Бесплатный фрагмент - Гримуар Безумца

Глава 1: Серебряные

Свет Луны был холодным, как свет звезд на зимнем камне, но для Меридиана он всегда горел внутренним теплом. Особенно здесь, в его личной келье в самом сердце храмового квартала. Воздух пах воском, старым пергаментом и сушёными травами — запах дома, запах веры.

Он поправил серебряную брошь на груди — стилизованный полумесяц, переплетённый с ветвью кипариса, символ Лунного Лика.

Сегодняшний ритуал был важен. Не только для прихожанки, дрожавшей у алтаря — молодой девушки тифлинга с потухшим взглядом, потерявшей ребёнка. Но и для него. Каждое такое действо было напоминанием: его магия — не просто сила. Она — мост. Между болью и утешением. Между этим миром и тихим, мудрым светом его богини.

— Луна видит твою боль, сестра, — его голос, низкий и спокойный, заполнил тишину часовни. — Она не стирает память. Она даёт силу нести её, не ломаясь.

Он протянул руки, и между его ладонями и головой скорбящей матери возникло мягкое, серебристое сияние. Не ослепительное, а умиротворяющее. В нём танцевали пылинки, похожие на звёздную пыль. Женщина задышала глубже, сжатые кулаки разжались. Слёзы текли по её щекам, но теперь это были слёзы облегчения, а не отчаяния.

Ритуал занял не больше четверти часа. Когда сияние рассеялось, женщина поклонилась в ноги.

— Спасибо, достопочтенный жрец. Я… я чувствую, будто камень с души сдвинулся.

— Камень никуда не делся, — мягко сказал Меридиан, помогая ей встать. — Но теперь ты знаешь, что можешь нести его. Иди с миром.

Проводив её взглядом, он вздохнул. Усталость, сладкая и знакомая, лёгкой тяжестью опустилась на плечи. Каждый раз после серьёзного ритуала он чувствовал себя пустым сосудом, который богиня медленно наполняла обратно тишиной и покоем.

Он повернулся к окну, но взгляд его упал не на двор, а на полку с древними фолиантами. На один, в потёртом синем переплёте — «Генеалогия и атрибуты малых лунных ликов». Уголки его губ дрогнули. Неделю назад он готовился к сложной проповеди, листал этот том в поисках цитаты… и наткнулся на страницу, испещрённую не церковными вензелями, а детскими каракулями. Чёрными чернилами, его же пером, но явно не его рукой было выведено: «МЕРИДИАН — ЗАНУДА».

Он тогда рассмеялся так неожиданно и громко, что испуганный послушник заглянул в келью. Этот смех, этот взрыв чистой, бессмысленной радости среди пыльных текстов и восковой серьёзности — вот что было его настоящим алтарём. Не холодный свет Луны, а тёплое, живое солнце Арисы.

Их отношения были… сложной молитвой. Он — жрец из небогатого, но уважаемого рода Лунного Лика. Она — дочь правящего Архонта, наследница престола, к тому же — ученица в вопросах веры.

Их союз видели по-разному: одни — как романтическую поэму, знак примирения старой аристократии и духовной власти. Другие — как опасный прецедент, угрозу хрупкому балансу между Лунным Ликом и практичными, могущественными Колдунами Пепельного Взора.

Меридиан откинул со лба прядь чёрных волос, касаясь основания одного из рогов — короткого, закрученного внутрь, отмеченного ритуальными насечками. Его размышления прервал тихий скрип двери.

— Жрец Меридиан? — в келью заглянул молодой послушник, его глаза блестели от волнения. — Вас требует к себе настоятель. Немедленно. В Большой зал.

Тон не предвещал ничего хорошего. Меридиан кивнул, накинул поверх ритуальных одежд серый дорожный плащ — формальность, но важная. Выходя, он бросил последний взгляд на алтарь с серебряным диском Луны. Дай мне мудрости, — мысленно помолился он. И терпения.

Большой зал храма был полон не светом, а тенями. Высокие витражные окна изображали сцены из мифов Лунного Лика, но солнце падало под таким углом, что окрашивало всё в глубокие, мрачные тона: кроваво-красный, тёмно-синий, густой фиолетовый.

В центре зала, за столом из чёрного дерева, сидели трое: седовласый настоятель Элрон, его лицо было сетью морщин мудрости и усталости; магистр Вейра, глава Гильдии Колдунов, чьи острые, как бритва, черты и холодные глаза выдавали чистокровную дроу; и, к удивлению Меридиана, сам лорд-командующий стражи, могучий тифлинг в латной кирасе.

— Меридиан, подойди, — голос Элрона был сухим, как осенний лист. — У нас неприятные новости.

— Отец, — поклонился Меридиан, чувствуя, как напрягается спина.

— На границе, у Дымящихся руин, пропал караван, — без предисловий начал командующий. — Не просто разграблен. Исчез. Люди, грузы, стражи. Осталось только… впечатление. Как будто их стёрли с холста. Наши соглядатаи Пепельного Взора, — он кивнул в сторону Вейры, — чувствуют остаточные следы… неестественной магии.

Вейра подняла тонкую бровь. Её пальцы, украшенные кольцами с тёмными камнями, барабанили по столу.

— Следы напоминают планарные разрывы. Но слишком… аккуратные. Целенаправленные. Не стихийные. Кто-то экспериментирует с тканями реальности у наших границ. И делает это со знанием дела, доступным лишь посвящённым в высшие тайны. — Её взгляд, тяжёлый и подозрительный, упал на Меридиана. — Твои «Янтарные Часовые», жрец. Твой проект. Он как раз и должен был отслеживать подобные аномалии. Почему мы узнаём об этом постфактум?

