Бесплатный фрагмент - Граффити

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

Персонажи и события этого романа — плод фантазии автора. Всякие совпадения с реальной жизнью — случайны. Или нет.

---

Есть некоторые процессы в твоем мире,

которые порой кажутся странными и непонятными.

Ты о них не так часто задумываешься или

не задумываешься вообще, но если о них начать рассуждать, то возникают какие-то сомнения или подозрительные мысли типа: «Что-то здесь не так!» или «А зачем такое вообще нужно?»

⠀

Новая теория жизни. Первый разговор.

Автор — «Я», но не автор этой книги

У всякой истории есть свое начало. У фантастической истории их может быть несколько.

СНТ «Огородник», Подмосковье,

когда-то в недавнем прошлом

Когда я был сопливым пацаном, мы с ребятами иной раз развлекались тем, что разукрашивали старые, покосившиеся заборы неподалеку от нашего дачного участка. Надписи были всякие, и от высокого слога они были, понятно, весьма далеки. Ровненькие, красивые заборы и свежеокрашенные стены мы, как правило, не трогали, потому что знали, как нам влетит за это по первое число. Если, конечно, поймают.

Однажды так и случилось. Мой приятель Валерка каким-то чудом сумел добыть дефицитную тогда краску в виде аэрозольного баллончика. Ну и, конечно, решил потренироваться на, в общем-то, довольно новой дощатой ограде у дома соседа дяди Вити.

На этом заборе около простых железных ворот кривовато висела табличка с надписью «Осторожно, злая собака!» Вообще-то обычно никаких таких собак за заборами нет. В лучшем случае по двору гуляет толстый ленивый кот, который даже не удостоит вас взглядом, если вы вдруг неожиданно для него окажетесь по ту сторону забора.

Но у дяди Вити собака была. Да не просто пес, а злющий ротвейлер по кличке Арнольд, названный, видимо, в честь известного актера в роли Терминатора.

Когда мы просто проходили мимо дома дяди Вити, Арнольд нещадно лаял надсадным басом и упорно провожал им нас, передвигаясь вдоль длинного забора, пока «нарушители» не оказывались на достаточном, по мнению пса, расстоянии от дома. Этот неизменный ритуал так хорошо вписался в наши будни, что мы просто не могли себе позволить его не соблюдать.

Зачем мы выбрали для «граффити» на этот раз не старую развалину, а прилично выглядевший забор у вполне пристойно смотревшегося дома, я не знаю. Может быть, нам хотелось дополнительно позлить недоброго пса, хотя собаки, понятно, надписи не читают, тем более с другой стороны забора. Или же все другие заборы мы уже прошли, и остался только этот.

Знаю одно: тогда мы были большими дураками-несмышленышами, которые не испытывали ни потребности, ни желания хорошенько подумать перед тем, как затевать что-то «развлекательное». Впрочем, кто из нас в том возрасте мог числиться в мудрецах или ревнителях морали…

И вот Валерка приготовил баллончик, а я принялся отвлекать Арнольда, бегая вдоль забора туда и обратно. Пес, как обычно, следовал с той стороны за мной. В какой-то момент я остановился у противоположного от места нахождения Валерки конца забора и принялся «беседовать» с Арнольдом.

Пес моего ласкового голоса не понимал или не хотел понимать и продолжал громко лаять. Дяди Вити, видимо, не было дома, иначе он, конечно, давно бы уже выскочил, чтобы нас прогнать.

Валерка в это время решительно, как заправский бармен, встряхнув баллончик с краской, принялся широкими мазками наносить на забор надпись. Что конкретно должно было там появиться, мы с ним заранее не обсуждали, так что Валерка малевал то, что ему пришло на ум.

«У дяди Вити не все дома!» красовалось на заборе в результате.

Вообще-то наш сосед был вполне нормальным мужиком, только не очень общительным. К нам он заходил, по-моему, раз и два за несколько лет и то лишь для того, чтобы одолжить какую-то мелочь по хозяйству. Свои «долги» нам он всегда возвращал, хотя мама и пыталась отнекиваться, резонно замечая, что все это, действительно, мелочи.

Так что с разумным поведением у дяди Вити было все в порядке. Только вот недавно, как рассказывали, от него ушла жена, и он остался один в своем просторном, по свидетельству местных старожилов, доме. Нас и Валериных родителей дядя Витя к себе не приглашал. От других соседей мы узнали, что расстаться с мужем жену дяди Вити заставили его «занудность», нежелание развлекать ее походами в кино, театр или на дискотеку (она была, надо сказать, заметно моложе супруга). Да и работа его техником в соседнем лесхозе не приносила, видно, того дохода, на который рассчитывала жена.

По малолетству мы, конечно, не задумывались над такими грустными историями, тем более что до подобного рода житейских передряг нам с Валеркой было еще ох как далеко…

Мой приятель, если судить по его многозначительным подмигиваниям, был очень горд тем, что фраза на заборе получилась у него «забористой», то есть довольно двусмысленной. В нашем классе он был любимцем учительницы по русскому языку и литературе, там как пытался сочинять стихи и рассказы. И это получалось у него, по словам Рены Александровны, совсем не плохо. Она даже доверяла Валерке иной раз проверять вместо себя сочинения и диктанты учеников и — вот здОрово! — выставлять им оценки. Правда, после такой проверки у всех его одноклассников почему-то оказывались сплошь пятерки и четверки. Причем пятерок было гораздо больше. Как, впрочем, и исправлений в текстах, сделанных явно не авторской рукой…

Только вот заборное творчество Валерки в этот раз никто не оценил. Случилось так, что в тот момент, когда мой приятель, стоя в некотором отдалении от забора, наслаждался разглядыванием своего творения, мимо проезжал на машине его отец, возвращавшийся из города. Увидев нас, он притормозил.

Ему не надо было ничего объяснять. Выйдя из машины, папаша без слов огрел Валерку подзатыльником, хотя и не очень сильно. Баллончик с краской выпал из Валеркиных рук и покатился на дорогу. Там он тут же попал под колеса проезжавшего мимо автомобиля. Краска выдавилась из баллончика и расползлась на дороге большим ярко-красным пятном, очень похожим на кровь.

— Пойдем, бесстыдник, — взяв твердой рукой Валерку за воротник куртки, глухим голосом проговорил его отец и повел парня к машине. На меня он только пристально, с недобрым прищуром посмотрел, но ничего не сказал.

Валерка с отцом уехали, а я, растерянный, так и остался стоять у забора. Даже Арнольд притих, явно не понимая, что ему со мной делать дальше.

В это время на проселочной дороге возобновилось движение. Сплюснутый баллончик перекатывался по дорожному полотну от машины к машине. Наконец, отброшенный колесом в сторону, он попал мне прямо под ноги. Я тут же его от себя рефлекторно отшвырнул.

