Бесплатный фрагмент - Сахарные туфельки

Аландр де Маргон

Сахарные туфельки, Граваль
или всё
вокруг круглого стола, удивительные и невероятные приключения
короля Артура
и 
славных
его рыцарей
хроника в 12 историях
со 
старофранцузской
рукописи — А.Г.

И перед залом потрясенным

Возник на бархате зеленом

Светлейших радостей исток,

Он же и корень, он и росток.

Райский дар, преизбыток земного блаженства,

Воплощенье совершенства,

Вожделеннейший камень Грааль…

Вольфрам фон Эшенбах

К читателю

Любезный и благосклонный читатель,

коли уж ты заглянул на сии страницы, то, пожалуй, не худо б было тебе и узнать необычайнейшую историю их появления, коя тебя, возможно, удивит, а то и позабавит.

Надобно заметить, что книги, как и все вещи в сем забавном мире, имеют свои рождения, судьбы и при- и зло-ключения. Иные бывает просто сваливаются с небес, иные и в правду кем-то сочиняются, а иные вдруг где-то совсем случайно находятся, что, может быть, вовсе не случайно.

То есть, манускрипты эти еще когда-то давным давно, как к примеру, известные кумранские свитки, появились на свет Божий, но до поры до времени никак себя не проявляли, а просто лежали в каких-нибудь укромных уголках земных так, будто их и не бывало вовсе.

Но вот однажды они по каким-то неясным и непонятным причинам или даже и вовсе безо всяких причин, являются вдруг нежданно взору изумленной публики: так же, как вдруг, казалось бы ниоткуда, возникают новые звезды, планеты и вообще все новое, что неведомо откуда и берется.

Отчасти похожую судьбу имеет и это древнейшее литературное творенье, случайно найденное в бочке. Да, да не удивляйтесь именно в обыкновенной бочке, Бог весть сколько столетий, носимой волнами верно уж всех земных морей и океанов.

Стоит тут, пожалуй, углубиться и в детали сего явленья. Дед мой Василий Иваныч, не Чапаев, понятно, а Жуков, гуляя однажды летом по пустынным, песчаным брегам Финского залива и размышляя большей частью ни о чём, чем о чем-то, ибо отдыхая в летние времена на даче в Ольгино старался не отягощать себя ни излишними занятиями, ни мыслями.

И хотя он внутренне вполне расслабился и ничем особенно не отягощался, но однако внимание его все же привлек некий качавшийся в прибрежных волнах предмет, как оказалось бывший почерневшей от долгих скитаний по многим водам совершенно замшелой бочкой — невесть уж какими ветрами занесенной в наши удаленные от мирских бурь края.

Любопытствуя, не сокрыто ли в бочке каких-либо сокровищ, ибо по натуре своей будучи пытливым искателем, дед мой поспешил приблизиться к берегу, но и бочка, к его удивленью, словно тоже подгоняемая любопытством устремилась туда же. И вот по какой-то странной прихоти случая или же иного неведомого природного явленья и встретились в одной точке — дед мой и бочка.

Тут уж деду ничего иного и не оставалось, как сдвинуть тяжелую дубовую крышку и глянуть, — что же таится внутри сего заморского гостя?

Князя Гвидона там, конечно, не оказалось, да и никаких иных сказочных персон: ни колдунов, ни фей, ни гномов, ни иных таинственных, запредельных существ, но зато на самом дне бочки покоился обернутый в пестрые тряпицы весьма древнего вида фолиант.

Глядя на эти повлажневшие рукописные листы, писанные замысловатою средневековой вязью, дед сперва остолбенел от удивленья, но уже минутой позже, влекомый духом познанья, уже мчался домой крепко держа подмышкой редкостную находку, порадовавшею бы душу всякого антиквария.

Заперевшись на чердаке, где накопилось всякой всячины еще со времен царя гороха, дед вооружившись лупою и хорошенько рассмотрев манускрипт, решил, что это не иначе как старофранцузское изделие, что явствовало и из имени автора на заглавном листе рукописи: Аландре де Маргон. Углубившись в пожелтевшие от времени и от соседства вод порядком покоробленные листы дед решил: отчасти внутренним чутьем, отчасти по рисункам украшавшим поля страниц, что манускрипт содержит истории о короле бриттов Артуре и славных его рыцарях круглого стола.

Тогда же и задался он благородной целью перевести это, посланное скорее уж водами морей, нежели небесами творенье, на язык ведомый всякому жителю обширных наших российских пространств и взялся уже за увесистый французско-русский словарь, но тут… уж поверь мне, любезный читатель, тут-то и случилось кажется уж и вовсе невозможное и невероятное.

Кто бы мог подумать, что подобные явления существуют в природе, а дед мой и подавно — ибо был воспитан в строго атеистских воззреньях и верил только в торжество эволюции, но только против всех здравых смыслов и незыблемых законов материализма книга сия оказалась явно волшебной.

Да, да именно волшебной! И как видно под влиянием мыслей моего деда совершенным образом преобразила вдруг свои готические строчки в привычную кириллицу, от чего все прежде написанное явилось изложено простым и понятным русским языком.

Дивясь и cомнeвaясь, не обман ли это зренья и прочих органов чувств, и боясь, как бы чудесное видение это вдруг как-нибудь не исчезло, дед стал поспешно переписывать текст рукописи в тетрадку, исписав их разом, пожалуй, не одну дюжину! И писал таким образом, по его рассказам может целую неделю без перерыва, толком не евши и не пивши. И едва было дошел он до последней строчки и точки, как древняя эта книга, как-то сама собой вдруг, игнорируя все известные природные и научные законы, растворилась в окружающих пространствах, словно сахар в стакане чая.

Говорят, что во сне бывает еще и не такое приключается, но о том не берусь судить, поскольку не ведаю истинных причин возникновений и исчезновений вещей, ведь откуда все изначально берется и куда в конце концов девается — и по сей день все еще неразрешимая загадка и для всего ученого мира.

Только вот если б все случилось и действительно во сне и во сне бы только и писалось, то во сне бы, верно уж, и осталось, ведь никому еще не удавалось вынести с собой из мира снов хотя бы и самую малую незначительность, даже крохотную песчинку не говоря уже о целой стопке тетрадей!

Дед мой долго хранил тетрадки эти на чердаке среди всякого прочего старого хлама, никому их однако не показывая, опасаясь не столько едких насмешек, сколько подозрений в повреждении ума, а впоследствии завещал их внуку своему, то есть покорному вашему слуге.

Не имея, однако, корыстного желания для себя одного лишь хранить, да и возможности по достоинству оценить древний сей памятник славных веков минувших, и держать его под спудом мелкого вещелюбия, в наши более чем просвещенные времена, с радостью представляю его на суд любознательного читателя.

Пусть это не Томас Мэлори, не Робер де Борон, не Кретьен де Труа да и не Сервантес, но в природе и всякая малая вещь может, равно как и великая, иметь свои ценность и значение.

Ведь не будь незримых глазу молекул из чего б и составлялись тогда горы, леса небеса да и весь наш зримый, переполненный всякими чудесами мир?

Но пусть читатель лучше своим собственным оком пробежит и оценит эти страницы — отчасти грустные, отчасти смешные, собственно, как и все наше существованье в этом всегда загадочном, прекрасном, но отчасти и опасном и коварном мире.

Не кори, приятель читатель, коли повествованье чем-то тебе вдруг не потрафилось, а коли оказалось оно тебе и вовсе негодным, то возьми-ка, пожалуй, да и сочини сам нечто более путное.

Желающий всем всех благ

Издатель

Скалтур

Король Скалтур, как сказывают, был сперва просто обыкновенный сельский житель и звали его вроде — то ли Болтур, то ли Балагур. А как вынул он однажды из скалы меч, то и стал тут же сразу прозываться Скалтуром. И только после уж получился из Скалтура — Халтур, а из Халтура — Алтур, а уж из того стал, наконец, и самый Артур, хотя это по сути и все едино — и один и тот же самый человек. Так что останемся для начала при Скалтуре.

Никто и не думал, что он когда-нибудь угодит в короли, ведь все знали его, вроде, как вдоль и поперек облупленного и как казалось, ни к чему особенному не способного. Да он и сам-то ни к чему такому выдающему не устремлялся, а жил себе, как обыкновенно живут насекомые или растения, то есть как придется, не размышляя и не особенно чем-то себя утомляя. Шибко высоко не взлетал, но и слишком низко не опускался: словом — не то, чтобы птицей в выси воспарял, но и букахой по полу не ползал. Ну, а как однажды вконец обеднел, то и решил отправиться в стольный город Ладонь — поискать счастья, а более того и просто чего-нибудь съестного.

Шел он леском да степцой и не заметил даже, как угодил в сплошной каменный лес. Кругом одни глыбы ввысь повыперлись неведомо какой силой вдруг в кружок составленные, а кроме того никаких иных природных разновидностей.

Торчат диковинные глыбины эти непонятно и зачем, верно, чтобы путников озадачивать, так что разве только дивиться таким созданьям натуры и возможно. Вот и продивился Скалтур почти целый божий день и устал под конец и дивиться, да и голод его от дивлений этих и того пуще одолел, а питаний кругом ровно чистый нуль, одни тебе сплошные несъедобные изделия. Сел он на камушек, словно бы как на пенек: «А вздремну-ка лучше, думает, может во сне скорей какое съестное перепадет».

А во сне ему отец, да дед, да иные родственники ближние и дальние из миров запредельных-параллельных явились да и говорят:

«Не робей, паря, дерзай знай шибче! Тебе планида вскоре счастливая выпадет, так что уж давай не зевай! Ты в короне скоро ходить будешь, а мы сверху с небес на тебя поглядывать, да радоваться станем. А теперь — покедова: гуд бай, гуд бой!»

Но потом вдруг вся видимость в мире грез испортилась, полосы да пятна пошли и звук нудный, заунывный, совсем как в телевизоре, ежели он без антенны, заскучал тут Скалтур да и проснулся.

Глянул, а из камня штуковина торчит какая-то, будто воткнул ее кто в щелку специально или же она сама собой из камня как-то непонятно даже и как вылезла.

Выдернул он штуковинку из щели, а там надпись хитрою витою руною начеканена: «Меч складенец, кто достанет — тот молодец». Особенным грамотеем Скалтур отродясь не бывывал: ему без особых разниц было, что буквы, что морщины на лбу, все одно как медведю расписание поездов, потому и значенья никакого особого в надписи той не уловил.

