А она откуда знает? Это же гостайна. Про это никто не рассказывает, — добавил Ваня.

— А вот я буду лётчиком-испытателем, — вставил реплику Лёнька, — только я не знаю, где учат на лётчиков-испытателей.

— Где, где, знамо где — в Москве. — воскликнул Витька, — ты же сказал, что танкистом хочешь быть?

— Когда война начнётся, то танкистом, а так — лётчиком, — ответил Лёнька.

— Так не бывает, надо одно выбрать, — пробубнил Витя и пнул консервную банку, валяющуюся под ногами.

— Я тоже буду лётчиком-испытателем, — произнёс Ваня, и Витька рассмеялся.

— Не свисти. Ты будешь кочегаром, как твой отец, — сказал он злобно.

— Ты такой злой, потому что у тебя отца нету, — ответил ему Ваня.

Витя нахмурился и, скривив губы, выпалил:

— Ладно, мне в баню пора. Степаныч ждёт.

Он повернул в сторону своего барака. Лёнька крикнул вслед:

— После бани пойдёшь гулять?

— Не знаю, мне ещё уроки делать, — крикнул Витя, не оборачиваясь, и ускорил шаг.

Друзья посмотрели ему вслед и медленно поплелись дальше. Их серые фуфайки сливались на фоне черной грязи, таких же серых настилов из досок и почерневших от времени бревенчатых бараков. Пасмурное небо, казалось, было всегда в сговоре с серостью окружающей обстановки, и дымящиеся трубы завода вдалеке и крики ворон, кружащих над бараками, гармонично добавляли мрачности в картину.

Витя сидел на оклеенной голубого цвета мозаикой скамье и вяло намыливал себя жесткой лыковой мочалкой. В просторном помещении общей бани, стены которой были обклеены такой же голубой мозаикой, что и скамья, на которой он сидел, как всегда, было полно народу.

Все ходили к кранам набирать воду в круглые алюминиевые шайки и возвращались к скамьям обратно. На полу почти по колено стояла вода, и Вите в детстве представлялось, что это волнующее море, по которому можно уплыть куда-то далеко, а скамьи — это острова.

По центру помещения в потолке была дыра размером с шайку, и Вите всегда было непонятно, откуда она взялась и зачем она нужна. Зимой он смотрел, как через нее проникали снежинки и тут же таяли, а в дождливую погоду залетали капли дождя.

Степаныч вернулся из парилки весь красный, с прилипшими к телу березовыми листьями от веника. Он устало сел на скамью и черпаком стал поливать на себя воду, зачерпывая из шайки. Витя не любил париться, и когда его Степаныч уговаривал «погреться», то уже через минуту вылетал из жаркой парной обратно в общий зал.

Ещё Вите всегда казалось странным, что тётка, которая выдавала веники и полотенца на входе, иногда заходила по каким-то своим делам в помывочную и, бормоча себе что-то под нос, ходила по залу. Ему казалось, что она обладала какой-то особой привилегией находиться среди голых мужиков, и никто её не стеснялся, и она сама как будто не обращала ни на кого внимания.

После бани они с дядей Лёшей не спеша возвращались в свой барак. Степаныч, всё ещё разгорячённый после парилки, в фуфайке прямо на майку, с папиросой в зубах и с бельём под мышкой. Вите хотелось вырваться вперёд, но он из уважения к дяде Лёше шёл рядом. Наконец Степаныч промолвил:

— Ну давай, беги, — я же вижу, тебе невтерпёж.

И Витя бросился бегом в сторону барака.

Внутри он достал ранец и стал выкладывать учебники и тетради на стол, готовясь делать уроки. В бараке была обычная вечерняя суета — все занимались своими делами, готовясь к завтрашнему рабочему дню.

За столом сидел тоже красный, пришедший из бани Николаич и читал заводскую газету. Когда подошёл Степаныч и устало сел на лавку, Николаич взглянул на него и спросил:

— Может, по сто грамм, после баньки-то?

— Что ж, можно, — растянуто ответил ему Степаныч, и Николаич достал из-под стола заготовленную уже наполовину полную бутылку «ржаной» и, вытащив пробку из газеты, разлил по стоявшим на столе жестяным кружкам одну треть с ювелирной точностью.

— Ну, будем, — произнёс Степаныч и залпом осушил кружку. Затем поставил на стол и, крякнув, потянулся за папиросой.