Меридиан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх, а ярость. Чистая, холодная ярость учёного, чью работу используют как дубину.

— Проект «Часовых» ослаблен на пятьдесят процентов мощности по приказу Совета, магистр Вейра, как Вам прекрасно известно, — ответил он, стараясь сохранять спокойствие. — Без доступа к кристаллическим матрицам вашей гильдии и разрешения на установку маяков в пограничных зонах он остаётся едва ли чертежом на бумаге. Если бы Совет проявил дальновидность…

— Дальновидность? — перебил Элрон, и в его голосе впервые прозвучала тревога. — Или паранойю? Усиление Лунного Лика на границах многие воспримут как подготовку к экспансии, к новому витку «Очищающих войн». Ты предлагаешь зажечь факел в пороховом погребе, Меридиан.

— Я предлагаю дать нам глаза, чтобы увидеть искру, прежде чем она упадёт в порох! — не выдержал Меридиан. Зал затих. Он сделал глубокий вдох. — Простите, отец. Но факт остаётся фактом: что-то происходит. И мы слепы.

Магистр Вейра медленно улыбнулась. Это была недобрая улыбка.

— Возможно, слепота — не худший удел. Иногда, чтобы увидеть истину, нужно смотреть не глазами жреца, а… другими инструментами. Мои люди уже на месте. Мы разберёмся. А вам, отец Меридиан, — её взгляд стал пронзительным, — я бы рекомендовала сосредоточиться на делах духовных. Политика планарных границ — игра для тех, кто готов платить по её счётам. И счёт всегда выставляется кровью.

Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая. Меридиан сжал кулаки под плащом. Он хотел возразить, крикнуть, что речь идёт о безопасности сотен, тысяч жизней. Но слова застряли в горле. Он был жрецом, а не солдатом. Его оружие — молитва и знание. И здесь, в этой комнате, оно казалось смехотворно беспомощным.

— Тебе поручение, Меридиан, — сказал Элрон, избегая его взгляда. — Принцесса Ариса ждёт тебя в западной библиотеке. У неё… вопросы по теогонии. Будь любезен, удели ей время. О текущих делах мы позаботимся.

Это было откровенное отстранение. Иди играй в учёного с невестой, взрослые решают важные вопросы. Унижение обожгло его, как кислота. Зачем вообще было его сюда приглашать? Он поклонился, коротко и резко, и вышел из зала, не проронив больше ни слова.

Прохладный воздух коридора ударил в лицо. Он остановился, прислонившись к холодной каменной стене, и закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Запах камня, пыли, своей собственной ярости. Спокойствие, Меридиан. Они не понимают. Они боятся. Твоя задача — заставить их увидеть. А для этого нужно быть умнее. Сильнее.

Он выпрямился и направился в сторону библиотеки, но мысли его были далеко. Он видел перед собой не ряды фолиантов, а карту границ империи, усеянную гипотетическими маяками «Часовых». Он видел разрывы, пустоты, где могло случиться что угодно.

Он не знал тогда, насколько он был прав.

И не знал, что первый разрыв уже открылся.

Глава 2: Кукла

Встреча в библиотеке с Арисой была короткой и странной. Она стояла у высокого окна, залитая косым вечерним светом, который делал её серебристые волосы почти невесомыми. На её лице не было обычной живой игры эмоций — только сосредоточенная, холодная маска принцессы, ведущей сложную игру.

— Мери, — сказала она, не оборачиваясь, когда он закрыл тяжёлую дверь. — Они напуганы.

— Не они. Вейра. Элрон боится её, — отозвался Меридиан, приближаясь. — Караван — лишь повод. Они используют его, чтобы похоронить «Часовых». Навсегда.

Ариса наконец повернулась к нему. В её сиреневых глазах была усталость, которую он раньше не замечал.

— Отец болен. Не естественной болезнью. Его травят. Совет раскалывается, как весенний лёд. — Она сделала шаг к нему, понизив голос. — Твой проект был последним, что удерживало равновесие. Шансом для Лика доказать, что мы можем защищать границы без помощи Колдунов. Теперь этого шанса нет.

Меридиан почувствовал, как в горле встаёт ком. Не от страха, а от бессилия.

— Значит, мы просто сдаёмся? Ждём, пока Вейра и её пауки опутают весь город?

— Нет, — её голос стал твёрже. — Мы ищем другой путь. Но тебе, мой дорогой идеалист, нужно быть осторожнее. Ты слишком ярко горишь. А в темноте любой свет привлекает не только друзей. — Она вдруг коснулась его руки, и её пальцы были холодными. — Будь осторожен сегодня. И завтра. И послезавтра. Пока я не разберусь с этим.

Он хотел что-то сказать — возразить, поспорить, — но в её взгляде была такая тревожная нежность, что слова застряли. Вместо этого он просто кивнул.

— Я всегда осторожен.

— Враньё, — она слабо улыбнулась, и на мгновение в её глазах мелькнула прежняя, живая Ариса. — Помнишь, как ты полез в архивные катакомбы за той книгой по древним печатям? Без факела, без карты? И сломал палец о камень?

— Это была необходимая академическая экспедиция, — с достоинством сказал он, но уголки его губ задрожали.

— Экспедиция. Конечно. — Она отпустила его руку. — Иди.

Он вышел из библиотеки с тяжёлым чувством. Её слова висели в воздухе предостережением. Будь осторожен. Но как быть осторожным, когда твой мир медленно рушится?