А на штуковине этой самой еще и кнопочка с узорцем треугольчатым имелась, а для чего она, того не сказано: всяк, мол, сам догадывайся. И как-то уж так оно само вышло, то ли пальцы нечаянно на кнопку эту наткнулись, то ли она на них, только от встречи этой нечаянной вдруг луч яркий острым лезвием вытянулся и принялся камни сечь да крушить в мелкую труху.

Дивясь на такое явленье ткнул Скалтур в изумленьи кнопку пальцем в другой раз и пропал луч. Нажал любопытствуя еще и опять яркий луч высунулся и пошел камни дробить. Надавил на кнопку снова и луч, как по приказу, в штуковине непонятной скрылся.

— Ну, с эдаким-то хозяйством не пропадешь, думает, эдакая-то снасть и любую силу в момент пересилит!

И пошагал скоренькой походкой дальше, в славный город англинский Ладонь. Но только было к близлежащему лесочку приблизился, как оттуда из чащи навстречу ему лихие местные разбойнички, как горох из стручка, высыпали.

— Отдавай, — говорят, — скорей чего у тебя там такого ценного драгоценного имеется, а нето всю душу тебе враз из пуза выпустим!

Скалтур долгие беседы с ними разводить не стал, а нажал скорей кнопочку заветную, неприметную и пошел тут меч-складенец сам собой по хребтам да бокам разбойничьим прохаживаться. Застонали тут в голос разбойнички:

— Ой, ой! Уйми ты свою процедуру, говорят, мы к такой обработке, отнюдь, не привычные, видим крутость твою и уважаем, а ежли пожелашь будь у нас хучь даже и атаманом.

— Нет, — Скалтур говорит, — не уйму покуда, жельмены, вы мне мне стол полный снедью не представите. Потому оченно уж я нонче проголодавшись буду.

Накрыли разбойники стол скорым манером да снеди всякой затейливой из закромов своих разбойничьих представили: «Питайтесь, мол, на здоровье, Ваше графско-герцогское высочество, токмо нас почем зря не требушайте».

Наелся Скалтур, так что дальше уж некуда, запил это дело винцом да пивцом для задушевных настроений и говорит:

— Хорошо с вами, господа разбойнички, да мне уж и в путь дальнейший пора, судьба меня вдаль торопит. А представьте-ка мне лучше коня, чтоб добрая память про вас шибче сохранилась.

Представили ему разбойники и коня, куда ж тут денешься против силы эдакой непонятной и помчал себе Скалтур рысцой да галопом по задуманному фортуной направлению.

Приехал он в город Ладонь, а там народ совсем грустный да вялый будто уж месяц другой некормленый.

— Чего вы такие невеселые, будто, дерьма налопались? — Скалтур спрашивает.

— Да не с чего веселиться-то, — отвечают, — были у нас и король и королева да охмурил их карлик, чародей носатый, Хнут по прозванию. В хоромы к ним влез хитростью, ровно червяк в яблоко, да и опоил их зельем колдовским зеленым. Стали они с тех пор бессловесны, словно трава или огурцы. А принцессу Зануду хочет карла подлая взять в жены силком и уж и корону предварительно носит, будто он и в самом деле король.

Пошел Скалтур во дворец посмотреть на карлу этого, что это за гусь такой будет. Но еще и до дверей не дошел, а в воротах уж и карлик этот самый стоит прохлаждается, носом в землю упирается и мысли у всякого прохожего вынюхивает.

— Чё, надо? — говорит, — Знаю ведь зачем, морда твоя бездельная, сюда заявился! Да только валяй-ка, бродяга, лутше скорей отселева покуда тебе щетину из хребта не повыдергали!

Другой бы тут затосковал, да и прочь немедля потопал, а Скалтур мужик, однако, настырный, достал складенец свой из котомки и хотел уж кнопочку чудесную надавить, чтоб нахальство дальнейшее карликовское на корню урезонить, да тут карла ловко так к нему подластился и через нос нежным женским воркующим голоском околдовывать начал.

— Ой, какая вещичка-то интересная, — говорит, — нукась-ка, дай-кось посмотрю, полюбуюсь, полюбопытствую, — и хвать тут складенец в лапу свою хваткую, ну и на кнопку-то эту самую, заветную невзначай и даванул.

Скалтур и моргнуть не успел, как уж пошел его складенец лучем своим по всем бокам честить. И коли б ноги не несли его прочь так скоро, что и зайцу бы впору, то мало бы чего и осталось от его фигуры. Запыхался Скалтур от столь быстрого передвиженья, присел отдохнуть прямо посередь дороги да и затосковал о потерях своих: вот де и столь малого уж владенья и то лишился! И как же тогда добра наживать? Только слышит внутри у него, как будто ходит кто-то, да ножками в сапожках потопывает и как по ступенькам, вроде, то подымается, то опускается. Скалтур тут и спрашивает, просто как любопытства ради: -Кто там ходит?

А изнутри ему отвечают: — Это я, душа твоя. Не горюй, брат Скалтуха, найдется выход. Шагай знай смелей и дальше вперед! Не бывает такого, чтоб хоть какого-то выхода да не нашлось!

— Да я разве чево? Я ить ничево, не возражаюсь, — соглашается Скалтур, а душа меж тем его наставляет:

— У карлика, у этого прямо посредь носа бородавка мелкая имеется, а на самом же деле — это вроде как кнопка потайная для разных превращений. Такие кнопки и у всякого существа в разных местах на теле имеются, только никто их истинного значенья не подозревает. И ежли нажмешь умело на такую кнопку-бородавку, да скажешь при том «превратись!», то и превратится карлик тотчас же во что только ни пожелаешь.

— Ну, а как же нажать-то кнопку эту потайную? — Скалтур спрашивает, — Он же зело хитрый бес, карла-то этот будет и близко к себе разве подпустит?

— Не робей, брат, — душа изнутри убеждает, — видишь вон трава-ботва растет, пожуй малость и станешь букашкой-таракашкой жуком-летуном невзрачным. А там уж сам думай, как с карлой-то этой носатой управиться.

Сорвал Скалтур травы-ботвы и не успел хорошенько и разжевать даже, как уж и размером уменьшился и жуком-летуном усатым сделался. Расправил жук крылышки свои прозрачные да и полетел прямиком во дворец королевский.

Карла носатый как раз чаевать устроился, а нос на стол для удобства облокотил да и расслабился, будто он в отпуске. А жук-Скалтур покружил маленько кругом, как для разминки вроде, поприсмотрелся, где бородавка-то эта потайная расположена да разлетевшись со всего маху в нее и втюкнулся. Карлик и охнуть не успел, как уж и в горшок ночной превратился, чего ему жук, Скалтур то есть, мысленно предварительно и пожелал.

Но тут явилось и иное на ум: «Букашкой-то стать дело нехитрое, а вот как обратно в человечий-то облик вернуться?» И стал Скалтур как бы внутрь себя стучать, да душу спрашивать: «Чего нам скажи, любезная, теперь делать-то надлежит?»

А оттуда из глубин внутренних сперва гудки длинные пошли, ровно как из телефонной трубки, а потом и отвечают:

— Душа ваша теперь на море на средиземском отдыхает. Замаялась она у вас безвыездно внутри-то сидючи и теперь вот в отпуск на море и махнула.

— Ну и порядки, однако, — завозмущался было Скалтур, — а мне-то почему ничего не сказала! Как же я теперь без души-то буду?

— Да не хотели Вас, сударь, знаете, беспокоить, — отвечают, — да и у самой-то Вашей персоны видок-то тоже — не ахти какой процветающий. Измучены Вы, судя по наружной внешности, и Вам бы тоже отдохнуть не мешало. Летите прямо к морю средиземскому там и отдохнете, а может и душу свою попутно там встретите.

Полетел Скалтур прямо к морю средиземскому, глядит, а там душ собралось всяких разных — видимо невидимо и все отдыхают. Прилег и он в сторонке и тоже отдыхать попробовал. А некоторые души, которые уже отдохнули или вообще еще не устали — носятся кругом, скачут, да бесятся, как все равно дети малые и все по Скалтуру пробежаться норовят, по крылышкам его прозрачным для просушки расправленным.

— Хорошо все ж, что души-то из легких веществ составлены, — подумалось Скалтуру, — а то эдак-то и весь хребет бы поискурочили — я ить, чай не резиновый! Тут уж, как в Риме глаголют, и до полной финиты недалеко.

Но тут и душа его к нему на крылышках тонких подлетела.

— Ты бы хоть искупался, говорит, а то погляди-ка какой чумазый, прямо чистый мавра! В таком-то теле и всякой душе противно жить станет: давай-ка, друг, — ныряй!

Что ж раз душа велит, то куда ж тут денешься? Разлетелся Скалтур да и нырнул в самое синее море средиземское.

«Нырну-ка поглубже, — думает, — коли уж мыться так мыться». А в глубине его уж и рыбины разные зубастые, хищные поджидают, пасти поразинули и та, что покрупней и половчей прочих была — хвать да и проглотила. Сидит Скалтур внутри рыбины насквозь грустный и печальный и раздумывает:

— Эх, зря я душу-то свою, блин, послушался, теперь вот и совсем безвозмездно пропал. Отсюда уж и выхода-то, похоже, никакого нет, похуже тюрьмы всякой такое заточенье!

А душа его уж, тут как тут, в рыбьем брюхе появилась и поучает да уму разуму наставляет:

— Я-то думала ты поумнее будешь, Скалтур, а ты просто простофиля простодырный. И куда тебе королем-то быть! Тебе больше уж бараном на новые ворота любоваться пристало!

Устыдился Скалтур своего малодушия и стал по всей внутренности рыбьей ползать да и изучать все ее устройства телесные: нет ли где каких потайных специальных кнопочек.

И получилось из-за того внутри рыбы совершенно жуткое телотрясенье и сердцеволненье. А душа-то еще и подбадривает да подначивает: «Давай, давай — шибче, братуха, тапочи!» А Скалтур тут и рад стараться: сапожищами загремел, затопал, да заскакал козлом резвым, ну, а рыба от пляски такой уж и окончательно сдурела. Петляла сперва по водам кругами да зигзагами и на самое дно в глубь сигала, но не обретя нигде успокоенья выскочила, в конце концов, прямо на сухопутный берег.