— Вот ты мне скажи, Степаныч, — начал разговор Николаич, кивнув в сторону газеты, лежавшей на столе. В голосе его появились нотки веселья и развязности, — что эти империалисты к нам лезут? Мы им по шапке один раз дали, им что, мало?

Витя любил эти разговоры взрослых под бутылочку, вечерком в воскресенье. Пока он делал уроки, то слушал вполуха разговоры на серьёзные темы, особенно когда Степаныч спорил с Николаичем на разные производственные вопросы или когда обсуждали новости из газеты. Он всё ждал, когда они заговорят про войну, так как дядя Лёша и Николаич были оба фронтовики.

— Я тебе так скажу, — вдруг резко повысив тон, видимо, захмелев со ста грамм, произнёс Степаныч, — пусть лезут — один раз дали по рогам, и ещё раз дадим, за нами не заржавеет.

И, повернувшись в сторону Витьки, который сидел с открытым ртом и смотрел на них, подмигнул и шутливо спросил:

— Так, Витька?

— Пусть только попробуют, — воскликнул Витька.

— Вооот, видишь, — протянул Степаныч, указывая Николаевичу на Витьку, — мы с тобой своё повоевали, это молодым об этом думать надо бы.

Вдруг дверь с улицы открылась, и к столу подбежал запыхавшийся Шнурков, без кепки, с кудрявой головой и в фуфайке нараспашку. Он остановился напротив Степаныча и, специально не глядя на бутылку, начал скороговоркой говорить:

— Это самое, Степаныч, я чё хотел спросить у тебя. Ты завтра Михалыча увидишь? Ну так это передай ему, что маслёнки новые завезли на склад.

— Ну ты ему сам завтра и передай, — спокойно ответил Степаныч, глядя на него.

— Ну так вдруг я его завтра не увижу, — продолжал скороговоркой тараторить Шнурков, всё так же глядя в упор на Степаныча, как будто боясь отвести взгляд, — а то я сегодня на митинге Нюрку встретил, кладовщицу значит, так она мне и сказала, что новые маслёнки завезли. А я вспомнил, что на прошлой неделе Михалыч говорил, что маслёнки бы поменять, старые стали, вооот…

Он замолчал и вопросительно смотрел на Степаныча. Степаныч спокойно и растянуто ответил:

— Ну ладно, передам, коли не забуду, — он кивнул головой в сторону бутылки и спросил, — сто грамм будешь чтоль?

— А? Что? — растерялся Шнурков и начал быстро мотать головой по сторонам и, как будто только сейчас увидев бутылку, стоящую на столе, воскликнул: — а вы тут выпиваете чтоль? Так я тороплюсь, конечно, ну раз предлагаешь, то не откажусь уж.

Но Степаныч уже наливал, и Шнурков, как будто только сейчас, увидел Николаича.

— А, Николаич, здорово, — он взял кружку, протянутую ему Степанычем, и, подняв глаза, произнёс непонятно к чему относящееся, — ну…

Резко выдохнув, он одним залпом выпил и тут же, приложив к лицу рукав фуфайки, занюхал и, убрав руку, выпалил и резко качнул головой в сторону:

— Эх, хорошо.

Потом посмотрел на бутылку, понял, что там и на двоих немного, стал прощаться.

— Ну ладно, значит, пойду я, мне ещё надо успеть до отбоя Фомича повидать.

— Ну давай, — по-доброму опять растянуто ответил Степаныч, и Шнурков, качнув подбородком Николаичу, выбежал из барака.

— Поражаюсь, откуда у человека нюх такой, — произнёс Николаич, провожая взглядом сменившего к выходу из барака Шнуркова, — а ведь он на фронте-то не был.

— Нееет, не был, — ответил Степаныч, разливая водку по кружкам, — в санчасти служил санитаром. Ну давай.

Они снова, не чокаясь, выпили, и Степаныч стал закуривать новую папиросу. Витя не выдержал.

— Дядя Лёша, расскажи про войну, — выпалил он и закусил губу. Он знал, что фронтовики не любили рассказывать про войну, и он никогда не слышал от Степаныча историй, но всё время допытывался.

— Дааа, война, — протянул на этот раз Николаич, так как Степаныч молча смотрел в одну точку.

— Дааа, война, — повторил за ним сам Степаныч, и они оба приумолкли, думая о своём.

Витя понял, что он рассказов не дождётся, и продолжил делать уроки.