Ночь в храмовом квартале была не тихой, а напряжённой. Тишину нарушали не крики сов или шелест листьев, а далёкий, мерный шаг патрулей стражи, скрип флюгеров на шпилях и подспудный гул магических генераторов, питающих защитные барьеры района.

Меридиан сидел за простым деревянным столом в своей скромной келье-кабинете. Карта подземелий была развёрнута перед ним, испещрена свежими пометками углём и красными чернилами. Проклятый проект «Янтарных Часовых». Он не мог отпустить его. Это была не просто идея — это была правильная, красивая, элегантная идея. Сеть пассивных сенсоров, питаемых фоновой магией лунного света, способных засечь малейшие искажения в ткани реальности. Предупредить о разрыве до того, как он откроется.

Он нашёл место для испытаний. Заброшенный склеп в северо-восточной части подземной сети, прямо под старым кладбищем лунных жрецов. Идеально. Уединённо, геомагнитные помехи от могильных плит могли даже помочь стабилизировать малый планарный резонатор. Он уже набросал список необходимого: три кварцевых фокусирующих кристалла (можно раздобыть в лаборатории алхимии под благовидным предлогом), серебряная проводящая нить (у него был запас), и главное — ядро. Маленький, нестабилизированный осколок астрального камня.

Вот это было проблемой. Такие вещи строго учтены и хранятся в сейфах под контролем… Гильдии Колдунов.

Меридиан откинулся на спинке стула, потирая переносицу. Значит, придётся искать обходной путь. Может, на чёрном рынке? Рискованно. Или… синтезировать самому? Теоретически возможно, но для этого нужен доступ к реактору с чистым потоком эфирной энергии. Который тоже контролировали Колдуны.

Круг замыкался. Он уставился на пламя свечи, которое колебалось в такт его раздражённому дыханию.

«Ты всегда так. Будто должен всё нести на своих плечах», — вспомнились слова Арисы. Может, она была права? Может, стоит рискнуть и попросить её о помощи? Один её приказ — и доступ к реактору был бы его… Нет. Он с силой тряхнул головой. Нельзя втягивать её в это. Нельзя давать Вейре и другим козырь против неё.

Его размышления прервал тихий, но настойчивый стук в дверь. Не в парадную, а в служебную, что вела прямо в коридор для прислуги. Странно. В такой час…

— Войдите, — сказал Меридиан, насторожённо следя за дверью.

Дверь открылась, и в проёме возникла незнакомая фигура. Это был дроу, одетый в дорогие, но потрёпанные дорожные одежды из тёмно-зелёного бархата. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но Меридиан разглядел острый подбородок и шрам, пересекающий верхнюю губу. Незнакомец держался с неестественной неподвижностью, будто манекен, забытый в позе ожидания.

— Меридиан? — голос был хриплым, будто не использовался долгое время. В нём не было интонации.

— Я. Кто вы и что вам нужно в такой час?

— Меня зовут Гаррик. Я… из дальних земель. Мне нужно передать вам послание. Конфиденциальное. — Он сделал шаг вперёд, и дверь сама собой тихо закрылась за его спиной, без скрипа, без щелчка.

Тревога, острая и холодная, кольнула Меридиана под ложечкой. Он не почувствовал от этого Гаррика ни малейшего отзвука магии Колдунов, ни благоговения простого прихожанина. Была лишь пустота. И запах. Слабый, едва уловимый запах… озона и влажной земли, перегноя и чего-то металлического. Тот самый запах, что витал в воздухе после исчезновения каравана у Дымящихся руин, согласно докладам.

— От кого послание? — спросил Меридиан, медленно поднимаясь со стула. Его рука незаметно легла на край стола, где в ящике лежал ритуальный кинжал.

— От тех, кто разделяет вашу… озабоченность, — сказал Гаррик. Его голос стал монотонным, будто заученным. — Караван был не случаен. Это был сигнал. Проверка границ. Те, кто стоит за этим, уже здесь. В городе. Они ищут слабые места. Ищут тех, чьи амбиции могут… совпасть с их нуждами.

— О чём вы говорите? — Меридиан сделал шаг в сторону, чтобы между ним и незнакомцем оказался стол.

— О твоём проекте, жрец, — внезапно Гаррик перешёл на «ты», и его голос потерял последние признаки индивидуальности. Он стал плоским, механическим. — «Янтарные Часовые». Изящная концепция. Но ты смотришь не туда. Ты хочешь ставить маяки снаружи, чтобы видеть угрозу извне. А что, если угроза уже внутри? Что, если дверь уже приоткрыта, и кто-то просто ждёт удобного момента, чтобы распахнуть её настежь?

Меридиан почувствовал, как кровь стынет в жилах. Это не было пустой болтовней. Это звучало как… как цитата из его собственных черновиков, из его самых сокровенных, никому не показываемых опасений. Мысли, которые он боялся озвучить даже в молитве.

— Кто вы такой? Настоящее имя, — потребовал он, и в его голосе зазвучала сталь, которую он слышал сегодня у Арисы.

Гаррик медленно поднял руки и сбросил капюшон. Меридиан сдержал вздох отвращения. Лицо дроу было бледным, как у покойника, кожа — восковой и слишком гладкой. А глаза… глаза были полностью чёрными, без белка и зрачка. Они отражали пламя свечи двойными точками холодного, мёртвого света.

— Имя не имеет значения. Я — посланец. И предложение. — Губы шевельнулись, но не синхронно со словами, с едва заметным запаздыванием. — Ты ищешь силу, чтобы защитить свой мир? Мы дадим тебе силу. Не жалкие кристаллики и маяки. Прямой доступ к источнику. К самой ткани между мирами. В обмен на… сотрудничество. На твоё уникальное понимание планарной механики и твой доступ к местам силы Лунного Лика.