«Плевать я, говорит, хотела на такие продукты питания! Просто тебе никакого нормального пищеваренья! Когда сам-то пляшешь, то оно еще вроде — куда ни шло. А вот ежели эдакая свистопляска в твоем собственном брюхе завелась, то оно уж и совсем не того. И пускай-ка дрянь эту плясучую лучше дураки лопают!» — да и выплюнула Скалтура совместно с душой его на земную поверхность. И тут-то он вдруг вновь в свое прежнее привычное обличье каким-то неведомым чудом возвернулся и с душой своей благополучно соединился. А душа его и дальше направляет:

— Вот видишь, говорит, все вещи-то вполне исполнимы оказываются, ежели их за нужное место ухватывать. А теперь тебе уж и за корону ухватиться пора пришла. Ступай-ка, милок, скорей во дворец!

Ну, что ж, коли надо — так надо! И пошел Скалтур снова в город Ладонь, долго, правда, шел и, верно, не одну пару сапог истаскал. Наконец, добрался таки до города, да угодил ровно в час дремный, послеобеденный. Не видать на улицах ни души, да и тела не присутствуют, поскольку все дрыхнут, даже кошки и собаки языки высунули и храпят, да и мух нет, те тоже, вроде, отдыхают. Уморилась будто вся природа да и вся наличная живность с нею вместе задремала.

Пошагал Скалтур скорей прямиком во дворец, а там горшок при входе стоит, что раньше карлой был, а в нем меч-складенец полеживает.

— Ишь, как хорошо-то все ладится, прям как по писаному! — Скалтур говорит. Положил складенец в карман и спрашивает:

— Эй, горшок, а скажи-ка, мил дружок, куда корону-то дел?

— Да, ить под кроватью оне все лежат, — горшок отвечает.

Заглянул Скалтур под кровать, а там целый склад корон всяких разнообразных просто на любые головы, прямо как в каком-то специальном магазине для королевских величеств. Выбрал он корону какую получше, примерил и точно в самый раз в пору пришлась. Жаль вот только, что никто меня не видит в короне, поскольку все королевство оптом дрыхнет!

А тут и принцесса Зануда проснулась и к нему плавной такой лебяжьей походкой поспешает и родственники ее зеленые за ней рядком словно гуси-лебеди следуют и все в один голос упрашивают и просто слезно умоляют:

«Нам-то ничего и так хорошо, а ты уж будь у нас государем- королем». И принцессу к нему дружно подталкивают: «Бери и ее, мол, впридачу с королевством вместе!»

Так вот прямо, как в сказке или во сне, все и вышло. Встал тут Скалтур в королевскую уважительную позу и говорит:

— Ну, что ж, спасибо за такое ваше всеобщее доверие, коли надо — так надо и отказываться, стало быть — грех.

И стал Скалтур с той-то самой поры прозываться королем Артуром.

Сахарные туфельки

Артур, как сказывают, был очень добрый король, пожалуй, что и слишком уж добрый. Оттого, видно, и был не больно-то счастлив: к другим так слишком уж доброхот, а к себе-то выходит и не очень, доброты-то на всех не напасешься. Всякий знал: что у него ни попроси не откажет, оттого уж и не просили вовсе, а просто хватали без оглядки всё, что только душе и телу угодно. Поелику Артур-то ведь сроду ни в чем препятствий чинить не станет да и за любую провинность не накажет, так уж он весь изнутри всякими добротами и человеколюбием через край переполнен.

Женевра-королева, супруга Артурова, оттого-то верно и не ведала сроду никакого покоя, из-за доброты-то его такой безмерной, и желаньями разнообразными, ровно как лягва болотная всечасно раздувалась и разве только что не квакала. И не знала уж порой чего бы ей такого еще захотеть.

Вроде бы уж и все есть, что прекрасной даме надо, да и не надо, а все равно чего-нибудь еще и сверх того хочется: каких-нибудь тканей этаких брокатных да питий заморских иль жемчугов, диамантов да янтарей особенных и непременно, чтобы небывалых и невиданных.

Рыцарство Артурово по всякой весне отправлялось обыкновенно в походы, в края отдаленные, дабы искать неведомый, таинственный Грааль, коий являлся основной целью и смыслом рыцарского земного существованья. Хотя что это за вещица такая будет никто даже толком не разумел, но, однако, все равно искали.

Как только травка зеленеть начинала так и устремлялись по всем четырем сторонам света: по известному древнему правилу «поди туда — не ведомо куда да принеси того — не знамо и чего».

Никаких Граалей, правда, не находили, но зато попутно обзаводились всевозможным добром, не ворочаться же с пустыми руками! Не покупали, конечно, откуда ж у рыцарей деньги вдруг возьмутся? А брали все, что только ни поглянется, воинское дело ведь не торговое, а захватное, у кого меч в руке — тот, стало быть, всему и начальник.

Ну и привозили, конечно, всякое заморское изделие: шелка узорчатые, куриц-петухов зобастых, плоды диковинные ароматные, презело вкусные или травки-приправки там всякие душистые да пития дивные чужеземные, ненашинские.

Вот и этой весной, как и обычно, совсем уж было собралось воинство Артурово опять по свету рыскать: коней запрягли, снасть рыцарскую понацепили, и тут-то вдруг королева, что против всякого обычая и приличия вовсе — прямо во всех дамских неглижах из покоев выпорхнула, словно поела чегой-то несовместного или же в снах какая несообразность привиделась.

Подскочила к Артуру королю эдакой кобылкою резвою и без всякого предсловья тут же ему и желанье свое новое, свежевозникшее выразила.

— Хочу, говорит, туфельки, чтоб не как у всех из кожи свинючей-вонючей, а из чистого сахара, чтоб ногам, стало быть, сладко ходить было.

Артур-то известно ведь возражать не умел:

— Ладно, говорит, о кей, то есть, сладим тебе эдакое изделие, не в первой, мол.

Добрый ведь был, просто уж страсть какой добрый, и к рыцарям тут же с такой вот речью обратился:

— Видать, говорит, ребятушки, жельмены, то есть, с Гравалем-то на сей раз повременить придется. Ищите и добывайте в сей год туфельки сахарные. А Граваль не волк, не заяц, и не лисица хвостатая тож и в лес не смоется, не скроется и не убежит, понеже ног-то у него у окаянного, известно ведь — нету.

И разъехалось рыцарство по всем сторонам света, туфельки сахарные искать, и примерно с полгода этак погулявши, назад возвернулось с добычею всякою. Понавезли, конечно, чудес разных сахарных: кренделей, курей да гусей, а то и птиц заморских доселе невиданных. Также и слонов, львов да бегемотов сахарных разноцветных и прочих зверей натуральных и сказочных: лепота одна сахарная да и только!

А туфелек сахарных, однако, ни один добыть не сподобился: «Не слыхано де нигде про эдакую-то разновидность», глаголют.

Артур, по доброте своей опять же, не уставал тому дивиться сколько в мире всякого чудного да разнообразного сахарного изделия существует, а Женевра королева наоборот, нахмурилась букахой сердитою да и стала из себя не только выходить, но и вылетать даже.

— Это чё ишо за икспонаты таки?! — говорит, да и пошла по столу чем попало чесать да притом и нехорошие грубые и не дамские совсем выраженья использовать.

— Ну и лыцарь, говорит, пошел ноне, ничё толком-то и добыть не умет, токо что названье одно. Им бы свинух-боровей пасти, а не в паходы на добычу хаживать!

И все сахарное творенье стол украшавшее на пол посмела да и прочее, что ей только под руку и ногу попадало без раздумий крушила.

Рыцарство тут от греха подальше под стол круглый поспряталось, а Артур вот уж добрая душа-то!

— Ладно, — говорит, — сам щас диковинку сахарну энту добывать поеду. Не может того быти, чтоб где-нибудь на свете да эдаково-то изделья да не сочинилось. Уж где-нибудь да непременно оно пребыванье свое имеет.

И велел коня своего серого, белогривого в крапинку седлать, вскочил в седло златотканое да и помчал наметом в даль неведомую, только пыль столбом заклубилась.

Скачет Артур и видит — у дороги ворон на камне, как вроде гриб какой пристроился, а в клюве кубок златой держит.

— Эй, чудо-птица, — Артур спрашивает, — ты кругом знамо летаешь, много чего видаешь, а не замечала ль где случаем туфелек сахарных?

Ворон развел для важности крылами, поставил кубок наземь и прокаркал со степенным достоинством:

— Как же, как же, дело нам это знамое. Есть в Левропах город такой заморский, Париш прозывается, не ведаю парятся там иль нет, что из названья вроде явствует, только там, как слышно, все, что ни есть, просто из чистого сахару.

Там, птицы перелетные глаголют, и дома, и дворцы, и мебель, и утварь и хозяйство всякое — сплошь из чистейшей сладости сахарной состоят. Даже и горшки ночные тоже, слышно, совсем сахарные!

И жизнь там просто сплошная сахарная, как сказывают, в Левропе-то этой. Да и сам-то народ нежный да сладкий, что сахар. И вороны там тоже совсем совсем белые, потому что сахарные. Поезжай-ка, говорит, мил человек, прямым путем в южную сторонку да никуда не сворачивай и тогда уж непременно в Париш этот самый и угодишь.

— Спасибо чудо-птица, — Артур говорит, — благодарствую и век не забуду помощи твоей, — и кинул ворону изрядный кусок голландского сыру, коий у вороньего племени, как известно, за высшее изделие почитается. Ворон положил сыр в золотую чашу и отвечал учтиво, как оно в сказках и водится:

— И тебе спасибо рыцарь, видно что добрый ты очень. Два века тебя не забуду, за дар твой такой щедрый! Поскольку жизнь воронья длится 300 лет, а мне уж одна сотня недавно стукнула.

Такие вот были раньше мудрые птицы, а нынче таких разве что в кино увидишь. Артур сидя на коне поклонился в ответ, да и конь тоже поклон учинил, как уж сумел и поскакали они себе дальше, то есть скакал-то собственно конь, а всадник только посиживал у коня на хребте да по сторонам поглядывал. И двигаясь по указанному вороном пути — прямо на юг, через поля, леса, реки и горы и они в самом деле вскоре, этак через полгода, примерно, добрались и до самого Парижа.

А в Париже, почитай, как с год уж, засели сарацинцы неверные, и бабенки француские никаких канканов с тех пор уже и не пляшут, потому как в гаремы басурманские все наподряд порасхватаны.

Сарацинцы-то эти неверные, верно, что тоже про сахарную страну эту от какой-нибудь птицы залетной в свое время прослышали да и заявились всей гурьбой никого не спросясь.