Поликарп Семенович, учитель географии, провожал Анфису, мать Вити, домой. Они медленно шли по доскам, опустив головы. Анфиса держала в руке платок, и фуфайка на ней была расстегнута. Поликарп шел от неё в нескольких шагах.

— Эх, вечер-то какой хороший, — мечтательно произнесла Анфиса, глядя на звёзды и стараясь не оступиться с досок в грязь.

— А ты знаешь, где созвездие Большой Медведицы? — спросил её кавалер.

Анфиса остановилась и начала крутить головой, пытаясь увидеть в россыпи звезд что-то похожее на очертания медведя. Поликарп подошёл, прижавшись сзади, и, взяв её одной рукой за талию, вытянул вторую руку и пальцем стал показывать в точку на небе.

— Видишь вот эту яркую звезду?

— Да, вижу, — ответила Анфиса.

— Если от неё посмотреть вниз, то можно увидеть созвездие, похожее на ковш, видишь?

— Ой, вижу — действительно ковш! — воскликнула радостная Анфиса.

— Вот это и есть Большая Медведица.

— И совсем на медведицу не похожа, — произнесла Анфиса, — странно, что так назвали.

— А Полярная звезда, — игнорируя её замечание, продолжил Поликарп, пользуясь моментом, обнимая второй рукой и трогая за грудь, — это созвездие Малой Медведицы. В старину по ней путники ориентировались в пути, отправляясь в странствие.

Анфиса убрала руки ухажера и направилась идти дальше.

— Ох, сколько всего ты знаешь, Поликарпушка, — произнесла она мечтательно и со вздохом.

— Знаешь, Анфисушка, сколько на свете разных интересных стран, — восторженно произнёс Поликарп, глядя вверх, продолжая идти за Анфисой, — и везде люди живут по своим житейским законам.

— Стран-то много, но Родина у нас одна, — с серьезным тоном добавила Анфиса.

— Это да, — растянуто ответил Поликарп и опустил голову, — это да…

— Слушай, Поликарп, — вдруг остановилась Анфиса и повернулась к нему, — кажется, у меня ребёночек будет.

— Да что ты, Анфиса! — воскликнул обрадованный Поликарп и сдвинул кепку на затылок, — Это же здорово!

Он подошёл к ней, взял за локти и посмотрел Анфисе прямо в открытые вопрошающие глаза.

— Так давай свадьбу сыграем, — произнёс он то, что Анфиса так боялась не услышать, и она, мгновенно успокоившись, положила голову к нему на грудь. Слезинка покатилась по её щеке.

— Вот только Витя… — произнесла она, — он же у меня сам знаешь какой…

— Ничего страшного, Анфиса, — обнял её Поликарп и погладил по спине, — мы с ним подружимся.

Витя бежал со всех ног в магазин. Его послали за водкой, так как всё, что было припасено на свадьбу, заканчивалось. Магазин закрывался через десять минут, и он очень торопился. Мать разрешила взять петушки себе и ребятам из их барака.

Белый магазин был виден издалека. На фоне бревенчатых бараков он, как яркое пятно среди серости и грязи, был для Вити воплощением праздника. Он с разбегу ворвался внутрь, и продавщица, тётя Нюра, стоявшая за прилавком и заполнявшая журнал, взвизгнула:

— Это ты чего так врываешься-то, — напугал аж…

— Тётя Нюра, нужна бутылка ржаной, — скороговоркой доложил Витя запыхавшимся голосом.

— Это тебе что ли? — усмехнулась тётка, продолжая что-то записывать в толстом журнале.

— Нет, — воскликнул Витя и добавил уже серьезно, — у меня мамка замуж выходит.

— А, это у вас там, значит, гулянка сегодня? — спросила тётка, продолжая своё занятие.

— Да, и ещё петушков шесть штук, — добавил Витя и потянулся к стоявшей на прилавке большой коробке с леденцами.

За продавщицей на витрине ничего не было, кроме установленных друг на дружку пирамидой спичечных коробков. В углу магазина, напротив прилавка, стояла круглая печь-голландка, выкрашенная, как и прилавок и витрины, в синий цвет. Витя уже привык, что в магазине никогда ничего не было, кроме спичек и петушков, и водки, которую почему-то всегда хранили под прилавком.

Тётя Нюра наклонилась и достала из-под прилавка бутылку водки и поставила на стол. Витя залез в коробку и достал горсть петушков и хотел было распихать в карманы фуфайки, но продавщица его остановила.

— Погодь, мне ещё записать нужно, — прикрикнула она на Витю, — ишь, какой шустрый!