Это было слишком. Слишком точно, слишком соблазнительно и слишком отвратительно. Меридиан наконец понял. Перед ним был не человек. Это была кукла. Марионетка, чьим разумом завладела какая-то внешняя сила. Возможно, те самые «они», что стёрли караван.

— Вы предлагаете мне предать свою веру и свой народ, — сказал он тихо, и его пальцы нащупали рукоять кинжала в ящике.

— Мы предлагаем эволюцию, — парировала кукла-Гаррик. — Верность — понятие гибкое. Ты верен идее порядка? Или пыльной догме древней богини? Она не поможет тебе, когда врата распахнутся. А мы — поможем. Мы уже здесь.

Незнакомец сделал шаг вперёд. Меридиан рванул ящик стола, выхватывая серебряный кинжал. Лезвие блеснуло в свете свечи.

— Не подходи! Силой Луны, я повелеваю тебя открыть свою истинную суть!

Он вложил в слова всю мощь своей веры, призывая очищающий свет, который должен был разорвать любое очарование, изгнать любого паразита. От его кинжала должно было хлынуть серебряное пламя.

Но ничего не произошло.

Нет, произошло нечто худшее. Серебро кинжала почернело в его руке, будто покрылось мгновенной, ядовитой ржавчиной. По лезвию поползли тонкие, лиловые трещинки, испуская слабое шипение. А из куклы-Гаррика раздался сухой, щелкающий звук, похожий на смех.

— Видишь? Даже ЕЁ инструменты не властны над тем, что пришло. Ты уже в нашей паутине, жрец. Просто ещё не чувствуешь нитей.

И в этот момент Меридиан почувствовал. Не магией, а чистым инстинктом, доставшимся от далёких предков, охотящихся в темноте. Опасность была не спереди. Она была сзади. Он рванулся в сторону, но было поздно.

Из самой тени за его креслом, из пятна черноты, которое он считал просто игрой света, выплыла вторая фигура. Такая же безликая, движущаяся с немыслимой, прерывистой скоростью — она будто кадр за кадром возникала всё ближе, не плавно, а рывками. В её руке был не клинок из металла, а нечто вроде сгустка сгустившейся тьмы, вытянутого в острый, пульсирующий шип.

Меридиан успел лишь повернуть голову. Он увидел пустые глазницы, увидел шип, направленный ему не в сердце, а в основание шеи, чуть ниже левого уха — туда, где по древнейшим, тайным учениям проходила одна из главных магических артерий, лунная нить, связывающая душу с телом и с источником силы.

Ариса, — успела мелькнуть мысль, и с ней всплыл образ той дурацкой записки в книге.

Шип вошёл в плоть.

Боли не было. Был абсолютный, всепоглощающий холод. Холод, который не морозил кожу, а проникал внутрь, в самую суть его существа, в те самые каналы, по которым текли молитвы и сила. Он почувствовал, как что-то рвётся. Не физическая плоть. Что-то тонкое, невидимое, но жизненно важное. Его связь с Луной — тот самый тихий, тёплый свет в глубине души — перерезали одним точным ударом. Это было похоже на то, как если бы внезапно оглохнуть, но не на звуки мира, а на свою собственную душу.

Он не закричал. Воздух вырвался из его лёгких беззвучным стоном. Он рухнул на колени, глядя на свои руки. Пальцы дёргались, пытаясь сложиться в священный знак полумесяца, но они не слушались, будто чужие. В ушах стоял нарастающий белый шум, заглушающий все звуки мира, и сквозь него пробивался лишь сухой щелчок «куклы».

Перед его помутневшим взором фигура Гаррика наклонилась. Чёрные глаза-пустоты смотрели на него без интереса, как учёный смотрит на удавшийся эксперимент.

— Не смерть. Изгнание. Ты слишком ценен, чтобы убивать. Но слишком опасен, чтобы оставлять здесь. Посмотрим, как твоя теория работает на практике… по ту сторону.

Кукла подняла руку. В её ладони замерцал тот же лиловый свет, что был на шипе. Пространство вокруг Меридиана заколебалось. Каменные стены его кельи поплыли, как в сильной жаре, цвета стекали вниз, как акварель. Воздух загудел низкой, невыносимой частотой, от которой задрожали кости. Он увидел, как свеча на столе погасла, но не от ветра — её пламя было всосано в формирующуюся перед ним пустоту, черную дыру в самой реальности.

Из разрыва хлынул туман. Не обычный, серый и влажный. Этот был белым, плотным, безмолвным и абсолютно холодным. Он обрушился на Меридиана волной, обжигая холодом каждую клеточку тела. Он пытался сопротивляться, цепляться сознанием за знакомые образы: смех Арисы, свет алтаря, запах старого пергамента и её духов… Но туман пожирал их одно за другим, стирая, как мел с доски. Холод заполнял пустоту, оставшуюся после разрыва связи. Он становился единственной реальностью.

Последним, что он увидел в своём мире, была дверь его кельи, с силой распахнутая. На пороге, её силуэт вырезанный светом из коридора, стояла Ариса. Её лицо исказил ужас, рот был открыт в беззвучном крике. Она рванулась вперёд, протянув к нему руки — и в её пальцах он мельком увидел что-то блестящее. Маленький серебряный колокольчик, подарок на последнее её рождение. Бессмысленная, трогательная деталь в апокалипсисе.

Их пальцы почти соприкоснулись.

Почти.