Устроились нехристи в сахарном дворце, что «Версаль» прозывается, видно что и мусульманам сладкая-то жизнь привлекательна, и, конечно, почти весь сахарный гарнитур с чаем да кофием постепенно и повыпили. Иные вприкуску, а иные еще и как-нибудь позаковыристей, как бы и совсем птичьим манером — носом то есть.

— Вот же гады необразованные, — осерчал Артур, — всю культуру сахарную на корню разрушают, нехристи поганые!

Долго, правда, и рассуждать не стал, но и меча не употребил, а выломал из забора кол да и пошел хребты басурманские вдоль да поперек честить-крестить.

Три дня без роздыху колотил-молотил так, что и утомился вконец. Не убил, правда, ни единого не хотел по доброте-то крови зря проливать, хотя бы и неверной. Попугал да помял больше разве для острастки некоторых, потому ведь известно добер без всякой меры был. Да и они в долгу не остались и угостили Артура в ответ изрядными тумаками, а когда все утомились от сраженья, то и перешли на мирную беседу.

Сарацинцы мужи, однако, тож зело мудрые ему и говорят:

— Ты, кунак, больно уж шебутной какой-то. Мы те вроде никакой пакости-гадости не чинили, а ты нас как зверь дикий дубасить да молотить затеял, будто мы резиновые. Спросил бы добром, по людски в чем надобность имеешь. Лучше чайку с сахарком вместе попить, да за жизнь дружелюбно поговорить, чем эдак-то вот людей почем зря колошматить.

— Что ж, — Артур соглашается, — чай, известно, дело милое. С устатку и испить не грех. А есть ли у вас, нехристи, хоть самовар-то?

— А зачем самовар, — сарацинцы отвечают, — ты и сам-то не хуже самовара блестишь, — и смеются охальники. А Артур и в самом деле в доспехах своих блестящих чеканных истинно уж с самоваром схож, разве только, что паров еще не пускает.

Выпили они чаю по три чашки, не худо б и чего покрепче хватить, да не пьют мусульманцы бес их продери зелий-то крепких!

От пророка их еще, всякие хмельные пития употреблять заказано, хотя по ночам или в потайных каких местах, от чужих глаз поукрывшись (и ежели посчитают, что с небес их не видать будет), то тогда уж и хлещут нехристи ликеры да вина вовсю потайным подпольным манером.

— А куда ты нынче, мил человек, путь-то держишь? — сарацинцы опять его спрашивают.

— Да в Париш я направляюсь, — Артур отвечает, — туфли вот сахарные ищу, и слышно, что были там вроде некие подобные. Не видали ль случаем, иль может уж с чайком грешным делом употребили?

— Нет, не употребили, — отвечал важный эмир сарацинский весом и носом явно всех прочих превосходящий, у коего и нос-то торчал из щек совсем, как кран из самовара, — мы, — говорит, — обувку-то эту сахарную намеднисьть халифу в славный город Бахдад отправимши, совместно с другими особо ценными сладкими изделиями. А до Париша, кунак, ты уже доехал, там вон вишь и мечеть паришской богоматери торчит!

— А давно ль оправили-то? — король Артур выведывает.

— Да, третьего дня почитай, — эмир с поклоном ответствует, — башмачки, да корону сахарные гонец наш спешно повез. Халиф-то наш известно, сластей всяческих изрядный любитель, без сладкого-то и спать сроду не ложится. Да и гарем у него полон всяких сладостей.

Соскочил тут Артур с места своего вроде как мешком с кирпичами ушибленный, но стал сперва, конечно, сарацинцев за чай благодарить, такой уж он нарочито обходительный уродился.

— Спасибо, — говорит, — за гостевой чаек вам, ребятушки, да извиняйте, что вас нечаянным наскоком побил-поколотил, оно однако ж не по злобе приключилось, а гнев, знать, в сей момент разум мой несколько помрачил. Так что уж не серчайте, а в понятие войдите.

Да, добрый был король Артур, право сказать, уж такой добрый, что пожалуй добрей и не бывает. И нынче таких королей, верно что и нет.

— Чего уж там, — сарацинцы отвечают, — бывает и похуже. Видим, что добрый ты очень, да и мы-то, видать, тоже не злые, потому как зла уж и не помним. Оттого, наверно, что чаек с сахарком попиваем, чтоб жизнь, значит, слаще казалась.

Вскочил Артур на коня своего белогривого да и помчал во весь опор гонцу сарацинскому в догонку.

И недели еще не прошло, как уж настиг он гонца этого сарацинского. А тот тем часом привал в поле устроил: шатер раскинул, сокровища сахарные на коврике разложил, да на них втихомолку и полюбовывался. И хоть и любовался, да однако же и такое втайне подумывал:

— А на кой хрен мне халиф-то воще сдался? Чё он мне мне бох-пророх или отец родной што ли? Своя-то шкура, как оно верно глаголется, ближе к телу! А идет он и воще подальше! Чихать я хотел на него да и на прочее начальство! Загоню-ка лучше все добро-то сахарное папе римскому за мильон, он, слышно, сладкое-то изделие тоже уважает. И стану жить как барон. Уеду в Гранаду, а большего-то мне и не надо!

И только было он такое для себя заключил, как уж подскакал пышущим самоваром король Артур и от скорой езды даже и пары от него клубились по сторонам, как от паровоза.

— Стой, — кричит, — раздолбай ты такой, разэтакой! Сказывай, откель добро сие сладкое упёр?

А голос у него хоть и добрый, но однако ж и грозный, истинно королевский, как гром все равно среди ясных небес грохочет.

Гонец сразу пал с испугу на коленки, да и молиться принялся с усердием, посчитав, что некий ангел суровый с небес вдруг спустился, наказать его за мысли такие фривольные, крамольные, супротив заведенного порядка.

— Не крал, не воровал я, упаси Аллах, говорит, а везу все добро это в Бахдат халифу, дай ему небо всяческих благ, в подарок. Потому он до сладких редкостей большой охотник. А вещи я разложил, чтобы на них полюбоваться, да видно бес меня тут и смутил. Подумалось мне, что не худо бы сокровища-то эти папе римскому за миллион загнать.

— Экий же, ты, разбойник, — укорил гонца Артур, — собственного халифа надуть хотел! Сгинь с глаз моих, бесово семя, покуда я тебя к халифу в кандалах не отправил!

Гонец дважды себя и упрашивать не заставил и тотчас же и растаял в пространствах, словно бы как сахар в стакане чая. То ли в Азию он скрылся, то ли в Африку, или может в иное какое отдаленное, недоступное место, а какое всяк сам догадайся. И благо еще, что мир так изрядно велик и места где укрыться, слава Богу, всегда найдется.

Ну, а Артур упаковал аккуратно весь сахарный гарнитур в тряпицы мягкие, в кои они и прежде сарацинцами завернуты были да и помчал скорым галопом в вотчину свою королевскую, где королева Женевра давно уж с нетерпеньями чисто женскими всечасно его ожидала.

Мчался Артур через поля, леса, реки и моря просто уж сломя голову, но к счастью ни головы не сломал ни сахарной драгоценности не повредил и в самом скором времени возвратился в славное свое королевство и в расчудесный замок Камелот. На обратном пути с ним, конечно, тоже всякое приключалось, но о том может расскажется еще в свое время в ином каком-либо месте.

Спешился Артур да и поскорей в горницу вступил, а королева Женевра как раз было баниться собралась, помыться да попариться (поскольку вспотела вся от долгих ожиданий) и с веником по горнице похаживала. Глянула на короля этаким строгим женским оком да и спрашивает: — Ну, чё привез туфельки-то? Ан нет?

— А то как же, конечно, привез, — Артур ответствует и скорей тряпицы заветные развернуть норовит.

И тут уж вокруг такое сахарное сияние по всей горнице пошло, что и свечей никаких не надо. Рыцари на сияние это отовсюду посбежались и от невиданной прелести этакой сахарной разве, что только ахать да охать еще могли, а сказать просто уж ничего не способны были, потому уж такая лепота невозможная вдруг очам их явилась.

— Это прям чудо какое-то, — Женевра-королева говорит, — не знаю прям как и благодарить-то тя, Артюша. Пойду-кась я сперва-сь в баньку все ж, говорит, помоюсь-попарюсь да на сахарну красу эфту чудесную заодно и полюбуюсь.

И тут же всю сахарную снасть на себя и понацепила: и корону, и туфельки, и серьги да кольца и прочее драгоценное изделие сахарное, да так в парилку этакой сахарной павой и заступила.

А как Женевра из баньки-то после вышла, распаренная да в белые простыни закутанная, ровно херувим новорожденный, то и любопытствуя спрашивал ее Артур-король бритский:

— А где же туфельки-то твои сахарные?

— А растаяли, — Женевра-королева отвечает, — да и прочие вещи тож. Видать, что и в самом деле из сахару истинного были. Сахар ить известно — вещь непрочная да и воды боится. Надыть бы, — говорит, — новы каки изделья-то забавные, пока не знаю только каки, сообразить.

И зашевелились у ней внутри всякие новые затеи да желанья, покуда еще формы, однако, не обретшие. А король Артур поспешил скорей усесться за круглый столец свой со всеми славными рыцарями, поелику давно уж толком не едал, не пивал и опасался, как бы от занятий сих рыцарских благородных вдруг не отвыкнуть.

И право же, был он уж такой добрый король, что добрей его вряд ли еще такой когда вообще на белом свете встречался.

А нынче-то таких добрецов, пожалуй, ни на земле, ни в воде да и нигде и в иных местах и стихиях не водится.

Пимы короля Артура

Про Артура, короля бритского, много чего сказывают, да все ли то верно, пожалуй, нынче уж и не докопаться. Сказки да сочинительства всякие порой больше и самой правды на правду-то похожи бывают да и приятней они и уху и оку.

Потому вот, видать, и малюет всяк на свой фасон времена минувшие, выдумками разными через край украшая, чтоб лепота, значит, некая и видимость приятная для взора и слуха получалась.

И видно, что без приправы-то сей украшательной в здешнем мире и обойтись уж никак невозможно, как примерно дождю без воды или брюху без еды. Вот и льются испокон водопады вранья человекам на уши со времен еще самых древнейших и верно. что был самый первый-то потоп не иначе, как просто потоп словесный.

Вот и тонут целые царства-государства в бурлящих, мутных морях и океанах вранья да лжи, а спасенья от сего явленья покуда не выдумано.

И даже про места где жил-был Артур до той поры, как стал королем разве что гадают и сочиняют всякое да выходят одни лишь измышленья. Король-то он был вроде бритский-аглицкий, а истории про него сперва во Франции сочинились, сами же бритты о нем до того и слыхом не слыхивали! Конечно, бумага всякое еще и не такое выносит, на то она и бумага, а сочинять небывалости покуда еще никому не заповедано.