До меня вдруг стало доходить, что мы сотворили несусветную глупость, по сути, ни за что оскорбив и обидев дядю Витю. Хорошо, что его нет дома и он не видит этой дурацкой надписи на своем заборе. Но что будет, когда он вернется домой?

У меня теперь было такое чувство, что не Валерка, а я получил подзатыльник, и у меня реально заболела голова.

Я думал в первую очередь о содержании надписи, а не о том, что мы к тому же еще испортили внешней вид ограды. На нее уже стали обращать внимание проезжавшие мимо водители и их пассажиры. Кто-кто из них, догадавшись об авторстве «граффити», даже погрозил мне из окна машины кулаком, неслышно для меня выругавшись в мой адрес.

Пока я, неловко переступая с ноги на ногу, корил себя, что не остановил Валерку и вначале даже не спросил его, что тот намерен намалевать на заборе, появилась машина его отца — дяди Паши. Оттуда, неуклюже скособочившись, вылез понурый приятель.

Дядя Паша вышел из машины следом за ним, открыл багажник, вытащил оттуда четыре большие банки с краской и огромную кисть. Бросив косой взгляд на меня, по-прежнему застывшего в растерянной позе, дядя Паша вновь наклонился к багажнику и достал оттуда вторую кисть неменьшего размера.

— Иди сюда, — поманил он меня к себе пальцем, и я, наконец, стронулся с места.

— Здрасьте, дядя Паша, — неуверенно проговорил я, стараясь не глядеть на отца Валерки.

Дядя Паша не ответил и небрежным жестом, точно выразившим его отношение к соучастнику «преступления», сунул мне в руку вторую кисть, а первую протянул Валерке со словами:

— Замажьте это ваше… граффити, а заодно и покрасьте весь забор заново. Думаю, краски хватит. А с Виктором мне из-за вас придется объясняться, когда он здесь появится. Работайте, маляры, вашу мать!

Дядя Паша сел в машину и уехал. Мы с Валеркой еще пару минут оставались стоять у дороги, провожая взглядом автомобиль, и только потом понуро побрели к ограде.

Нам, можно сказать, повезло, что изначальная краска на заборе была темной, и поэтому скрыть за новым слоем Валеркины красные каракули было, в общем-то, не так уж сложно.

Банки с краской были, понятно, куда тяжелее аэрозольного баллончика. Но смущало нас не это, а перспектива провести остаток дня, а то и, возможно, часть вечера и ночи за покраской длинного забора под истошный лай Арнольда. Тогда нам не избежать недовольства и ругани соседей, а значит, и новых неприятностей выше крыши.

Пес, правда, к нашему изумлению, лаять перестал и только внимательно наблюдал за нами, усевшись перед своей собачьей будкой. Видно, Арнольд верно оценил для себя ситуацию и решил, что не стоит тратить на нас свои силы. Во всяком случае, до тех пор, пока мы чем-то заняты по другую сторону забора.

Звук мерно ползающих по заборным доскам кистей, казалось, даже убаюкал пса, потому что Арнольд, понаблюдав за нами, положил голову на передние лапы, прикрыл глаза и стал уютно посапывать, очевидно, радуясь своим собачьим снам, в которых он, не исключено, разрывает нас на части…

Когда мы закончили с покраской, на дачный поселок уже опустилась ночь. Тусклые фонари едва освещали проселочную дорогу. Последние метры забора нам пришлось красить, подсвечивая себе фонариками в смартфонах, пока не разрядились аккумуляторы.

Вот дядя Витя удивится свежеокрашенному забору, когда вернется домой!

Надо сказать, что краска, которую обнаружилась в гараже Валеркиного отца, по счастью, не сильно отличалась от оригинального колера забора дяди Вити. Так что преображение было хоть и заметным, но все же не слишком бросающимся в глаза.

На следующее утро мы с Валеркой по требованию его отца вместе с ним подъехали к дому дяди Вити, чтобы убедиться, что с забором все в порядке. Конечно, кое-где новая краска легла не совсем ровно: нам ведь пришлось красить частично в темноте. Но в целом хотелось думать, что с сокрытием следов «преступления» мы справились.

Скользнув взглядом по ограде, мы с Валеркой синхронно уставились на задумчиво почесывавшего подбородок дядю Пашу, ожидая его вердикта.

— Ну что же, — медленно, цедя слова, проговорил Валеркин отец, — на мастеров-лакокрасочников вы, конечно, не тянете, но хотя бы ваши каракули больше не видны…

— И не дай вам бог повторить что-нибудь подобное! — резким тоном бросил нам дядя Паша, видимо, будучи не вполне уверенным в том, что наша подростковая дурость на этом плохом примере себя исчерпала.

Мы с Валеркой облегченно вздохнули, переглянувшись, и вдруг до нас дошло, что мы не слышим привычный надрывный лай Арнольда.

Я осторожно приблизился к забору и попробовал заглянуть за ограду через щель между досок. Пес неподвижно лежал около своей будки и тихо скулил. На то, что происходило за забором, он не обращал никакого внимания. Это было странно.

Дядя Паша медленным шагом прошелся вдоль забора, уверенной рукой указал нам на огрехи наших «лакокрасочных» работ, затем вернулся к машине. Достав из багажника остатки краски и кисточки, он опять же без слов вручил их нам и уехал.

С трудом размяв почти засохшие кисти, мы довольно быстро докрасили забор, занесли банки с краской и кисти к Валерке домой и с гордым чувством исполненного долга пошли купаться на речку. Правда, грести в воде правой рукой мне и, думаю, также Валерке было не очень приятно: рука побаливала от беспрестанных движений кисти накануне. К вечеру, однако, и этот след от неприятного приключения с забором ощущаться перестал.

Через два дня от соседки по даче мы узнали, что дядя Витя скончался в московской больнице от острой сердечной недостаточности.

— Он так переживал уход жены, что сердце вот и не выдержало! — причитала соседка, время от времени смахивая уголком фартука слезы из глаз. — А ведь был еще совсем молодой…

Первой мыслью, которая по странности пришла мне в голову, была: «Зря только забор красили!» Но я тут же ее устыдился и вроде бы даже покраснел. К счастью, мысли пока еще никто читать не умеет, и можно было не опасаться, что кто-то меня сейчас на этом поймает и осудит.

«Слава богу, что он не увидел этой дурацкой надписи», — была вторая моя мысль. Но затем я постарался быстро отогнать от себя всякое воспоминание о заборе, красках, кистях и наших «граффити». Впереди еще было много погожих летних дней и немудреных дачных радостей.

Арнольда забрал к себе племянник дяди Вити (своих детей у нашего соседа не было), который жил в большой квартире Москве с женой и восьмилетним сыном.

Дом так неожиданно ушедшего из жизни дяди Вити долгое время пустовал. Но потом как-то вдруг в него заселились другие люди: семья с тремя или четырьмя детьми, с доброй и игривой собакой — золотистый ретривер — по кличке Макс и толстым британским котом по имени Сэр Мартин.