Белый туман сомкнулся, как занавес. Зрение пропало. Звук пропал. Ощущение тела пропало. Осталась только всепоглощающая белизна и нарастающий, всезаполняющий гул в немеющей голове. И чувство бесконечного, абсолютного одиночества.

Изгнание свершилось.

Меридиан перестал существовать для своего мира.

А где-то далеко, в зале Совета, магистр Вейра, почувствовав внезапный, резкий всплеск чуждой магии и его мгновенное затухание, позволила себе тонкую, удовлетворённую улыбку. Одной проблемой меньше. Пусть и не так, как планировалось изначально. Теперь можно было сосредоточиться на реальных врагах. Или на тех, кого можно было так назвать.

Но она, как и все, ошиблась. Меридиан не умер. Его не стало здесь.

Его стало там.

В белизне.

Сначала был только шум. Гул, превратившийся в стук. Стук в висках. Стук сердца. Бум. Бум. Бум. Медленный, тяжёлый, как будто сердце билось не в груди, а где-то снаружи, в самой этой белизне.

Затем вернулось ощущение. Не тела — давления. Со всех сторон. Мягкого, упругого, тёплого и влажного. Он лежал на чём-то, что не было ни полом, ни землёй. Он был обёрнут, как в кокон, погребён заживо в чреве чего-то огромного и бессознательного.

Он попытался пошевелиться. Его конечности с трудом подчинялись, будто плыли в густом мёде. Он замахал руками, пытаясь разорвать пелену. Материя поддавалась, пружинила, но не рвалась. Она впускала его руки на пядь, а затем смыкалась вновь, ласково и неотвратимо.

Паника, острая и животная, сжала его горло. Он закричал. И наконец услышал себя — приглушённый, будто из-под толстого слоя ваты, собственный голос, полный чистого, незнакомого ужаса.

Где я? АРИСА!

Слепо, отчаянно, он пополз. На ощупь. Всё вокруг было одинаковым: мягкое, тёплое, безликое, бесконечное. Он полз, задыхаясь в этой упругой белизне, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое и гладкое.

Кость. Длинная, тонкая, явно нечеловеческая, со странными суставными головками. Он отдернул руку, будто обжёгся. Пополз в другую сторону. Ещё кость. И ещё. Целый каркас какого-то существа, полупоглощённый той же белой субстанцией, будто это место медленно переваривало его.

Я в утробе какого-то существа. Или в его желудке.

Мысль была настолько чудовищной, что на мгновение парализовала. Потом инстинкт выживания, глухой и слепой, заставил его двигаться дальше. Он не знал, сколько полз — минуты, часы, дни? — пока белизна не стала редеть. Она расступилась перед ним, как завеса, неохотно, с влажным чмокающим звуком, и он выкатился на твёрдую, холодную и шершавую поверхность.

Камень.

Он лежал, раскинувшись, глохая воздух, который был холодным, влажным и пах пылью, плесенью, озоном после бури и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным. Он был в пещере. Стены её уходили вверх, теряясь в клубящемся тумане, который свисал с потолка, как гигантские мохнатые лёгкие, мерно пульсируя. Света не было. Но была свежесть — тусклая, серая, вечная, как предрассветные сумерки в мире, где рассвета не бывает.

Он попытался встать. Ноги подкосились. Он упал, ударившись коленом о камень. Боль была острой, реальной, ясной. Это было… хорошо. Это означало, что у него ещё есть тело. Что он ещё здесь, в каком-то «здесь».

И тут он услышал шаги.

Медленные, тяжёлые, скребущие по камню, будто что-то волокли. Он поднял голову, вытирая кровь с разбитого колена.

У стены пещеры, на обломке скалы, стоял старик. Одетый в лохмотья когда-то богатой одежды — вышитый золотом камзол, теперь истлевший и покрытый плесенью. Его лицо было покрыто морщинами, глубокими, как ущелья, а седые, спутанные волосы падали на плечи. Но его глаза… они были ясными. Спокойными. И невероятно, бездонно усталыми, как у человека, который видел слишком много циклов мира.

Старик смотрел на него, не двигаясь. Потом его губы, потрескавшиеся и бледные, разомкнулись.

— Выбрался из Плоти, — сказал он. Голос был низким, бархатным, и звучал так, будто не использовался веками, скрипел на первых словах. — Редко кто выходит целым. Поздравляю. Или соболезную. Ещё не решил.

Меридиан попытался что-то сказать, спросить, закричать, но из его горла вырвался лишь хрип, клокочущий звук.

— Не торопись, — сказал старик, и в его усталом взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, но усталую, выдохшуюся. — Голос вернётся. Как и чувства. Все, кроме, пожалуй, чувства направления. Его здесь ни у кого нет.

— Где… — наконец выдавил из себя Меридиан, и слово сорвалось, хлопнув по сырому воздуху. — Что это за место?

Старик покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то — то ли той самой горькой иронии, то ли воспоминания о той же боли, что сейчас грызла Меридиана.

— Место не имеет имени. Ты можешь называть его Чистилищем, Преддверием, Туманными Землями. Суть не меняется. — Он помолчал, глядя куда-то в туман над головой Меридиана, будто видел там что-то невидимое для новичка. — Это место для… недобитков. Для тех, чья смерть не была чистой. Для душ, сорвавшихся с крючка в самый последний миг. Или для тех, кого выдернули силой, как тебя.

Он снова посмотрел на Меридиана, и теперь в его взгляде была уже чистая, неразбавленная горечь знающего.

— А меня зовут Барден. Когда-то очень, очень давно я был правителем. Где-то. Теперь я просто… наблюдатель. И, судя по всему, — он вздохнул, — твой проводник в этот первый, самый страшный день. Добро пожаловать в конец всего, жрец. Постарайся не сойти с ума слишком быстро. Это здесь надоедает.