Сказывают еще, что едва лишь Артур стал королем, то перво-наперво и теремок белокаменный с башенками зубчатыми построил, где бы и ему самому и рыцарству его жить вольготно было. Потому как всякий князь спешит прибавить себе значенья замечательным строеньем. И в заключенье стол в горнице круглый для рыцарей учинил, дабы трапезовать да пировать могли культурно. Терем же этот после Камелотом окрестили за некое наружное сходство с верблюдом, камелем то есть, ежели зверя сего их заморским языком именовать.

Начал Артур обзаводиться, понятно, и разным хозяйством, дабы выглядеть достойным королем и зазывать за стол свой круглый рыцарей славнейших со всех земель окрестных и отдаленных. А как явилось воинство в Камелот, то вкруг стола рядком расселось дабы пирократию и демократию вольную рыцарскую разводить, ибо ежели рыцари пировать вместе не будут, то и демократии никакой не получится. Артур же возгласил тогда пред благородным сим собранием:

— Ешьте де уважаемые, шановные господа-жельмены, и пейте в наше с вами рыцарское удовольствие, поскольку жизнь воинская и зело коротка бывает и ни от нас ее долгота зависит. А покуда мы живем и зравствуем и кубки должны быть влагой полны и животы не пусты, поскольку мы не монахи. Все мы рыцари, а посему все равны и только я король — потому что король.

И стали застольники эти с той поры прозываться рыцарями круглого стола, за то вроде, что вкруг стола этого самого каждодневно посиживали, попивали да трапезовали с отменной приятностью. А рыцари те, хотя и славные, бравые воинские мужи были, да на поверку и изрядные оглоеды, кои добро да хозяйство Артурово при случае, да и без оного, вовсю расточали, охотно за свое почитая.

У королевы Женевры, к примеру, уж десятый по счету горшок ночной, цветами заморскими весьма затейливо расписанный, невесть куда запропал, да и в платьях и туфлях ее постоянный недочет являлся. Вот и стали тогда в Камелоте вещь всякую ценную непременно на ключ запирать, и замков кругом пудовых, амбарных понавешали, что смекалистому ремеслу воровскому, однако, нимало не препятствовало.

Поскольку всякое ценное, даже и крепко-накрепко за семью печатями запертое, и отпереться запросто может, если у кого-либо к тому сильная охота вдруг явится! А охота эта своевольная, на приобретенья новые, похоже никогда никуда и не девается и потому и шкафы, и сундуки, и прочие закрома и дальше постоянно и неприметно пустели.

— Хорошо бы это, что ль, око какое неусыпное завесть, чтоб оно день и ночь за хозяйством да за порядком бдело б, — не раз уж подумывал Артур, — дабы прихватизацию этакую вредную и воровские повадки, рыцарского звания отнюдь недостойные, на корню поискоренить, а то ведь эдак-то и никакого добра не напасешься!

И надоумился король Артур наконец, чтобы впредь всякого воровства и пропаж окончательно избечь, завести в королевстве своем службу надзирательную, и само собой непременно уж чтобы тайную. Ну, а поскольку служба мыслилась, как сугубо тайная, то и говорить о ней, понятно, что никому бы и не следовало, а то какая же это будет тайная, ежели вдруг станет кому-либо известная?

Да и кому бы уж этакое-то важное дело и доверить можно было? Кроме себя никому ведь и доверять-то особенно нельзя, хотя и себе-то тоже не всегда, поскольку по пьяному делу невольно и болтануть лишнего можно. Потому и не шло дело покуда далее обычных пустых мечтаний.

Опять же ежели сведают вдруг рыцари про этакий-то тайный надзор, то ведь и разобидятся, пожалуй, да и гневиться вовсю начнут: засвистят, зашумят да ножками в сапожках кованых затопают.

«Спасибо, мол, вашим величествам за такое доброе о нас мненьице, — непременно поди скажут, — мы мужи от природы лыцарские, благородные и на пакости да дела воровские отродясь не способные, а поелику неча за нами и наблюдывати!

И ежли уж чего может и берем, то стало быть за службу свою верную или нужду в том некую непременную имеючи. А коли нам тут и доверия уж не стало, то плевали мы на Камелот со столом твоим круглым и с тобою вместе! И пойдем-ка мы лучше другим князьям-королям служить. У них-то столы, пожалуй может, еще и покруглей да посытней окажутся».

А подобного исхода королю Артуру, отнюдь не желалось бы: без воинского-то смелого народа и всякому королевству ведь погибель прямая. Явятся вдруг гунны, хазарцы, сарацинцы или иные какие лютые вороги да и корону вместе с головой и сымут!

Крутилось и вертелось в мозгах королевских преизрядно и мыслей всяких и затей и, право же, славно это натурой так разумно устроено, что то, что у нас там внутри бродит да шевелится ни постороннему оку не видать, ни уху не слыхать. Иначе бы и драка в мире сроду не прекращалась, хотя она, по правде сказать, и без того уж не больно чтобы отдыхает.

Долго бы, наверно, еще раздумывал Артур, как бы ему замысел свой в разумное претворение привесть, когда б однажды не забрел в Камелот шаман некий, не то китайский, не то монгольский, кто ж их басурманов-то косолапых разберет!

Ехал он из краев дальних заморских в еще дальнейшие и повидал, понятно, на веку своем и по дороге превеликое множество всяких разнообразностей и оттого такой преизрядной мудростью поначинился, что она у него уже изо всех боков словно трава весной из земли вылезала. Даже и из носу у него чего-то такое мудрое порой высовывалось, да только что за премудрость не разобрать.

И стал король Артур у мудреца сего заморского, само собой, всякое про всякое вызнавать да выспрашивать: про то, да про сё, да про это, про вещи явные и неявные, а то и вовсе уж про зело скрытые и потаенные законы вселенские. Про таинства святые, да силы небесные, земные и подземные и что, где и как начинается и чем оно все однажды кончается.

О чем же кроме прочего там беседа велась, ясности не явлено да и вообще дело это зело темное и даже отчасти сакральное. У шаманов ведь известно язык-то таинственный, скажет-то вроде одно, а слышится совсем ино, а на поверку так и вовсе третье оказывается, вот и понимай тут — как хошь.

Каким местом ни повороти, а все непонятно. Так верно и Артур тоже мало чего уразумел, хотя и князь-король был и умудрен презело в иных вещах. Но, однако, ни читать ни писать во всю жизнь не больно-то сподобился, да и считать, сказывают, умел разве что на трех пальцах, что верно и враки, поскольку всякий день, принужден был всю присутствующую рыцарскую наличность с конями вместе пересчитывать.

Правда добраться до окончательного числа персон, вкруг стола сиживавших, ему все же не удавалось. Непонятно с чего вдруг, то две сотни, то три, а то и целых десять выходило. А отчего возникали этакие вот численные разногласия, того постичь Артур был, однако, не в силах.

Откуда вдруг излишние рыцари являлись или куда прежде в избытке бывшие пропадали, на то никакого разумного ответа покуда не находилось и этим-то и еще раз подтверждалось, что какой-то надзирательный механизм в королевстве был бы уж непременно как надобен.

Понятно, что и попировывал смелый народ рыцарский в Камелоте и часто и изрядно, а по пьянке и все-то иной вид и число приобретает и всякий закон тогда, с порядком вместе да и со всей мафематикой, как видно, хмелеют.

Не скрыл Артур от шамана, что желает службу особливую, тайную с наблюдением неприметным учинить, дабы порядок в стране упрочился, да покуда вот не знает как. Тут-то и продал шаман ему пимы «сибирские» и, как сказывал, не простые, а истинно волшебные. Всякий, мол, едва в них лапы сунув — в момент единый, ровно как воздух незримым становится и тогда уж всякое явленье легко и подглядеть и подслушать может присутствия своего никак не проявляя.

Подивился и порадовался такому пимов удивительному свойству Артур: «Эдак-то, в пимах сих волшебных он и сам службу тайную даже и без всякой специальной полиции несть способен будет».

Поблагодарил Артур шамана и на радостях переплатил за пимы даже сверх цены и завел с тех пор привычку в обувке волшебной этой по королевству своему неприметно погуливать да за порядком тайно послеживать. Ему-то всякая вещь или, персона, как облупленные во всей ясности представлены, тогда как сам-то он для всякого ока лишь прозрачным пустым местом является.

И стал тут Артур постоянно и неусыпно порядок надлежащий во всем своем королевстве блюсти: кого по лбу треснет, кого за ухо либо за нос щипнет, кого за гузно или за грудки ухватит, а кому просто и пинка хорошего отвесит. Не для наказанья даже, а так для острастки больше, чтоб чувствовал народ — де надзор над ним некий свыше имеется. Потому как без надлежащего надзору — недалеко и до полного раздору и разору.

И не стало с этой поры в королевстве Артуровом ни краж, ни взяток, ни воровства, ни грабежа, поелику всякому теперь казалось, что как бы сама десница Божия, что ли, над ним дозирает.

Ну, может и не десница, а нечто — как око некое всезрящее, что и сквозь стены и сквозь землю без помех проникает и во все дела человечьи до мелочей вникает. Потому и не шалил и не безобразил народ уж более, а чаще молился, всерьез наказаний и кар Божьих опасаясь.

Так вот и правил король Артур тайно и незримо, повсюду в пимах своих невидимках разгуливая и радовался, что этакий неприметный контроль учинить сподобился, поелику без контроля тайного и никакого порядка явного сроду не наступит.

Но летели дни и годы, и так же как и все в природе приходит со временем в негодность и стареет, старел, конечно, и король Артур, но службы дозорной своей, однако, ни на день не оставляя, ревностно и незримо и далее служил столь же незримым, сколь и строгим божествам законности и порядка.

Но как это вполне явствует из многочисленных житейских опытов, кои всяк ощущает на собственной шкуре — без изъянов никогда ничего просто и быть не может. И стоит только навести подобающую лепоту в одном месте, как глядь — в другом-то уж и снова что-нибудь да понарушилось и покривилось. Стал, к примеру, король Артур странность некую замечать, будто все рыцари его как-то уж и невесть с чего вдруг лысеть взялись. Вроде и возраст у них еще не таков, чтоб лысиной обзаводиться, а вот исчезают непонятно с чего у них шевелюры. А лысый рыцарь, право, как-то все же — не того, и романтики в нем внешней той уж нет, словно и не рыцарь, а тать какой-то каторжный иль гребец галерный.