Забор они сначала перекрасили более светлой краской, а затем, некоторое время спустя, обклеили снаружи новомодной фотосеткой с цветочным декором. Все выглядело красиво летом, но, по мне, очень странно смотрелось зимой. Впрочем, новых владельцев жилища это, как видно, не смущало.

В доме началась другая жизнь…

                                               * * *

Берлин-Шёнеберг,

9 час. 43 мин. среднеевропейского летнего времени

В гостинице я плотно позавтракал. Впрочем, что значит плотно, если говорить об обычной гостинице в центре западной части Берлина: чай, кофе, круассаны, вареные яйца, экономная нарезка безвкусной колбасы и сыра, диетический йогурт, апельсиновый сок. Вот и весь набор — типичный и скучный.

Но я не жалуюсь. Sylter Hof — вполне приличный отель для своей категории. Просто во мне говорит путешественник, который уже много чего повидал в этой жизни и потому избалован завтраками в отелях в разных частях света. Пожалуй, исключая Европу, если не брать, конечно, совсем крутые пятизвездочные отели. Правда, и там в последнее время стали экономить с набором блюд для завтрака. Похоже, тоже тяготеют к здоровому образу жизни: главное — не объедаться.

Sylter Hof в начале 20-х годов нашего века чуть было не снесли. Спасли отель строительный кризис, а также отказ банков финансировать новый проспект и перемена собственника.

Ну и слава богу, что отель устоял. Мне лично в нем нравится…

Идти по Kurfürstenstrasse до станции метро Wittenbergplatz меньше 10 минут. Маршрут спокойный, неспешный. Только перед входом в знаменитый универмаг KaDeWe заметно оживление: шумно галдят собравшиеся небольшой стайкой туристы арабского вида. Ругается какая-то местная дамочка, которой «пришельцы», по ее словам, мешают войти в магазин.

Почти у самого входа в метро расположились «наперсточники» — нечесаные балканские парни, уже не первое десятилетие вытягивающие деньги у простаков.

Один из «трюкачей» попытался поймать меня за рукав, когда я проходил мимо. Но я увернулся и тут же услышал вслед прозвучавшее сквозь зубы замысловатое ругательство на непонятном языке. Ну не похвалу же он хотел мне воздать!

Нырнув в метро, я поискал нужное мне направление, прокомпостировал заранее купленный билет и стал ждать поезда на платформе.

Кругом было как-то мрачно, грязно, тускло. Немногочисленные пассажиры подземки стояли в ряд со мной с неулыбчивыми, озабоченными чем-то лицами. На какой-то момент я даже почувствовал себя не в Берлине, а в Москве, где в часы пик, особенно зимой, черно-серая масса постоянно спешащих людей не способна поднять настроение.

В полупустом вагоне, который при движении постоянно шумно трясся на рельсах, на сиденье прямо напротив меня уютно устроилась с книгой в руке симпатичная молодая девушка. Причем вначале меня привлекла книга, потому что это как-то нетипично для молодежи, да и тех, кто постарше, в нынешние времена.

Одета она была в прямого покроя джинсы, футболку с незамысловатым принтом и зеленоватую легкую куртку. На ногах — неброские, но явно не дешевые кроссовки модной марки. Ее длинные рыжевато-красноватые волосы мягкими волнами падали ей на плечи и покачивались в такт движению поезда. Аккуратные, не слишком крупные, но удачно вписывающиеся в овал лица очки как-то естественно дополняли ее образ. Немного мешали тонкие проводки от наушников, терявшиеся где-то на уровне груди.

То есть она читала и одновременно слушала музыку? Впрочем, я и сам так часто делаю дома.

— Что?! — почувствовав мой взгляд, девушка подняла голову и несколько ошеломила меня этим односложным вопросом.

— Добрый день, — пробормотал я еле слышно в ответ в надежде завязать разговор. Куда там!

Попутчица тряхнула головой, что могло означать как «и вам того же!», так и «отстань от меня!».

Я быстро отвел от нее глаза и стал пристально рассматривать мелькающие за окнами виды Берлина.

На самом деле меня занимали сейчас не столько городские пейзажи, сколько картинки из недавнего прошлого. Девушка в вагоне городской надземки живо напомнила мне золотоволосую Маринку, с которой когда-то, в студенческие годы, мы любили холодными зимними вечерами часами бесцельно кататься в относительно теплом московском метро.

Денег на кафе и рестораны, понятно, не хватало. Дома у Маринки и у меня были родители. В метро нам никто не мешал. Толпы людей мы не замечали. Шума метропоездов не слышали. Мы никуда не спешили, все говорили и говорили друг с другом, вернее, не закрывала рот больше Маринка. А когда она уставала от своего безудержного потока речи, мы просто молчали, взявшись за руки и глядя в глаза друг другу. В те моменты нас не очень интересовало, что подумают люди вокруг. Да и пассажирам метро, как это обычно бывает в большом суетливом городе, в общем-то, не было до нас никакого дела.

Любили мы друг друга? Нам казалось, что да. Но когда после окончания мединститута Маринка по собственному желанию отправилась на три года работать в глубинку, любовь довольно быстро сошла на нет, как и телефонные звонки и СМС. Может быть, она уже вернулась в Москву, а может быть, и нет…

На станции «Бундестаг» я вышел из поезда, поднялся наверх и направился в сторону здания германского парламента.

Снизу хорошо было видно мельтешение фигурок людей на винтовых пролетах 20-метрового прозрачного купола бундестага, желающих насладиться видами на город с большой высоты.

Небо над Берлином в этот день было таким же прозрачно-голубым, как и купол бундестага. По серовато-коричневой глади Шпрее гордо проплывали стрекотавшие двигателями прогулочные катера. На лужайках перед бундестагом резвились детишки под присмотром мамаш и неусыпным оком стеклянной громады ведомства канцлера по соседству.

У входа в кассы бундестага толпилась очередь за бесплатными билетами на вход. Очередь была какая-то беспокойная, неровно двигавшаяся, как будто кто-то все время пытался проскочить вперед. Впрочем, с немцами такие московские финты не прокатят — наглецов осадят самым жестким образом.

Слава богу, мне стоять там было не нужно: билет по интернету сэкономил время.

До купола, как и все посетители бундестага, я, конечно, доберусь. Но сначала мне надо найти автографы советских солдат, сохранившиеся на стенах бывшего рейхстага с мая 1945 года. Одно из «граффити», как иногда здесь именуют эти пронзительные надписи, оставленные дрожащей от волнения солдатской рукой, оставил мой прадед, Иван Авксентьевич. Он ушел из жизни уже давно, но неизбывный след его здесь, в Берлине, остался. И я хочу к нему прикоснуться.

О прадедушке мне рассказывал мой отец. В нашей тогдашней скромной квартирке на Сущевском валу он доставал иной раз с верхней полки старого шифоньера блестящую металлическую коробочку. Обычно она пряталась под грудой постельного белья и удивительным образом сохраняла свой блеск без всякой чистки.