Глава 3: Деревня без названия

Боль была якорем. Меридиан цеплялся за неё, пока Барден вёл его по лабиринту пещер и каменных гротов. Каждый шаг отдавался огнём в колене, ушибленном при падении, и леденящей ломотой в том месте на шее, куда вошёл шип. Он шёл, почти не видя путь, сосредоточившись на спине впереди идущего старика, на его лохмотьях, не шелестевших даже на ходу.

Туман здесь был другим. Не белой, непроницаемой стеной «Плоти», а живой, дышащей субстанцией. Он клубился в проходах, цеплялся за выступы скал холодными, влажными прядями, скрывая то, что было дальше двух шагов. Иногда под ногами хлюпала вода — тёплая, маслянистая, отдававшая серой и чем-то металлическим. Иногда они пересекали поля странных грибов, пульсирующих мягким, призрачным светом: лиловым, ядовито-зелёным, тускло-голубым. Этот свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его бездонность, отбрасывая уродливые, пляшущие тени.

— Не трогай их, — предупредил Барден, не оборачиваясь, когда Меридиан потянулся к огромному, похожему на раскрытый зев, синему грибу. — Свет привлекает не только нас. И вкус у них… обманчив. Не смертелен, но мысли сделает вязкими, как эта жижа под ногами.

«Нас». Меридиан огляделся, впервые замечая их. Неясные силуэты, мелькающие в глубине тумана. Не один, как в первой пещере, а множество. Они не приближались. Они наблюдали. Чувство было таким же отчётливым, как взгляд хищника из зарослей. Туманники. Так их назвал Барден.

— Почему они не нападают? — прошептал Меридиан, чувствуя, как каждая мышца спины напряглась до боли.

— Потому что нас двое. Потому что эти — слабы. И потому что я здесь, — ответил Барден с той же усталой прямотой. — Они чувствуют… возраст. Новичка, полного страха и свежей боли, они разорвут. Старую душу, в которой почти не осталось ничего, что можно было бы съесть, кроме скуки… побаиваются. Пока.

«Съесть». Меридиан сглотнул. Его рука инстинктивно потянулась к шее, к месту укола. Что они едят?

— Не думай об этом, — сказал Барден, словно прочитав его мысли. — Думай о том, чтобы идти. Первое правило выживания здесь: движение — жизнь. Остановка — это либо сдача, либо приглашение.

Через некоторое время характер пещеры начал меняться. Стены каньона, по которому они шли, покрылись странными, похожими на лишайник наростами, испускавшими тусклое, желтоватое свечение. Барден остановился, с силой отломил кусок. Внутри ткань оказалась сочной и мясистой.

— Солнечный мох, — пояснил он, протягивая кусок Меридиану. — Не вкусно, но питательно. Растёт только там, где камень пропитан особой влагой. Его собирают.

Он говорил «собирают», а не «едят». Как будто речь шла о сельском хозяйстве, а не о выживании в аду.

Наконец стены расступились, открыв огромный, полузакрытый сводчатый проём. И здесь, впервые, Меридиан увидел признаки не просто присутствия, а сопротивления.

Перед входом в гигантскую пещеру горели огни. Не призрачное свечение грибов, а языки пламени в железных жаровнях, чадящих чёрным, едким дымом. И была стена. Грубая, уродливая, собранная из всего, что только можно было найти: обломков скал, ржавых металлических пластин, костей невообразимых размеров, скреплённых чем-то, похожим на застывшую смолу. В стене была дверь — тяжёлое, скрипучее сооружение из переплетённых, почерневших от времени рёбер и прутьев.

И у этой двери стояла стража.

Это была женщина-дворф. Но не такая, каких знал Меридиан — коренастых, крепких, с огнём жизни в глазах. Эта была худа, как щепка, её некогда могучая фигура высохла и согнулась. Её борода, когда-то гордость рода, была спутана в жгуты, местами вырвана клочьями. Она опиралась на копьё, наконечник которого был сделан из длинного, заточенного осколка чёрного, непрозрачного кристалла. Но когда она повернула голову, и свет огня упал на её лицо, Меридиан увидел не безумие. Он увидел яростную, выжженную дотла решимость. Глаза, впавшие в орбиты, горели холодным, параноидальным светом.

— Стой, — её голос был хриплым, как скрип несмазанных шестерён. — Кто идёт?

— Барден, — отозвался старик. — И новый. Ещё не совсем безумец.

Дворфийка медленно обвела Меридиана взглядом с ног до головы, задержавшись на его рогах, на потрёпанных, но всё ещё узнаваемых одеждах жреца, на бледной, покрытой холодным потом коже.

— Ещё один колдун, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало отвращение. — Прекрасно. Как раз не хватало того, кто будет бубнить заклинания и привлекать всякую… — она не закончила, плюнув густой, тёмной слюной в пыль у своих ног. — Ладно. Проходи. Но если твои молитвы вызовут хоть одну тварь к нашим стенам, я сама выкину тебя обратно в Туман. Меня зовут Фриньольда. Запомни это. И запомни моё слово.

Она грубо толкнула тяжёлую дверь плечом. Скрип разорвал тишину. Меридиан шагнул внутрь, и его охватил шок.