И начал тут Артур, конечно, причину сего странного явленья выискивать: по всем закоулкам шнырять, да разнюхивать нет ли вреда какого тайного заморского или иных внешних или внутренних подвохов от сил вражьих. День и ночь бывало воздух своими пимами месит, туда да сюда повсюду шастает: не ест, не пьет толком, а все только неусыпное тайное бдение свое вершит.

Жене своей Женевре да жельменам-рыцарям своим соврет бывало: «На рыбалку, мол, пошел или к куму на блины поехал», а сам скорей в свои пимы-невидимки сибирские скок, да и пошел службу тайную наблюдательную править.

Но от беспрестанных долгих бдений дневных да ночных, до того уж утомлялся Артур, что и не помнил порой как и до постели добирался. Часто в чем был, в портках ли дорожных да пимах, в шубе ли горностаевой — в том и валился подле королевы на королевское свое ложе — ровно что калик перехожий либо зверь лесной.

А королева тем часом дрыхла себе в две ноздри и видела сны такие прекрасные, все равно как из Голливуда: отпуск в Италии и платья новые с женчугами, да рыцарство такое сплошь галантерейное, что лишь в сказках, да фильмах заморских бывает.

Хотя, по правде сказать, рыцари в тех снах были совершенные уж бесстыдники и разгуливали кругом просто в сплошных нагишах! Отчего королева во сне даже порой потела и краснела. Хотя в совершенный контраст с пригрезившимися, рыцари местные, камелотские вели себя не в пример целомудренно, но, правда, ночи напролет, как уж оно издавна повелось, пили зелья хмельные-неразбавленные да скакали на стульях, ровно как на конях вкруг стола круглого, покуда весельем да разгульем уже вконец утомлялись.

И иные, если Бахус их вдруг сильно одолевал, валились прямо под стол, а некоторые доползали еще и до круглой их общей спальни-опочивальни, где была большая округлая постель на всю рыцарскую хмельную братию с большой округлой тоже подушкой. Все спящее это рыцарство, если взглянуть сверху, являло на этом круглом ложе, с круглою же подушкой в середине, спящими своими фигурами лучи некоего светила, но которое, конечно, не светило, а храпело.

Когда же все славное это рыцарство от гульбы и веселья, наконец, утихомиривалось, то вскоре по всей округе шли такие дружные сопенья и запускались такие рулады, что и местные лягушки переставали квакать, уразумев, что такого оркестра им вовек не пересилить.

А совсем рядом, подле этой буйной и хмельной рыцарской жизни текла неприметно для славного воинства жизнь иная, обыкновенная: летали птицы, ползали букашки-мурашки, стрекотали кузнечики и было им всем совсем не до рыцарей, да и рыцарям не до них и обитали они, вроде как в совсем разных параллельных и отдельных мирах.

Но мир все-таки всегда един и не разделим, и все мелкие части его составляющие, какими-то своими местами непременно уж соприкасаются, и потому везде и повсюду окружают нас соседи видимые и невидимые и гости — как нежданные так и нежеланные.

Что до короля Артура, то видел он, в отличие от королевы, в снах своих миры совсем иных свойств, но ясно что королевские, поскольку королям и сниться-то могут разве лишь королевские сны! Но, однако, и там во снах, как и в жизни он вовсю дозирал порядок, ведь каков сам человек таковы обыкновенно и сны его. Хотя если бы король не спал, а по обыкновенью своему был бы на дозоре, то возможно, что в густом ночном мраке мог бы и узреть, что за гости являются без приглашений в его владенья в неурочное, ночное время и куда деваются вследствие их посещений славные рыцарские кудри, но только в кромешных потемках вряд ли что-либо можно было б разглядеть, не имея кошачьих глаз.

И когда воинство Артурово нагулявшись погружалось в пьяный, здоровый, рыцарский сон, в коем оно и дальше беззаботно веселилось, точно также как и наяву, в открытые окошки залетали птахи большие и малые и потихоньку дергали из голов спящих воинов по волоску, по паре, а то и поболе, всяк по потребности или же по надобности.

Нащипавши же полон клюв улетали крылатые гости, но вскоре вновь возвращались за новым урожаем. Как и все прочие более или менее разумные существа и они тоже старались обустроиться на земной поверхности как можно лучше и таскали всяк — кто, где, сколько и чего только мог для хозяйства, для семьи и для родного гнезда.

И как только улетали одни гости, тот час прилетали следущие — такова уж простая жизненная математика: кому плюс, кому минус — кому-то прибыль, а кому и убыль! Одни себе из чужих волос устраивают благосостояние, зато у других тыквы становятся голыми, точно вырубленный лес.

Но дабы и тут все совершалось более менее складно и законным манером, за порядком приглядывал столетний премудрый ворон, дозиравший чтобы крылатый народец не чинил излишнего шума и честное рыцарство вдруг бы ненароком ни пробудилось. Ну, и покаркивал, понятно, порой, поучая нерадивых пернатых: «Соблюдайте, дескать, очередность, носатые, не тащите друг у дружки добра из под клюва и уважайте вашего крылатого ближнего! Этакого-то хозяйства, этой травы из голов человечьих, покуда мир стоит — на всю певчую братию с преизбытком хватит».

Но беспокойный внучек мудрого старого ворона, юный принц-ворон Карл Карлыч по имени, имел свои особые понятия и интересы и по вполне естественному любопытству молодости непременно желал взглянуть, как же там живут эти самые человеки, а в особенности их короли. Посему и облетел он сперва кругом и оглядел все хоромы камелотские, сунув свой любопытный клюв в каждую горницу и камору.

В рыцарской круглой опочивальне стоял такой густой храп в смеси с парами сивухи, что вороний принц тут же и захмелел, вкусив эту самую истину, коя по мненью римлян содержалась в вине, отчего и стал вдруг порхать кругами да кружить зигзагами.

И чтоб не наткнуться случайно на мебель, стены или иные элементы удобств человечьего быта, Карл Карлыч почел за лучшее путешествовать далее не воздухом, а идти по полу пешком и заковылял пошатываясь на своих двоих.

Прогулявшись и по круглому столу и под столом и отведав тут и там от остатков рыцарской пышной трапезы, Карл Карлыч приступил и к дальнейшему обзору камелотского быта. Заглянув во многие покои, в коих из-за царящей там темноты было мало чего и разглядеть, оказался он, наконец, и в самой королевской опочивальне, где дуэтом важно посапывали королевские носы их величеств. Но тут взошла Луна и такая полная, что все вещи стали видны весьма отчетливо, исключая, разумеется, короля Артура, бывшего в своих волшебных пимах. Зато уж королева была так же ясно видна со своей новой парижской прической, великолепной как гора Фудзи в лунную ночь на японских гравюрах. Впрочем, сие достижение европейского тупейного искусства для птичьего неискушенного ока мало чем отличалось от обыкновенных птичьих гнезд. А в полумраке спальни сооружение это выглядело еще и того привлекательней и потому юный принц-ворон просто не нашел в себе сил удержаться от соблазна устроиться в нем, как в родном родительском гнездышке.

Королева тем часом находилась однако в местах еще весьма отдаленных ото всех земных пределов. Она обитала где-то в самых невероятных, но приятных небесных сферах и примеряла платья из тончайшей облачной парчи — из коей верно и шьются хитоны для ангелов. В привычную земную явь, хотя бы и королевскую, возвращаться ей не особенно и хотелось, а оказавшись в ней против воли, она тотчас до краев наполнилась всякими сердитыми веществами.

Королева любила во всем прежде всего лепоту и ритуалы, а садиться на голову королеве, хотя бы и птицам, считала покушением на исконные права их величеств и обидным и оскорбительным для весьма ранимых королевских достоинств.

— Это, что еще за хамство такое! — не уразумев еще спросонья, что же это за хамство, но на всякий случай уже бурно возмутилась королева и смахнула птицу, как смахивают обычно нечто чрезмерно-излишнее, мешающее жить. Юный ворон, принц Карл Карлыч был оскорблен подобным обращеньем, ничуть не менее королевы, он ведь тоже был принц, и хотя и птичий, но не привык к таким пренебрежительным обхожденьям, будучи с рожденья воспитан в приятном самообмане ложного величия, свойственного всем как крупным так и мелким величествам.

— Эти гомо сапиенсы ничуть не лучше зверей! — подумал при этом Карл Карлыч. — Только считают себя Бог весть чем, а ради равенства бывает даже казнят мудрецов. Как я слыхал, однажды эти демократы, совсем уж ни за что, прикончили Сократа!

И отлетев к раскрытому окошку и громко и возмущенно каркая, вороний принц окончательно вернул королеву из мира чудесных королевских грез в мир, хотя менее чудесный, но зато реальный. И тогда королева поискав вокруг наощупь, чем бы ей таким швырнуть в нарушителя ее сладких грез, наткнулась вдруг на артуров невидимый валенок. Королева сперва было удивилась, подумав:

«Ишь ведь, чего удумал старый хрен, прям в пимах уже дрыхнет! А еще король называется, просто сущий неотесанный мужлан!» — и не раздумывая стащив с ноги короля валенок, запустила им в вороньего принца.

Ворон Карл Карлыч еще раз каркнув на этакое людское гостеприимство — вылетел из окошка, под самый хвост получивши пинок незримым королевским валенком, после чего оба сперва повисли в небесных пространствах, а потом всяк полетел уже в своем собственном направлении: ворон вверх и в близлежащий лес, а валенок вниз — прямо в ров заполненный темной зеленой водой, где обитали лишь комары да лягушки.

Разлетелись тут и прочие птицы — ночные воры, прихватив напоследок еще и изрядную толику от рыцарских кудрей.

И тогда наступила совсем уж замирная тишина, нарушаемая лишь мерным как прибой храпом рыцарей и прочих обитателей замка, включая слуг, собак, кошек и всех прочих спящих, но умеющих сопеть и храпеть живых существ.

А поутру, едва проснувшись, король как обычно принялся за свою обычную дозорную работу. Но поспешив на дозор Артур, в торопях совсем не заметил, что обут-то он лишь наполовину, и так — с одним валенком на левой ноге и ступил в рыцарскую опочивальню, по привычке считая себя незримым.

Рыцарям со вчерашнего перепою и без того уж было тошно пребывать в здешнем мире, а тут еще вдруг узрели такое отчего и у трезвого-то глаза непременно сами собой повылезут на лоб. Явился вдруг их взорам король, хотя и во всем явном своем обличьи, но только почему-то не всей своей королевской фигурой, а лишь ее половиной!