Отец бережно вынимал из коробки медали и ордена своего деда, завернутые для сохранности в промасленную бумагу с обтрепанными краями. Сидя за нашим круглым обеденным столом, он долго разглядывал их под мягким светом подвесного тканевого абажура, который никак не хотел менять.

Отец смотрел на награды, как будто видел впервые, перебирал их своими длинными тонкими пальцами, поглаживая теплый металл. Потом протягивал коробочку мне, наверное, для того, чтобы я мог каждый раз вновь осознать, какую ценность мы храним у себя дома — память о прадеде, память о войне, ее жертвах и героях.

Когда я был маленьким, я не очень-то это все понимал. Меня привлекали в прадедушкиных наградах их блеск и сияние, а еще мелодичный звон орденов и медалей, выстроенных в ряд на потертых пиджаках и старых форменных тужурках ветеранов.

И только много позже, когда мы шли с отцом по Москве с портретом прадеда в нескончаемых колоннах «Бессмертного полка», я стал понимать, сколько на самом деле весят в нашей жизни эти ордена и медали и почему по-настоящему бессмертны те, кто заслужил их на поле боя.

В этой коробочке был и немецкий Железный крест.

Когда я увидел его в первый раз, я спросил отца:

— А что, наш прадедушка был разведчиком? Он работал в тылу врага? И это немцы его наградили?

— Нет, — отвечал отец, — он был простым солдатом. Просто как-то после одного из боев он в одном из фашистских окопов обнаружил молодого раненого, скулящего от боли немца, которого свои, отступая, бросили одного умирать. У него уже не было сил сопротивляться, да и свой автомат он, прикрывая рану на груди, вряд ли рассчитывал поднять. Дед мог бы застрелить его, но пожалел парня и вытащил его из окопа, не забыв захватить в качестве трофея немецкий автомат. Крепко ухватив раненого врага за ворот шинели, дед по сырой земле отволок его к нашим позициям.

— А что было дальше? — мне действительно было интересно узнать, как поступили с немцем в расположении наших войск.

— Он тут же попал к нашим разведчикам, — продолжал отец, — а те быстро выжали из него всю информацию о подразделении, в котором он служил, о задачах, которые ставили перед солдатами фашистские офицеры, обо всем, что нужно было знать нашему командованию.

— А потом он умер? — видимо, «по наследству» проникнувшись сожалением к врагу, спросил я отца.

— Нет, — как-то странно посмотрев на меня, ответил он. — Мы же не фашисты. Раненому немцу наши сердобольные медсестры обработали рану, перевязали ее, сделали обезболивающий укол, и тот, как говорят, забылся беспокойным сном. Деда поставили часовым перед санитарной палаткой со словами: «Ты притащил его, ты и охраняй!..».

— Дед был, конечно, не очень рад перспективе бессонной ночи, — рассказывал дальше отец. Казалось, ему доставляли удовольствие эти доставшиеся от предка воспоминания. — Но что было делать: приказ есть приказ.

Посреди ночи дед услышал в палатке какой-то шум. Заглянув в нее, он нашел немца свалившимся с невысокой лежанки. Сил самому взобраться вновь на нее у того, понятно, не было. Деду опять пришлось брать пленного в охапку, чтобы вернуть того на нехитрое ложе.

Немец застонал. Дед собрался выйти наружу, к своему посту, но парень потянул его за рукав с неожиданной для раненого силой.

— Отвяжись, — недовольно сверкнул глазами в сторону немца дед Иван, но тот его не отпускал.

— Bitte, — шептал немец, — bitte…

— Отстань, гад, — совсем уж разозлился дед, не раз уже пожалев, что связался с этой фашистской обузой.

Немец, не отпуская его, другой рукой, превозмогая боль, вытащил откуда-то из глубин своей потрепанной, грязной шинели Железный крест и протянул его деду Ивану:

— Bitte… Für dich… Danke…

И тут до деда Ивана дошло, что немец хочет таким образом отблагодарить его за спасение. Ничего другого ценного у него, понятно, не было.

Первой мыслью деда было швырнуть нацистскую награду на земляной пол палатки и быстро выскочить из нее. Но потом он все-таки нерешительно, не сразу взял ее из руки парня и, не глядя, сунул в карман. Как ни странно, чужой орден не обжег его, не воспламенился в галифе и, конечно, ни сейчас, ни потом не напоминал о себе позвякиванием, как обе — на тот момент — медали на застиранной гимнастерке деда отца и, значит, моего прадеда.

Утром следующего дня немецкий солдат умер от ран. Его вынесли из санитарной палатки и похоронили тут же, в лесу. Сначала думали просто закопать тело, присыпать землей и сровнять могилу. Но старший лейтенант, командир деда Ивана, приказал насыпать над ней небольшой холмик, чтобы было, как он сказал, по-христиански…

Всю войну немецкий Железный крест отец моего отца проносил с собой, постоянно перекладывая его из карманов галифе в вещмешок, а оттуда — в продмешок, в противогазную либо патронную сумку. В какие-то моменты он сам уже не знал, куда засунул свой трофейный «сувенир» и начинал судорожно рыться в своих вещах.

— Ты что, парень, потерял кисет с махоркой? — участливо интересовался у деда Ивана кто-нибудь из сослуживцев, протягивая ему свежеизготовленную самокрутку.

— Ну да, — приходилось отвечать деду Ивану, чтобы ненароком не раскрыть свой секрет, и затягиваться крупкой самокруткой, давясь затем от жестокого кашля.

Бойцы вокруг незлобиво смеялись, хлопали деда Ивана по плечу и удалялись по своим делам. Очередной бой с фашистами предстоял всем им уже совсем скоро…

Словом, мест, где спрятать в тогдашней униформе такую «улику», как Железный крест, было довольно много. Главное, чтобы об этом не знал никто, кроме самого деда Ивана. Иначе… Об этом не хотелось даже думать. Как почему-то не хотелось ему избавляться от Железного креста, сам факт наличия которого у красноармейца мог бы вполне привести его к знакомству с беспощадным Смершем.

Тайну удалось сохранить…

В здании бывшего рейхстага немноголюдно. Во всяком случае, на нижнем этаже. Куда-то спешат с озабоченными лицами молодые люди, сбросившие пиджаки по случаю летнего тепла, но не решившиеся избавиться от галстуков. Кое-кто из них еще не разобрался до конца в этикете и предпочитает щеголять при галстуке, но в сорочке с коротким рукавом, к тому же на американский манер с воротником button-down, то есть с уголками на пуговицах. И этим становится похож на водителя берлинского автобуса.

Все эти парни — явно трудяги из офисов парламентариев, которые, наскоро перекусив в кафетерии на первом этаже, рвутся вновь к своим рабочим столам с фотографиями жен и детей в серебряных рамках, ноутбукам, копировальным машинам, к кулерам с «самой полезной» водой. Короче, к каждодневной рутине.