Деревня без названия не была поселением. Это была раковая опухоль цивилизации, вцепившаяся когтями в скалу. Лачуги, нагромождённые друг на друга, были слеплены из всего: обломков кораблей с незнакомыми очертаниями, натянутых на каркасы кож, высушенных и сшитых гигантских внутренностей, пластин хитинового панциря, выдолбленных черепов существ, которых он не мог опознать. Узкие, грязные проходы-улицы вились между этими уродливыми строениями, наполняя воздух гремучей смесью запахов: дыма, варёного мяса неизвестного происхождения, гниющих отходов, пота, страха и глухого, всепроникающего отчаяния.

Но было и другое. На склонах внутренней пещеры, у самой стены, он увидел террасы. Узкие полоски чего-то, напоминающего почву, освещённые тусклыми, синеватыми кристаллами, вкопанными в землю. Там росли чахлые, бледные побеги, похожие на папоротники, и ползали жирные, слепые черви размером с руку.

— Фермы, — сказал Барден, следуя за его взглядом. — Черви — главный источник белка. Растут на грибном компосте и мхе. Не спрашивай, из чего делают компост.

И повсюду были они. Выжившие. Люди, эльфы, дворфы, тифлинги… и те, кого уже нельзя было отнести ни к одной расе. Существа с лишними конечностями, с кожей, покрытой чешуёй или наростами, с пустыми глазницами или, наоборот, с слишком большим количеством глаз. Они сидели у огней, что-то чинили, что-то жевали, молча смотрели в стену или в пространство перед собой. Их объединяло одно: взгляд. Взгляд загнанного, избитого зверя, который уже пережил худшее и теперь просто существует, механически цепляясь за каждый следующий вдох.

— Не жди от них гостеприимства, — сказал Барден, ведя его к центру лагеря, в горнило этого хаоса. — Каждый здесь — сам за себя. Но есть негласные правила. Делиться водой. Не воровать еду у других. И самое главное — никогда не открывать ворота ночью, что бы ты ни слышал снаружи. Ночь здесь принадлежит другим.

Они вышли на небольшую, относительно чистую площадку. И здесь царил иной хаос — хаос целенаправленного безумия. Это была мастерская. Вернее, то, во что превратилась мастерская, попав в руки гения на грани помешательства. Повсюду валялись шестерни, стеклянные колбы с дымящейся жидкостью, куски плоти туманников в солевых растворах, чертежи, начертанные прямо на камне углём. И в центре этого инфернального беспорядка, с раскаленным куском странного металла в механической руке (вторая рука ниже локтя была заменена на грубый, но функциональный протез с тремя разными захватами), стояла Баллистра. Она что-то приваривала к каркасу огромного, многоногого механизма, напоминающего стального паука, и её лицо, покрытое татуировками-чертежами и сажей, было искажено гримасой сосредоточенной ярости.

— Барден! — крикнула она, не отрывая взгляда от шва. — Притащил новичка? Мужчина? Женщина? Чем дышит? Мозги на месте или уже протухли?

— Жрец. С целой головой. Пока что, — ответил Барден, останавливаясь на почтительном расстоянии от летящих искр.

— Жрец? — Баллистра наконец подняла голову. Её глаза, цвета старой, закалённой стали, оценивающе пробежали по Меридиану. — Хм. Рога. Значит, не человек, хоть и похож. Одежды… качественные, магические нити. Значит, не нищий. Глаза… полны ужаса и вопросов. Значит, ещё не сдался. — Она кивнула, будто поставила диагноз. — Ты будешь полезен. Если, конечно, не начнёшь проповедовать. Здесь боги не ходят. Или ходят, но они — часть этого Тумана. А значит с ними лучше не встречаться.

— Я… не буду проповедовать, — хрипло сказал Меридиан. Голос всё ещё подводил его. — Моя богиня… она не слышит меня здесь.

В глазах Баллистры мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

— Разумное начало. Значит, можешь учиться. Видишь это? — она ткнула протезом-захватом в паучий каркас. — Сигнальная башня. Должна стрелять сгустками сконденсированного света. Приманивает туманников, как мотыльков на огонь, и жарит их. Теория гладкая. Практика… — она пнула конструкцию, та звякнула жалобно. — Не хватает стабильного источника энергии. Молитвы не предлагать.

В этот момент с другой стороны площади раздался звук — не крик, а низкое, предупреждающее рычание. Меридиан обернулся.

Через площадь, расталкивая толпу, проходил драконорождённый. Его чешуя, в сером свете пещеры, отливала тусклым серебром, покрытым царапинами и сколами. Он был огромен, широк в плечах, и каждый его шаг отдавался глухим стуком. За ним, почти растворяясь в его тени, шла… девушка.

Тифлинг. Но такая, какой Меридиан никогда не видел. Её кожа не была однородной. Она была пятнистой, как у ящерицы или дикой кошки — участки багровой, индиговой и пепельной кожи сливались в хаотичный, болезненно-красивый узор. Один из её изящных рогов был сломан пополам. Из-под рваной, грубой рубашки виднелись шрамы — не боевые, а хирургические, ровные, аккуратные, будто её кто-то вскрывал и сшивал обратно. Её глаза, золотисто-змеиные, метались по сторонам, полные такого животного, первобытного страха, что смотреть на неё было больно.

И в её руках, прижатых к груди, она несла что-то. Не оружие, не еду. Маленький, кривой обломок прозрачного кристалла, внутри которого мерцала тусклая, розоватая искорка. Она смотрела на него так, как будто это была единственная драгоценность в мире.

Драконорождённый вёл её к одной из более крепких лачуг, когда из-за угла вывалился на вид пьяный, опустившийся человек с пустыми, мутными глазами.

— Смотри-ка! Снова этот зверёк в нашем зверинце! — он захихикал, протягивая грязную руку, чтобы дотронуться до её пятнистой кожи.