— Вот вам и здрасти-мордасти! — поразились такой неожиданной картине рыцари и моргали своими заспанными зенками, дабы вернуться к привычной видимости, да только напрасно, потому что второй королевской половины при всех их стараньях никак не появлялось.

— И до чего ж мы, братцы-рыцари, теперь догулялись! — сказал Косоротль, рыцарь искушенный, как в делах воинских так и в выпивонских, — Так глядишь скоро нам и зеленые слоники явятся! Нет, джентльмены, пора нам, видать, бросать все эти хмельные занятия! И все прочие рыцари тут же с ним разом согласились: и бросили и зареклись с той поры никоего зелья для души и тела веселья отныне не употреблять.

А держатся ли они данного слова и в самом деле, то разве каждому самому лишь ведомо.

Ведь и мусульманцы, хотя заветы магометовы, вроде бы, и сильно уважают и неукоснительно блюдут, опасаясь наказаний свыше да, слышно, Бахусово-то зелье несмотря на все запреты и обеты тишком да тайком, но употребляют. Ну, а рыцари чем же их хуже?

Свинка

Пожалуй, что и верно глаголют некоторые хронисты-летописцы, де вся жизнь Артурова была одно лишь сплошное приключение, хотя, по правде сказать, сам-то он никаких приключений сроду не искивал да и не желал вовсе.

Это они за ним вечно увязывались, как примерно и тень за всяким зверем ли, человеком ли следует вечно и неотвязно.

Такая уж, как видно была, у него судьба. А от судьбы своей ни зайцу ускакать ни птице улететь невозможно, да и мышке мелкой серой в норке от нее не укрыться, не спрятаться.

Испокон уже, кажется, заведен в мире земном такой порядок и как ни крутись ни вертись, а от судьбы своей никаким ни кручением ни верчением не отвертишься. Она словно, как шкура ко всякому живому существу приторочена, а из шкуры своей кто же и вылезти может? Никто не может и вот самый живой тому пример.

Как-то однажды, поздней осенью, вздумалось королю Артуру отправиться на охоту. И раз уж так уж сильно захотелось, то отчего ж не отправиться? Да вот только бы лучше не отправлялся. День-то был хмуроватый и слякотный, и попромок король скоро насквозь да и попромерз до самой глубины костей, так что кроме злейшей простуды никакой прочей добычи и добыть не сподобился.

Ну, конечно, и прихворнул в результате основательно. Свалила короля хвороба, так что который уж день в постели и ни рукой, ни ногой колыхнуть не может. А внутри у него чего-то там пыхтит и даже вроде как бы и похрюкивает.

День король эдак-то вот лежит, да другой лежит. А на третий лейблекаря-медикуса своего кличет, Исак Иваныча по имени. А как лекарь тот умелый вскоре явился, то и стал ему Артур-король про свои недуги поскорей докладывать.

— Чегой-то, говорит, у меня в нутрях-то вроде надлежащего порядка не стало. То ли косточки там какие-то поизносились, поиспортились и фигуре более не соответствуют, то ли внутренняя органическая сила куда-то не в те места уходит. Посмотри-ка Исак Иваныч ученыим своим вострым оком: чего-сь это там такое неладное приключилося, сделай, мил человек, такое одолжение.

Медикус Исак Иваныч короля Артура долго осматривать и прослушивать не стал, потому как изрядно в лечебной науке понаторел и болесть всякую уже за версту чуял. Да и всю фигуру-то королевскую давно уж, оком своим медицинским — словно как бы рентгеном вдоль и поперек насквозь просветил.

Ну и нос-то у него от природы тоже, как-то этак особо загнут был и тем самым ко врачебному ремеслу очень уж приспособлен, чтобы, значит, всякое недужное состояние ловчее разнюхивать. Ему только раз ноздрей шмыгнуть и весь диагноз готов, потому как и сам-то диагноз есть по сути — диаг + нос, и носом-то как раз, то есть органом разнюхивания, и оканчивается, «нозом» в данном случае — ежели уж окончательной точности держаться.

— У Вас, говорит, Ваша королевская величественность, свинка некая во внутренностях завелась она-то на всю телесную организацию так болезненно и влияет, а черная она или же белая, того сказать не могу, по той естественной причине, что организм-то у Вашего величества все ж таки непрозрачный.

— То-то, — Артур говорит, — замечаю я, что хрюк из меня непривычный который уж день идет, а это свинка оказывается там квартируется. Ну и чудеса! Видать болестей-то на белом свете как зверей в лесу! Забавно сие весьма, говорит, да только как же свинку-то энту самую из внутренности моей теперь наружу извлечь?

— А можно, ваше величество, в брюхе-то просто дырку некую ножичком проковырнуть, — Исак Иваныч объясняет, — и свинку тую за уши из внутрей-то и вытянуть. Или опять же, к примеру, давать ей составы некие едкие да пития ядоносные, что б ей, стерве хрюкающей, жить в брюхе-то совсем бы тошно стало. Тут она от эдаких снадобий-то спасаясь и сама собой скоро наружу выскочит ежели, конечно, не сдохнет еще того раньше.

— Хе, хе, — только было и покачал король Артур головой, — а как же питанья-то этакие скверные свинке эфтой подавать прикажешь? Отраву-то сию пакостную, чаю я, мне сперва вкушать придется? А она-то, тварь-то хрюкающая, может еще и весьма хитра окажется? И не станет поди дряни-то всякой вредной глотать? И может от таких-то лечений скорей уж наше королевское величество, нежели она сдохнет?

— Ну, на этот случай у меня еще и другой вариан имеется, запасной, — Исак Иваныч-медикус говорит, у него обыкновенно всегда и на все имелись запасные варианты. — Известно ведь, — говорит, — что всякое свинское существо к жратве более всего пристрастие имеет. И коли ей в сем занятии препоны положить, то непременно она иного места искать станет, что посытней, да повольготней будет, а прежнее жилье, непременно уж, поскорей оставить поспешит.

— Ну, с препонами-то, — Артур-король говорит, — это уж совсем иное дело. Чего ж сразу-то не сказал?

И решил король испробовать сперва воздержательную процедуру и стал тут вовсю поститься, а то даже и вовсе ни яств ни питий не употреблять. Ну, а свинка во внутренности королевской, питанья никакого не имея осерчала, понятно. Хрюкает беспрестанно, почти что уж рыком львиным, брыкается, да и ножками свинскими своими вовсю потопывает.

— Я, говорит, не для того сюда, в брюхо-то королевское влезла, чтоб с голоду тут загибаться. У меня, говорит, свои резоны имеются. Я не какая-нибудь там сельская хрюшка-свинушка, а благородная свиная дама. Я, говорит, в животе у самого короля бритского помещаюсь и посему требую с персоной своей и достойного обращенья и прочего уваженья!

Думала, теперь-то вот уж, в брюхе у их величеств досыта налопаюсь да напируюсь, а тут оказывается никаких тебе рататуев, голодай себе хрюшка, протягивай ножки да радуйся! Хуже уж чем в джунгле африканской тут условия! Тоже мне, король называется! И сам не ест — и другим не дает.

Но хоть и голодно ей, а наружу-то выходить, ее свинячье высочество однако не спешит, потому как прежде-то не в пример плезирно да сытно было, да и раздалась она вширь от прежних питаний преизрядно, так что даже и вход-то, чрез коий она прежде во чрево королевское вступила теперь уж и узковат бы оказался.

Ну, а королю-то Артуру тоже ведь долго ждать интереса нету, во-первых: есть-то и ему ведь хочется, да и дела у него кроме того важные королевские стоят и никуда не двигаются — танцы да куры-амуры, пиры да турниры.

И пораздумавши и так и этак написал король свинке очень дружелюбное письмо. Наобещал ей милостей всяких превеликое количество: озолочу мол, герцогиней сделаю, полцарства-королевства отвалю и прочее такое ценное и для всякого привлекательное, а сам-то ничего из того, понятно, и исполнять даже не собирался.

— Выдь-ка только наружу, отродье свинское! — подумывал про себя Артур, — Упеку тя, подруга любезная, в самую темнущую-растемнущую темницу и загибайся там хоть сто лет!

Или рагу велю из тебя сделать да рыцарям скормлю!

Но прямо ничего такого однако не заявлял, следуя хитрым правилам политики, хитрить да обманывать, а без того и никакой политики сроду не получится.

Свернул король свое послание трубочкой, да и спихнул внутрь по прямому проводу, по горлу своему то есть, чтоб письмо поскорей свинушке прямо под рыло ее предстало.

Только оказалось-то, что зря король время, бумагу, да чернилы потратил, потому свинушка-то эта, сроду ни читать ни писать, а разве что хрюкать да лопать умела. И проглотила она бумагу без всякого размышленья, понеже известно ведь, что голод — не тетка, да, верно, и не дядька, а совсем уж чужое и никому не родное существо.

Подождал, подождал король Артур обратного ответа, а потом уж и гневиться начал и свинушку прямо и откровенно бранить и даже не королевскими вовсе словесами укорять.

— Я, — говорит, — Хавронья, ты этакая, с тобой по хорошему договориться хотел, а ты, зараза толстобрюхая, никаких разумных пониманьев не выражаешь, видать, придется тебя ежли не голодом, то ядом насовсем уморить. Вылезай-ка лучше добром, подлюка толстозадая, пока я самых крайних мер не применил!

А свинка тут же ему в свой черед и отвечает:

— Вот нашел дуру, — говорит, — здесь хоть и голодно, да не холодно. И жиров у меня порядком поднакопилось, лет на десять-двадцать достанет, так что уж, верно, ты скорей, нежели я-то, с голоду окочуришься.

Тут Артур-король уж и совсем из себя вышел:

— Да я, — говорит, — хрюшка ты такая, сякая — окаянная, разэтакая щас с тобой окончательным воинским манером разделаюсь! И выхватил он тут меч свой «скалобур» прозываемый, потому как им запросто, говорят, и скалы буравить-дырявить возможно было да и хоть какую ни возьми любую твердую субстанцию. Разинул Артур рот, как можно шире — будто ворота отворил, да и весь меч без остатка прямо в глотку и внедрил.

И давай там кругом колоть да тыкать, чтобы свинку ежели не прикончить, то все ж посильней ей досадить. Но не достал хавронью, конечно, ни разу, сколько ни старался: больно уж видать ловка да изворотлива, стерва, оказалась. Или же шкура у ней так толста да прочна была, что не пронять ее даже и оружием рыцарским острым.