Смешавшись с этой однородной группой, я миную кафетерий и тут же оказываюсь перед тем, к чему я шел и должен был прийти.

Автографы советских солдат на стенах рейхстага майскими днями 1945 года. Их многие тысячи, намалеванных углем или мелом дрожащей от волнения, радости и гордости за нашу Победу солдатской рукой. Чудо, что они сохранились и что я могу теперь к ним прикоснуться.

Довольно быстро я обнаружил в плотной паутине граффити на стенах и колоннах то, что искал: «Берлину крышка! Привет Москве!». Это написал мой прадед. Он сам поведал об этом моему отцу. Днями позже кто-то подставил к этой надписи всем нам памятную дату: 9.05.1945. Иван Авксентьевич в последние годы своей жизни все собирался съездить в Берлин, пройтись по его бурлящим жизнью улицам и, конечно, заглянуть в бывший рейхстаг, где он когда-то, как его многие друзья-сослуживцы и совсем незнакомые бойцы, оставил свой автограф. Жаль, что с этой поездкой так ничего и не вышло: стариковские болезни помешали реализовать мечту.

Сохранившихся на стене солдатских автографов было так много, что пришлось изрядно напрягать глаза, чтобы их прочитать. Кто-то писал коротко, как мой прадед: «Мечта сбылась!», «А если нужно мы придем еще!» (запятые солдат сэкономил, но его слова не стали от этого менее звучными и сильными). Кто-то нашел время развернуть его мысль: «За налеты на Москву, за обстрел Ленинграда, за Тихвин и Сталинград. Помните и не забывайте, а то можем и повторить». Тут все запятые на месте, скорее всего, автор — советский офицер.

Думая об этом, я пытался дотянуться до прадедовской надписи, хотел потрогать ее, убедиться в ее реальности. Поначалу у меня это не очень получалось — не хватало каких-то пары сантиметров. При этом я постоянно оглядывался вокруг себя, как будто опасаясь, что совершаю нечто предосудительное. Но строгих предупреждений типа «не прикасайтесь» с непременной вежливой немецкой добавкой bitte я нигде рядом не увидел.

Да и, казалось, никто из спешащих в свои офисы служащих бундестага или неспешно фланирующих экскурсантов не обращал на меня ни малейшего внимания. Покрутив еще раз головой и вытянувшись до предела вверх, встав на цыпочки, я наконец-то достал до желанного граффито и притронулся к нему.

Вначале я ясно ощутил шершавую прохладу бетона, затем, когда медленно провел подушечками пальцев по неровным буквам, неожиданно почувствовал, что стена с автографами советских солдат уплывает от меня куда-то вверх. Потом в глазах у меня почернело…

— С вами все в порядке, молодой человек? Вы меня слышите? Вам вызвать врача? — чем-то знакомое, хотя и слегка размытое лицо с большими карими глазами, скрытыми за стеклами тонких безободковых очков, склонилось надо мной.

«Почему я смотрю на это лицо снизу вверх? — подумалось мне. — Я лежу на полу?!»

Спиной я тут же ощутил колющую прохладу мраморного пола. Склонившееся надо мной лицо постепенно стало приобретать более четкие очертания.

Я узнал ее: это была девушка из метро, которая сидела в вагоне с книгой в руках прямо напротив меня.

— Wie heißen Sie? — спросил я ее. — Как вас зовут?

Задав этот вопрос, почему-то почувствовал, что мой немецкий неожиданным образом существенно преобразился в лучшую, почти что идеальную сторону. Поймал себя на том, что думаю по-немецки. Повторил свой вопрос:

— Wie heißen Sie?

Девушка из метро покрутила головой вправо-влево, обнаружила, что вместе с ней надо мной, по-прежнему лежащим на полу, заботливо, с желанием помочь склонились и другие посетители бундестага, в основном, как это часто бывает, женщины. Ей, видимо, подумалось, что надо поскорее дать ответ, иначе все внимание собравшихся вокруг меня будет сконцентрировано на ней.

— Ich bin Saskia, — торопливо почти шепотом проговорила моя попутчица. — Und Sie sind?..

— Christoph, — неожиданно для себя уверенно произнес я.

«Это мое имя? Почему я — Кристоф? Ведь меня зовут вроде бы совершенно иначе… Но как?» — все эти мысли роем пронеслись у меня в голове, и я предпринял попытку привстать, опираясь на правую руку.

— Кристоф, давайте я вам помогу. — Девушка осторожно, но вместе с тем достаточно твердо взяла меня за свободную левую руку.

С помощью Саскии, но в общем-то без особых усилий я поднялся на ноги. Собравшаяся было с тревогой вокруг меня группа туристов, облегченно выдохнув, быстро растворилась в коридорах бундестага.

— Вы можете идти? — спросила девушка, по-прежнему сохраняя на лице заботливое и немного обеспокоенное выражение.

Поднявшись, я посмотрел сверху вниз на свои ноги, будто желая убедиться, что они в наличии, и ответил утвердительно:

— Кажется, да…

Потом я еще раз взглянул на свои ноги, и у меня засосало под ложечкой: почему-то на мне были не джинсы, в которых, как мне помнится, я пришел в здание бундестага, а костюмные, с идеальной стрелкой темно-синие брюки. А вместо своих белых кроссовок моей любимой марки с тремя полосками на ногах обнаружились черные до блеска начищенные стильные туфли-оксфорды — какой марки, я, понятно, не знал. Да и не это было в тот момент для меня самым главным вопросом.

Я провел по себе руками сверху вниз, как будто что-то искал в карманах. Легкой бежевой куртки, которая еще недавно была на мне, я не обнаружил. Вместо нее я увидел на себе плотно прилегающий пиджак того же цвета и материала, что и брюки. Под ним — светло-голубая футболка в тон. Я нащупал также брючный ремень из отличной, судя по всему, кожи с неброской пряжкой темного цвета. Вроде бы раньше я никогда так не одевался.

— Вы что-то потеряли? — продолжая пристально наблюдать за моими телодвижениями, осведомилась Саския.

— Да вроде бы нет… — неуверенно произнес я.

У меня возникло ощущение, что я потерял… себя — помнил только, как ехал на метро в бундестаг, встретил в поезде эту девушку, как вошел в здание бывшего рейхстага. Но что было дальше, полностью выветрилось из моей головы. Как, впрочем, и то, что было до поездки в метро.

— Вы здесь работаете? — Саския по-прежнему не отходила от меня, но я не могу сказать, что это как-то меня стесняло.

— Где? — рассеянно спросил я, пытаясь сосредоточиться на том, что происходило со мной в данный момент времени.

— Ну, здесь, в бундестаге.

— Наверное, нет, — неуверенно отвечал я, не очень представляя себе, что я вообще здесь делаю.

— Почему наверное? — Саския вскинула голову и растерянно обвела всего меня взглядом. — Вы ничего не помните? Вы ударились головой? У вас амнезия?