Она перелистнула страницу и стала записывать.

— На кого писать-то, на мать или теперь на нового папку твоего?

— Он мне не папка, — ответил насупившись Витька, — мой папка на фронте погиб.

Тётка ничего не ответила, но с усмешкой посмотрела на Витю. Закончив записывать, она отсчитала шесть петушков, и Витя начал рассовывать их по карманам.

— Это, тёть Нюр, — вдруг вспомнил Витя ещё что-то, — дядя Лёша просил ещё пару коробков спичек.

— Иди давай, — звонко взвизгнула тётка, и Витя тут же развернулся и пошёл к выходу, — ишь чего удумал, смотри бутылку не разбей. Спички ему…

Витя знал, что со спичками не получится, но «попытка — не пытка». Он развернул один петушок, фантик кинул в грязь и, засунув леденец в рот, бросился бежать домой.

Подбегая к бараку, он уже издалека услышал пьяный хор голосов. Пели «Ой цветёт калина».

Витя вбежал в барак. Все сидели на лавках за длинным деревянным столом и, одновременно покачиваясь, хором пели песню. Раздавались звонкие женские голоса, и среди них пробивались хриплые грубые голоса мужиков. Витя протиснулся и поставил бутылку на стол, на котором стояли жестяные кружки, лежали куски черного хлеба и пара луковиц.

Мать с Поликарпом Семеновичем сидели во главе стола. Мать в белой блузке и с платком на шее, рядом раскрасневшийся от выпитого новоиспеченный муж в белой косоворотке и кепке набекрень, из-под которой торчал чуб. Они вместе со всеми покачивались и тянули песню. Мать погладила проходившего мимо Витю, хотела притянуть его к себе, но он вырвался и пошел в противоположный угол барака, где играли дети. Он раздал всем леденцы, скинул фуфайку, поправил пионерский галстук и сел на кровать.

Наконец песня смолкла, и раздался голос бригадира участка с завода Германа Михайловича. Он поднялся со своего места и, держа перед собой кружку, развернувшись к молодоженам, начал говорить:

— Ну, я что хочу сказать. Война оставила шрамы на теле родины, подкосила сыновей. Домой не вернулись отцы, дети, мужья. Но наша партия, во главе с товарищем Сталиным, — он в этот момент свободной ладонью с небольшим поклоном показал на портрет, висевший над входом, — дала нам, трудовому народу, зарок — заводить семьи и рожать детей. Ведь страна и партия дали нам всё для счастливого будущего: крышу над головой, возможность трудиться, мирное небо, и мы должны вернуть долг Родине во что бы то ни стало. А это значит, наша задача — дать стране новое поколение рабочих и крестьян, которые будут после нас так же работать на благо страны, партии и всего трудового народа. Тебе, Анфиса, выпал ещё один шанс, так сказать. Ты баба ещё молодая, один сын у тебя уже есть, и ещё будут дети, я уверен. А тебе, Никанор, значит, не подкачать и принять, так сказать, эстафету.

Он поднял кружку и громко выкрикнул:

— Как говорится — горько, товарищи!

Все вразнобой закричали «горько, горько», и Витя отвернулся, чтобы не смотреть, как мать целуется с учителем географии. Он считал, что мать совершает предательство по отношению к его отцу, выходя замуж за другого, но он уже начал привыкать к тому, что взрослые мало что понимают в жизни.

Он смотрел, как Борька сделал из материнской шали плащ и бегал по бараку, размахивая деревянной палкой, как саблей, и Лиза бегала за ним с винтовкой наперевес. Они играли в Чапаева — любимую игру детства Вити. Ему тоже хотелось вскочить и радостно бегать с ними, но он понимал, что теперь он уже взрослый для этих игр. Он только сейчас начал осознавать, что быть взрослым — это тяжелый труд.

Снова затянули хором песню, на этот раз: «Вот кто-то с горочки спустился». Витя смотрел на покачивающихся в такт песне людей на лавке и думал о том, что никогда не женится, ведь это так глупо, в этом нет ничего героического. Он боялся, что не будет войны, и он не сможет геройски погибнуть от вражеской пули, как Чапаев или как Павлик Морозов.

Когда песня закончилась, вдруг кто-то вскочил с места и стал петь гимн Советского Союза. Все сразу поднялись и, вытянувшись по струнке, начали хором подпевать. После исполнения гимна снова все уселись и стали поздравлять молодоженов, и постепенно расходиться.