Драконорождённый, которого Барден представил как Аскезана, даже не обернулся. Он просто двинул локтем назад. Удар был сокрушительным, точным и безжалостным. Человек отлетел в ближайшую стену, ударился головой и затих. Аскезан даже не замедлил шаг. Он провёл девушку внутрь лачуги и хлопнул дверью, отгородив её от мира.

— Кто это? — выдохнул Меридиан, не в силах отвести взгляд от закрытой двери.

— Кара, — ответил Барден, и в его голосе прозвучала нота чего-то, что могло быть сожалением или предостережением. — Прибыла не так давно. Тифлинг, да, но… не простой. Искусственная. Выведенная. Она не помнит, кем и зачем. Её магия… если это можно так назвать… хаотична. Неуправляема. Как и она сама. Аскезан за неё вписался с первого дня — считает её своим щитом. Говорит, чувствует в ней родственную душу дракона — такую же израненную, изгнанную и непонятую.

— А что у неё в руках? — спросил Меридиан.

— Хлам. Обломок. Нашла где-то. Зовёт его «неспящим цветком». Иногда шепчет ему что-то. — Барден пожал плечами. — У каждого здесь есть свой способ не сойти с ума окончательно. У неё — этот камешек.

Меридиан не мог отвести глаз. В этом месте всеобщего уродства и потери она казалась самым ярким, самым неправильным существом. Искусственная. Выведенная. Словно эхо чьих-то чудовищных экспериментов, выброшенное сюда, как отходы. И её «цветок» — такой же жалкий и ненужный, как и всё здесь.

— А тот? — кивнул он в сторону другой фигуры, сидевшей неподвижно на камне у самого дальнего края площади, у самого края света от костров. Человек в потрёпанных, но некогда великолепных латах, с гербом, стёршимся до неузнаваемости. Он не двигался. Он просто смотрел в туман за стеной, и его спина, прямая, как клинок, казалось, была единственной твёрдой вещью во всём этом аду.

— Мордекайзер, — сказал Барден тише. — Был паладином. Его бог для него здесь тоже умер. Или отвернулся. Он всё ещё ищет, кому служить. Пока служит этой стене. И своей чести, какой она у него осталась. Опасный союзник. Опаснее многих врагов, потому что его моральный компас сломан, но стрелка всё ещё дёргается. И когда она указывает на тебя… лучше не стоять на пути.

Баллистра, вернувшись к своему пауку, бросила через плечо:

— Вот и вся наша счастливая семья, новичок. Добро пожаловать в ад, где нет ни дьявола, ни надежды. Только мы, туман и медленное гниение. Если хочешь есть — работай. Если хочешь выжить — забудь, кем ты был.

Меридиан стоял посреди площади, слушая скрежет инструментов Баллистры, тихий, бессмысленный напев слепого эльфа где-то в переулке и далёкий, тоскливый вой ветра, завывающего в расщелинах за стеной.

Он посмотрел на свои руки. Руки жреца, которые только вчера излучали целительный свет. Теперь они были просто грязными, дрожащими конечностями. Он посмотрел на дверь, за которой скрывалась испуганная, чужая тифлинг с её жалким «цветком». Он посмотрел на неподвижную, статую-подобную спину Мордекайзера.

Забудь, кто ты был.

Его мир рухнул. Его вера молчала, заглушенная этим всепроникающим гулом Тумана. Но внутри, под слоем ужаса и отчаяния, тлела одна-единственная, раскалённая докрасна точка. Желание вернуться. К Арисе. К солнцу, пусть и бледному. К запаху книг и ладана. К её смеху. К её прикосновению, которое он так и не почувствовал в последний миг.

Это желание было не мечтой. Оно было пунктом назначения. Единственным светом в абсолютной тьме.

Он медленно разжал кулаки. Поднял голову. Взгляд его, ещё полный шока, начал фокусироваться. Он окинул взглядом лагерь, его жалкие defenses, его обитателей — не как собрание несчастных, а как ресурс. Как переменные в уравнении, которое ему предстояло решить.

Он не забудет. Он найдёт способ. Любой способ.

Барден наблюдал за ним. Он видел, как меняется взгляд новичка. От животного страха — к осознанию, от осознания — к холодной, расчётливой решимости. Старик вздохнул, и в его древних, усталых глазах отразилась бездна печали. Он видел это слишком много раз. Первый шаг к спасению всегда выглядел именно так.

— Пойдём, — сказал он, подходя к Меридиану. — Покажу, где можно спать. Завтра начнётся твоя новая жизнь. Если, конечно, ночь не заберёт её раньше.

Он повёл его вглубь лабиринта лачуг, оставляя позади гул мастерской, пристальные взгляды обитателей и давящую тишину.

Глава 4: Сады и тени

Первые «дни» в Деревне проходили не по солнцу, а по сменам дежурств на стене. Цикл состоял из бодрствования, работы, смутной попытки сна и снова дежурства. Меридиан быстро выучил расписание, ощущая его на собственной шкуре.

Смена Баллистры была самым шумным временем: стук металла, шипение пара, едкие проклятия и вспышки алхимического пламени из её мастерской.

Смена Аскезана проходила в почти звериной тишине, нарушаемой лишь низким, предупредительным рычанием драконорождённого при каждом подозрительном шорохе из-за стены.

Смена Мордекайзера была самой жуткой — абсолютная, леденящая неподвижность. Паладин стоял, как изваяние, и казалось, даже туманники боялись нарушить его сосредоточенность, эту тихую войну с собственным отчаянием.

О смене Бардена было нечего сказать. Она была, по-своему, умиротворяющей.