Ее явное беспокойство выглядело совсем не так, как в голливудских фильмах, когда прохожие останавливаются у лежащей на асфальте и уже отходящей в мир иной жертвы ДТП и с фальшивой заботливостью в голосе спрашивают: «Are you OK?»

Пока я раздумывал, что мне ответить Саскии, к нам размеренным шагом направился дежуривший в холле здания бундестаговский полицейский. Краем глаза я видел, как кто-то из посетителей парламента, видимо, заметивший, что со мной что-то не в порядке, указал стражу порядка на меня.

Полицейский средних лет в форменной голубой рубашке под темно-синим жилетом приблизился к нам с достаточно приветливой, хотя и не лишенной некоторой служебной строгости миной:

— Полицай-майстер Рёпке. У вас какие-то проблемы? Чем могу помочь?

По-моему, Саския даже обрадовалась появлению полицейского, с которым можно было как бы разделить заботу о незнакомце, то есть обо мне. Но бросать меня под этим предлогом в тот момент она, похоже, не собиралась.

— Спасибо, полицай-майстер. Все в порядке, — нарочито бодрым голосом проговорил я.

— У господина небольшое недомогание, — зачем-то стала уточнять Саския, по всей видимости, решившая, что представителю органа правопорядка надо доподлинно все знать. — Сейчас ему, по-моему, стало лучше.

Но полицейского это вроде бы не убедило.

— Разрешите ваши документы, — полицай-майстер протянул ко мне руку, на оголенном запястье которой я успел увидеть татуировку с надписью werde, wer du bist.

Я машинально полез в боковой карман пиджака и так же в автоматическом режиме вытянул из него бумажник из явно дорогой, слегка шершавой на ощупь кожи. Покрутив его в руках, я раскрыл «створки» и увидел в прозрачном «окошке» ID — пластиковую карточку с фотографией.

На ней я узнал себя. Впрочем, этот «я» был, скорее, похож на меня. Правда, прическа, насколько можно было увидеть на фото анфас, была совсем не такой, к которой я привык: на лоб спадала косая челка, а я от нее давно отказался, предпочитая более короткие волосы. Да и «мои» глаза были какие-то странные: как будто застывшие и почти ничего не выражающие…

— Вы мне дадите, наконец, ваш аусвайс, или мне еще подождать? — ироничный тон полицейского, продолжавшего держать протянутой ко мне руку, оторвал меня от рассматривания документа.

— Вы что, его видите в первый раз? — полицейский явно подтрунивал надо мной после того, как удостоверился, что со мной относительно все в порядке.

— Простите, господин полицай-майстер, я задумался…

Ничего другого менее банального не пришло мне в голову, чтобы как-то среагировать на пронизанные иронией вопросы полицейского.

— Кристоф Хоппенау, родился 18 марта 1989 года в баварском Бургхаузене, — торжественно зачитал вслух правоохранитель сведения на лицевой стороне удостоверения личности, затем перевернул его на обратную сторону и продолжил тем же, почти ликующим (или мне так показалось?) тоном:

— Цвет глаз: карие. Рост 184 см. Адрес регистрации по месту жительства: 14195 Берлин-Далем (Целендорф), Тильаллее 23а…

— Все верно, господин Хоппенау? — полицейский пристально вглядывался мне в лицо, пытаясь, видимо, прочитать в нем нечто, что давало бы ему возможность «закрыть дело».

— Да, конечно, — стараясь придать своему ответу расслабленный тон, отвечал я, в свою очередь протягивая руку к документу, как это делал полицейский всего пару минут назад.

Впрочем, опасаться мне было нечего: в бундестаге своя полиция, но она, по-моему (откуда я это знаю?), не имеет права на оперативно-расследовательские функции.

И точно: бундестаговский страж порядка, по всей видимости, полностью удовлетворенный моим почти односложным ответом, вернул мне аусвайс, козырнул довольно лихим жестом и оставил нас с Саскией одних.

— Все в порядке, Кристоф? — с прежней обеспокоенностью заглядывая мне в глаза, милая девушка желала удостовериться, что я окончательно пришел в себя.

Я промямлил:

— Пожалуй… — и хотел было двинуться к выходу, но Саския вдруг решительно подхватила меня под руку и твердым, не допускающим возражения голосом заявила:

— Я вас провожу!

У меня не было сил сопротивляться, и я просто кивнул в знак согласия.

Саския, не отпуская мою руку, своей левой рукой достала из сумочки смартфон, попутно буквально переворошив все ее содержимое, открыла в списке приложений taxi.de и вопросительно уставилась на меня:

— Диктуйте, пожалуйста, адрес!

Я без запинки назвал место «своего» проживания, потому что запомнил его, когда полицейский вслух прочитал содержимое аусвайса.

Надо ли говорить, что и аусвайс, и адрес были для меня чем-то абсолютно новым, чего я совершенно точно не видел и не знал прежде.

Может быть, у меня амнезия? И, вообще, кто я?

Эти вопросы я мог задать только себе, но никак не Саскии. Во всяком случае, не сейчас, когда вызванное ею через приложение такси уже подъехало, и мы молча забрались в него.

Погруженный в свои мысли, я даже не подумал о том, что надо было бы мне, в общем-то воспитанному и вежливому человеку, открыть для девушки дверь такси. Затем подождать, пока она в нем разместится, и закрыть дверь. Конечно, без резкого хлопка: таксисты во всем мире этого, как известно, очень не любят.

Пока я в душе корил себя, правда, не слишком уж сильно, сидящая рядом Саския уткнулась в смартфон. Все девушки это делают, когда сидят, стоят, идут, едят, беседуют с подругой, отходят ко сну. И так весь день, от рассвета до заката. Интересно, как они при этом еще успевают знакомиться с молодыми людьми, заводить семьи, рожать детей? Для меня лично это большая загадка.

Ехали мы не очень быстро, потому что дело близилось к вечеру, поток автомашин на улицах Берлина нарастал, да к тому же еще пошел дождь. Капли ритмично бились о мгновенно запотевшие стекла такси, так что разглядеть что-нибудь за ними было невозможно.

Как ни странно, дождь успокаивающе подействовал на меня. Я залез в правый карман брюк и обнаружил в нем, помимо ключей, надо полагать, от «моего» дома, смартфон. Марка его была мне неизвестна, но я довольно быстро разобрался в нем. При этом не сразу осознал, что пальцы мои автоматически набрали ПИН-код, который вообще-то я до этого вроде бы не знал.

Покопавшись в трубке, я повернулся к Саскии и продекламировал:

Я люблю дождь в Берлине. Он стучит по крышам,

Он шуршит листвой, он гудит в водопроводных трубах,

Он будит меня по утрам, и я слышу,

Как он барабанит по подоконнику.

Я люблю дождь в Берлине. В нем много света,

Он пахнет мокрым асфальтом и кофе.

В нем люди спешат на работу, и дети

Бегут в школу под разноцветными зонтами.

Я люблю дождь в Берлине. Он вечен,

Как город, в котором я живу.