А от такого напрасного занятья, стал Артур выходить из себя все дальше и дальше и так далеко уже вышел, что назад просто и невозможно вернуться было, ну и вывернулся тут совсем наизнанку, как все равно кафтан какой, а свинка в результате сего метаморфоза, понятно, что совсем снаружи оказалась, ну а вся королевская внешняя наружность — понятно, что во внутрь ушла.

Король такому повороту, конечно, сильно подивился да и свинка тоже. И опешили они тут сперва оба (неизвестно, правда, кто больше) от явления такого необычного.

А тут и рыцари некоторые на шум в горницу вбежали: Горлохватц, Ловкорот, да Брюхонор по имени.

— Что за шум тут по всей Европе, — спрашивают, — а драки вроде не видать?

Свинка и отвечает им хитроумным, ловким таким ответом:

— Я-то, — говорит, — Артур, король ваш бритский. А это вот, чучело-то вывернутое, видите даже меня в свинку превратило, но и само притом вот наизнанку совсем от сего злодейства повывернулось. Тащите, господа, скорей чучелу эту, мымру вывернутую, прямо в подземную темницу.

А Артур король хоть и совсем наизнанку вывернутый был, но попробовал несмотря на то однако возражать.

— Я, настоящий король Артур, говорит, а эта тварь, так это просто свинка непутевая, что у меня из самого нутра вылезла.

Только никто возражений его всерьез не принял, поскольку словеса тоже совсем вывернутые получались, а потому и звучали для людского уха весьма невразумительно. Да и документа у него никакого такого не было, что он король, а весь наряд его королевский, с короной вместе, теперь совсем внутри фигуры оказался.

— Ересь каку-то несет тарабарскую, — рыцари говорят и потащили его прямо в подвал, да еше и по уху ни за что двинули, признавай, мол, закон, да помалкивай. А свинка скоренько на трон вспрыгнула да сама хозяйствовать, да править королевством стала в полное, значит, свое свиное удовольствие.

Артур же в темной каморке подвальной сперва сильно горевал, а как поуспокоился начал Мурликону, то есть Мурлику колдуну-волшебнику сигналы мысленные посылать.

— Спаси-помоги, мол, мил друг, погибаю незаконно в темнице мрачной в холодном подземьи.

И несколько дней спустя Мурлик ведун-колдун к нему по зову и пожаловал, но не в явной своей телесности, а в неясной видимости, словно бы из пара какого зефирного сотворенный.

— Приветулечки, говорит, и пошто это величество ваше нынче в этакой грустной озабоченности пребывает? И чего от моей персоны, говорит, вашей персоне, стало быть, надобно и угодно? Я, говорит, в далеких галакциях теперь пребываюсь и в земные дела встревать особых охот не имею. Там-то вот жизнь оказывается и занятнее и приятнее здешней земной и ты уж меня, дорогой Артур, пожалуйста, извини, но к земным своим интересам не пристраивай.

— Ну, и гусь же ты Мурлик, — Артур говорит, — хорош друг-приятель! Он там себе по космосам всяким заграничным разъезжает, а я в темнице ни за что пропадай загнивай, значит?

А Мурлик, не поймешь кот ли-то, человек ли или среднее между ними некое существо и отвечает:

— Бог, говорит, терпел и нам велел. Тебе мученье сие знать для испытанья дадено, а посему терпи. А как испытанье успешно пройдешь, то и вызволишься непременно из темницы сей. А мне нынче, право, недосуг, я в отпусках нахожусь да и вообще день-то воскресный и делами мирскими заниматься грех. Смирись, раб божий, и терпи и мрак и грязь, и может быть вдруг скоро станешь снова князь! Покедова! — Помахало видение это только хвостиком пестрым напослед да и исчезло.

Сидел, сидел Артур в темнотах, да теснотах, да ко всему еще и совсем наизнанку вывернутый и так ему вдруг себя жалко стало, что просто уж невмочь. И начал он тут заклинания и просьбы различные во все края вселенские посылать: богам, святым, ангелам да и просто светилам небесным и стихиям земным.

И тут рои существ всяких невиданных стали вдруг пред ним являться и иные его жалели, иные над ним смеялись, а иные говорили, так, мол, тебе и надо, злодей! Заслужил-де кару, гад-угнетатель, аспид-кровопивец феодальный!

Этими явлениями Артур и совсем уж доканался и если б не вывернут был вконец, то еще бы и дальше, наверно, вывернулся, да только дальше уж и некуда было. Однако король и всегда должен оставаться королем, и чего бы там ни случись достоинств своих терять ему ни в коем разе не подобает. Да и мало ли чего случается, на то, видать, и случаи придуманы.

— А чихать мне, — решил Артур, — на все это дерьмовое хозяйство мирское! — ну и стал чихать. Чихал, чихал может час целый, а может и два, да тут вдруг возникло пред ним некое воздушное загадочное существо: птица — не птица, ангел — не ангел, а так нечто соседнее между ними, только наоборот.

— Извиняйте, — говорит, — ваше королевское величество, что поздно являюсь, да путь-то уж больно долог оказался.

И все это, конечно, совсем обратными словами выражает, потому как существо-то это из совсем обратного мира явилось.

— Велено, Вас Ваше обратное величество, в Ваше обратное королевство непременно доставить.

Королю Артуру, конечно, обратное это речение вполне даже понятно оказалось, поскольку он и сам-то ведь был вывернут на обратную сторону, а стало быть имел и обратные уши.

— А куда это? — король спрашивает.

«Да есть вот, говорит, такие параллельные миры, где все значит насквозь параллельное. А есть и другие — обратные, в которых все совсем совсем обратное. И поскольку, вы нечаянно превратились в обратного короля, то и править вам надлежит, стало быть, в обратном королевстве. Влезайте скорей, Ваше обратное величество, ко мне на обратный загорбок!

Сел король на шею обратного существа этого и полетели они прямо в обратное королевство.

А как прилетели, то видит Артур и Камелот и все королевство свое, как оно и есть, но только в обратном совсем виде и представлении.

Тут и рыцари его из палат обратных повышли Горлохватц, Лангерот, да Курохват и прочие, только все — как есть обратные. Приветствуют Артура, поклоны делают, но конечно совсем иным — обратным как бы манером.

Уселись тут все первым делом, конечно, за стол за круглый, тоже совсем обратный, как и все прочее, да и трапезовать стали, понятно что по обратному. А после король отправился в тронную залу тоже полностью обратную и влез там самым обратным манером на обратный королевский трон.

И только хотел было порасслабиться и хотя бы и обратно, но вздремнуть как следует после всех невесть откуда свалившихся передряг, как вдруг Мурлик влетает, правда, совсем обратным ходом да и, собственно, в непривычно — обратном виде.

— Рад, — говорит, — Вас видеть и приветствовать, Ваше величество, на новом месте. Вот видите, я же говорил, что ваши страдания лишь временные и вот вы и снова король.

— Да, уж король, — недовольно проворчал Артур обратным голосом, — смех один да и только! Обратный король в обратном королевстве! И выдумают же такое!

— Ну и что же, — Мурлик возражает, — и все ведь в мире относительно. Это только кажется может, что здесь все все обратное, а на самом деле может оно и есть самое что ни на есть настоящее. А там-то, в прежнем-то мире может и было, как раз, все обратное?

Тут и задремал король Артур и проспал лет пять, а то и все десять и постепенно как-то и совсем свыкся с новой своей действительностью, и все обратное стало ему привычным и вроде даже и совсем нормальным, родным и милым.

Ну, а свинка и по сию еще пору, слышно, сидит в Камелоте да управляет царством-королевством бритским, кое считается за необратное, и вся Европа держит ее за настоящего короля Артура. Верно, колдовства-то всякого в мире сем, пожалуй что, и больше чем всего прочего, но только никто его не замечает, будто все так и есть, как оно и быть должно.

И, право же, напрасно считается, что в мире кругом одни лишь хаос да неразбериха, хотя ведь на самом-то деле везде и всегда царит лишь сплошной порядок, хотя может и совсем обратный.

Просто чудо какой мешок

Охота есть, как известно, занятье чисто королевское и разве уж совсем нерадивый король не любит охоты. Всякому, ведь даже если он и не король, охота поскакать на коне да пострелять дичь. Вот и король Артур собирался добыть оленей рогатых да кабанов клыкастых, ну и прочую лесную живность какая уж попадется, поскольку он и добытчик и кормилец-поилец. Запасец-то в королевских закромах да кладовках надо же было постоянно пополнять, ведь и у рыцарей аппетит хорош и у дворни не худ, да и крысиный подпольный народ от них не отстает и вовсю старается и жрет во все лопатки все, что только жрется. Вот потому и решил король поохотиться.

К важному такому предприятию Артур, конечно, готовился загодя, даже и костюм новый охотничий, по последней парижской моде, с кармашком между штанин завел, отчего дамы только ахали и говорили: «Ах, какой плезир!»

И собак легавых велел с неделю не кормить, чтоб позлее были да тут-то вдруг и прихворнул. Лежит на ложе королевском своем в полнейших расслабленьях и может разве только чихом да кашлем вредоносные вирусы вокруг распространять, а к чему иному уж и не горазд.

Прежде-то, как сказывают, у королей даже и недуги были королевские, а нынче вот, видно, по причинам демократий и болести для всех стали одинаковые. Правда, важных-то персон и доктора, которые поважней врачуют, оттого и недуги господские в цене все же повыше выходят. Потому у вельможи и недуг подороже.

А рыцарям, по правде говоря, хозяйственные заботы королевские были и не понятны да и не интересны, им бы главное — выпить да закусить. Но когда они по обыкновению расселись вечером за круглым столом, то оказалось, что все уже дочиста съедено и выпито. Поворчали они на такое несообразие, да так с пустым брюхом и отправились спать. А поутру решили сами отправиться на охоту раз уж король занедужил. И только было солнце появилось в небесах, долгих сборов не чиня, вскочили рыцари на ретивых коней своих и выехали на простор, в поля да леса в полном убежденьи, что на ловца тут же и зверь побежит.

Стали охотники сперва головами по сторонам крутить да высматривать, какая там нынче дичь в наличиях имеется, но хотя все поля кругом вкривь и вкось обскакали и острыми взорами воинскими прочесали, однако, не только зайца ушастого, но и мышки хвостатой не обнаружили. Все зверье, будто по летним отпускам поразъехалось. Попризадумались тут рыцари: — Отчего бы это вдруг такое странное явленье?