Последним ушёл Шнурков. Он бросился помогать убирать со стола, в итоге упал, споткнувшись о скамейку, и Степаныч вывел его покурить и отправил домой.

— Иди домой, Шнурков, — услышал он голос дяди Лёши, — завтра на завод не проспи.

В классе стояла тишина. Только Валентин Карпович прохаживался вдоль рядов, держа книжку в руках, и громким голосом зачитывал диктант. Ученики сидели за партами и старательно выводили буквы под диктовку учителя.

— Лучи восходящего солнца коснулись башен Кремля… — он сделал паузу, чтобы ученики успели записать сказанное.

— Игорь, пиши слова ровнее, не вылезай из строчки, — обратился учитель к ученику, заглядывая ему в тетрадь, и продолжил, — …и пятиконечные звезды запылали ярким пламенем…

— Ну что ты навалился на парту, Паша, сядь прямо, — поправил он еще одного ученика, — …Красная площадь в это раннее утро была пустынна… только один человек в стране вставал раньше всех…

Он медленно повторил последнее предложение ещё раз.

— Товарищ Сталин задумчиво гулял под стенами Кремля… под стенами Кремля….

— Все записали? — спросил он. Класс молчал.

— Вдруг он почувствовал, как кто-то потянул его за полу шинели… шинели… Товарищ Сталин обернулся и увидел маленького мальчика… «Как тебя зовут?» — спросил он его. «Коля», — ответил мальчик. «А что ты здесь делаешь?» — вновь спросил товарищ Сталин… «Товарищ» с маленькой буквы, Витя. Мальчик Коля специально встал рано утром… чтобы прийти на Красную площадь… «А когда мы всех буржуев победим… не нужно будет ходить в школу?» — спросил Коля… Здесь, Маша, знак вопроса…

— Товарищ Сталин наклонился… поднял мальчика Колю и посадил на руку… «Видишь эти звезды на башнях Кремля?"… „Да“, — ответил мальчик… — Вот когда на всей земле наступит коммунизм… человечество устремится к звёздам… а что нужно для того, чтобы лететь к звёздам?» «Учиться?» — спросил Коля. «Правильно — учиться», — ответил товарищ Сталин. В этот момент в коридоре прозвенел звонок на перемену. Все моментально заёрзали на своих местах.

— Дописываем и сдаём тетради, — громко произнёс Валентин Карпович, предчувствуя скорый исход учеников из класса. Все стали собираться и сдавать тетради учителю, который уселся на своё место.

Витя второпях дописал последнее предложение. Закинул учебник и ручку в ранец и побежал из класса, на ходу положив тетрадь на стол учителя. Следующим уроком должна была быть математика, и он наперегонки с Ваней и Лёнькой побежали до нужного класса. Добежав до двери одновременно, они задержались в дверях, не пуская друг друга и хохоча, затем ворвались в класс и, забросив ранцы на свои места, снова выбежали в коридор.

Кто-то принёс в школу давно спущенный резиновый мяч чёрного цвета, и они начали гонять его по коридору, пиная со всей силы, так как он летел недалеко, давно потеряв упругость и форму. Они втроём носились по коридору, пока не оказались в противоположном конце от их класса, где под потолком висел большой портрет Сталина, а прямо под ним была открыта дверь, ведущая в ещё один класс.

— Спорим, я отсюда попаду в дверь, — воскликнул в пылу игры Ваня. Сдутый мяч лежал по центру коридора. Он разбежался и со всего маху ударил по мячу, и он полетел по совершенно непредсказуемой траектории и врезался в портрет Сталина, висевшего над дверью. Мальчики замерли на месте, открыв рты — портрет в тяжёлой деревянной раме качнулся и, сорвавшись вниз, грохнулся на пол. В этот момент прозвенел звонок, и все дети из коридора кинулись по классам, и только трое мальчишек продолжали стоять как истуканы перед портретом товарища Сталина, лежащего на полу и смотрящего своим пронзительным, но добрым взглядом в потолок школьного коридора.

— Вы почему не на уроке? — спросила проходившая мимо завуч Алевтина Матвеевна, но, увидев портрет, лежащий на полу, и рядом чёрный мяч, всё сразу поняла и строго спросила: — Кто это сделал?

Мальчишки смотрели на неё, хлопали глазами и молчали. Алевтина Матвеевна сквозь зубы прошипела:

— А ну живо марш в кабинет к директору.