— Ну уж, вечный дождь в Берлине — это чересчур! — воскликнула Саския, которая, надо сказать, со всем вниманием вслушивалась в звучание виршей. — Я бы не хотела жить в таком дождливом городе, тем более вечно! — смеясь, провозгласила девушка.

— Это вы написали? — Саския пытливо вглядывалась в мое лицо, видимо, стараясь разглядеть в нем какое-либо творческое начало.

Мне пришлось ее разочаровать:

— Это ИИ.

— Кто? Ваш знакомый?

— Нет, искусственный интеллект. Только ему (или ей) могут прийти в голову (а она у ИИ есть?) такие несуразности, — ответствовал я, делая вид, будто мой интеллект с этим ИИ на «ты».

Саския рассмеялась и хотела что-то сказать, но тут машина остановилась, и водитель, по виду сириец, обернулся к нам, посмотрел на Саскию, затем перевел взгляд на меня и пробормотал что-то вроде «мы здесь», что должно было, видимо, означать, что мы подъехали к пункту назначения.

Мою купюру в 50 deutsche Euro (именно так значилось на банкноте!) шофер внимательно посмотрел на свет, перевернув ее, по меньшей мере, четыре раза, затем полез рукой глубоко за горловой вырез своего замасленного свитера и вытащил сдачу, выжидающе воззрившись на меня.

Пришлось дать ему три евро на чай, что привело предполагаемого сирийца в восторг, и он еще долго благодарно кивал нам головой, пока мы неуклюже выбирались из машины.

— Подождите пару минут, — заглянула Саския в приоткрытое переднее окно такси, обращаясь к по-прежнему улыбавшемуся водителю, — мы поедем с вами дальше.

Тот только коротко кивнул головой и, не мигая, уставился на нас с Саскией.

— Ну вот вы и дома, — как мне показалось, с облегчением констатировала девушка и протянула мне руку для прощания.

Я неловко пожал ее и с ощущением какой-то неожиданной потери вымолвил:

— Спасибо! Надеюсь, еще встретимся…

— Берлин — большая деревня, — усмехнулась Саския, — наверняка он снова когда-нибудь сведет нас вместе… Хорошего вам дня!

Берлин — большая деревня… Что-то вроде знакомое. Москва — большая деревня… Но при чем тут Москва?

Пока я так размышлял, моя спутница юркнула в машину. Хотя окно такси и было открыто, адреса, который назвала шоферу Саския, я, к сожалению, не разобрал. Оставалось только надеяться, что в «маленьком» Берлине мы, действительно, когда-нибудь пересечемся.

Такси уехало, а я остался стоять перед двухэтажным краснокирпичным домом, рассчитанным на несколько семей. Рядом с массивной входной дверью размещалась планка с четырьмя захватанными кнопками звонков с соседствующими с ними фамилиями и сильно поцарапанным сетчатым отверстием для переговоров. Видимо, гостей жильцы этого дома принимают достаточно часто.

«Свою» фамилию я нашел сразу: Hoppenau. Как здесь обычно бывает, определить по этой табличке пол проживающего (ответственного квартиросъемщика?) было невозможно.

На всякий случай я нажал на кнопку звонка напротив «моей» фамилии. Звука не было слышно, из чего я сделал вывод, что квартира расположена, скорее, на втором этаже либо, что менее вероятно, в глубине подъезда.

Никакой реакции. Значит, меня дома никто не ждет.

— Опять забыли ключи, господин Хоппенау? — услышал я за спиной мягкий, слегка дребезжащий женский голос. — Давайте я вам открою.

Оглянувшись, я пробормотал, насколько было возможно, приветливым тоном:

— Guten Tag, gnädige Frau.

Это считающееся в общем-то старомодным обращение помогло мне избежать приветствия «милостивой государыни» по фамилии, которую я не знал.

Пожилая, но бодро выглядящая миловидная женщина с элегантно уложенной копной седых волос с доброй, хотя и явно совсем чуть-чуть укоризненной улыбкой мягко отстранила меня от входной двери и открыла ее своим ключом.

Женщина, как я понял, соседка, прошла вперед и стала подниматься на второй этаж. Я — за ней. У меня за спиной звонко щелкнул замок автоматически запиравшейся входной двери.

— Так я и знала! — вдруг воскликнула соседка. — Ваши ключи торчат в замке вашей квартиры! А сейчас такое время, что даже в нашем районе ничего нельзя оставлять открытым даже внутри дома. Эти мигранты!..

В замке квартиры номер четыре, действительно, болталась связка ключей, забытых хозяином, то есть, видимо, мной. Я поблагодарил открывавшую дверь в соседней квартире женщину — также пока безлично, повернул ключи в замке и вошел в «свое» обиталище.

Прихожая, как мне показалось, была достаточно просторной, с некоторыми средиземноморскими мотивами. В минималистической подставке для зонтов было пусто: складной зонтик, висевший на крючке двухсекционного платяного шкафа, явно утонул бы в ней. Да и кто в наше время носит с собой громоздкие зонты-трости! Если ты, конечно, не хрестоматийный англичанин.

Между шкафами уютно расположилось довольно широкое сиденье, плотно усеянное разноцветными жесткими на вид подушками. В нижнем ящике одного из шкафов, который я открыл из любопытства, ровным рядком разместилась явно недешевая обувь. Я достал одну из туфель типа монки и приложил ее подошвой к подошве моего ботинка. Причем проделал я это столь неуклюже, что чуть не упал, заняв непривычную для себя позу, ведь раньше мне не приходилось примерять таким образом чужую обувь. Размер был явно мой.

Продолжая осматривать квартиру, я двинулся в гостиную. Там тоже главенствовал минимализм в обстановке, центром которой был широкий раскладной диван с множеством подушек и непонятным деревом в кадке рядом с ним. Напротив дивана располагалась ТВ-зона со светлого дерева декоративными панелями и ящиками для дисков и прочих мелочей.

В стороне разместился небольшой обеденный стол с прозрачной крышкой и четырьмя такими же светопроницаемыми стульями с гнутой спинкой вокруг. Большим компаниям тут явно бывали не очень рады…

Откровенно говоря, я и сам их не особенно жалую. Одиночество, по мне, наилучший путь для того, чтобы сохранять и развивать в себе творческую жилку. Буду ли я следовать призыву Павла Дурова в адрес мужчин жить в одиночестве, чтобы сохранить молодость, не уверен, но пока Singledasein меня устраивает.

Спальня по размерам была почему-то больше гостиной и казалась пустоватой, поскольку, кроме большой двуспальной кровати, прозрачных тумбочек с низкими торшерами, одного невысокого деревянного кресла у окна и узкого платяного шкафа вдоль стены, там больше ничего не было.

Да, еще: над кроватью висело не слишком большое круглое зеркало без рамы, которое мне лично показалось несколько чужеродным элементом в этой спартанской обстановке.

Вернувшись в гостиную, я подошел к телевизору, чтобы включить его: не могу жить и работать без звукового фона, иначе у меня такое ощущение, будто я в гробу или могиле. Даже читаю и пишу я обычно при включенном радио или телевизоре, который при этом, понятно, не смотрю.

Рука моя потянулась к пульту для телевизора, но тут что-то остановило меня на полпути.

На низкопольной тумбочке под телевизором справа от него стояла фотография в серебряной рамке с мужчиной в форме подполковника вермахта, насколько я мог судить. Рефлекторным движением я тут же перевернул фотографию лицом вниз.

Раздался телефонный звонок. Я машинально взглянул на экран смартфона, но сигнал шел не оттуда. Резкий звук телефонного звонка раздавался откуда-то из угла гостиной. Осмотревшись, я обнаружил стоящий в углу высокий столик с прозрачной крышкой под стать другой мебели с древним кнопочным телефонным аппаратом на нем. Он как-то абсолютно не вписывался в окружающую домашнюю атмосферу.

Помедлив, я осторожно поднял заметно покрытую пылью трубку. Совершенно очевидно, что этим аппаратом в эпоху смартфонов давно не пользовались.

---

— Крис, ты куда пропал?! Почему не отзываешься по мобиле? Целый день пытаюсь до тебя дозвониться! — услышал я в трубке мужской голос авторитетного низкого тембра с ноткой искренней озабоченности.

— Да, а кто это? — неуверенно спросил я.

— Как кто? Ты что, еще не проснулся после вчерашнего? Очнись, это я! — голос сменил озабоченность на возмущенное звучание.

— Нет, я давно уже проснулся… Макс.

В такси на экране смартфона я обнаружил пять неотвеченных звонков от Макса. Следовательно, это мог быть в трубке, скорее всего, он.

— Ну слава богу! — с облегчением в голосе отреагировал голос в телефоне. — А то я уже испугался. Не узнавать старых друзей — явный признак начинающейся болезни Альцгеймера. Надеюсь, ты еще до этого не дошел?

— Надеюсь… — в раздумье проговорил я, не зная, как продолжать разговор с вроде бы незнакомым мне человеком, который, наверное, не без оснований, считает меня своим другом.

— Не будь я Макс Райнельс, — с некоторого рода апломбом проговорил телефонный визави, — если я не почувствовал в этот самый момент, что мне надо срочно приехать к тебе. Я — это лучшая в мире или, на худой конец, в нашем городе служба спасения! И не сопротивляйся!

Что мне оставалось делать?

— Приезжай, — сказал я Максу обреченно, утешая себя тем, что, по крайней мере, я знаю имя и фамилию человека на другом конце виртуального провода, — и захвати с собой пару банок пива, а то меня жажда мучает.

— Не волнуйся, старина, все сделаю. — Макса явно дополнительно воодушевила моя просьба насчет пива, и он, наконец, положил трубку.

Пиво мне точно срочно требовалось, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Заодно, наверное, будет легче таким образом выстраивать разговор с «приятелем», о котором я пока что знал лишь имя и фамилию.

После телефонного разговора с ним я первым делом полез в интернет, чтобы попытаться выяснить, кто же такой этот Макс Райнельс и что конкретно может меня с ним связывать. И, кто знает, может быть, удастся заодно раскрыть секрет моей идентичности…

Максимилиан Райнельс — банкир, 64 года, Мюнхен. Явно не то.

Макс Райнельс — дипломированный кондитер, 71 год, Фрайбург им Брайсгау. Опять не подходит.

Максимилиан П. Райнельс — доктор медицины, уролог, 48 лет, Бёблинген. Полезный был бы — на перспективу — контакт, но пока он явно лишний.

А вот этот, пожалуй, больше подойдет: Максимилиан Каспар Райнельс, адвокат, 37 лет, Берлин-Вильмерсдорф. Второе имя — Каспар, на мой взгляд, не слишком подходит парню этого возраста. Хотя вообще-то я его совсем не знаю, во всяком случае пока. Но очень скоро узнаю. Может быть, приятель-адвокат — это лучшее, что может быть в моей ситуации.

Снизу раздался резкий, требовательный звонок. Подойдя к входной двери в квартиру, я обнаружил вверху справа от нее автоматически включившийся видеодомофон. На дисплее, кривляясь кривой усмешкой, мотал головой из стороны в сторону Макс — слегка круглолицый по виду черноволосый вихрастый парень примерно моего возраста.

— Кто? — на всякий случай спросил я в расчете услышать подтверждение, что это именно Макс, а никто другой.

— А как ты думаешь? — хитро прищурившись, вопросом на вопрос ответила личность по ту сторону дисплея.

— Макс? — уже более уверенным тоном продолжал вопрошать я, в то время как моя рука уже тянулась к кнопке открывания подъездной двери.

— В следующий раз я подарю тебе свою фотокарточку, чтобы ты смог меня узнавать. Открывай уж быстрей!

И я нажал на кнопку, не предполагая, какие события последуют затем.

Вскоре раздался настойчивый, при этом нарочито ритмичный стук в дверь «моей» квартиры. Видимо, это был обычный опознавательный сигнал в наших отношениях. Во всяком случае, я это попробовал предположить.

— Привет, болезный! — явившийся незваный друг схватил меня в охапку и сжал так, что у меня почти затрещали кости.

Довольно крупное и вместе с тем мускулистое тело вполне подходило к лицу Макса. К тому же это тело было упаковано в прекрасно сшитый явно по мерке кричаще дорогой антрацитового цвета костюм, сверкающую белизной сорочку с манжетами под фирменные запонки, насколько я мог судить, от Montblanc. Галстук был сдержанных, темно-фиолетовых тонов. Правда, из этой гаммы, как мне показалось, несколько выбивался ядовито-зеленый платок-паше в нагрудном кармане пиджака. Но, может быть, сегодня диктуют так дизайнеры высокой моды?

Образ гостя логично дополнял рельефной черной кожи элегантный портфель с узкой блестящей металлической нашлепкой с гравировкой курсивом Salvatore Ferragamo.

Оценив таким образом внешний вид Макса, я сам удивился тому, что стал, оказывается, способен подмечать такие детали.

Похоже, мне не оставалось ничего другого, как пригласить МКР (так я решил теперь называть про себя Макса) наигранно широким жестом в квартиру. Эта уловка была призвана хоть как-то скрыть мою растерянность.

Войдя в квартиру, гость смахнул длинную черноволосую прядь со лба, решительным шагом направился к широкому дивану в гостиной, размашисто бросил на него свой портфель и затем грузно приземлился на диване сам.

— Рассказывай, — с ходу безапелляционно потребовал Макс и в ожидании моего отчета ослабил галстук.

— Я познакомился с девушкой, — выпалил я, потому что ничего иного для начала разговора мне в голову не приходило.

— Это что-то новое! — хохотнул «приятель». — Обычно ты мне о своих связях на стороне не докладываешь… Где ты ее, старик, подцепил?

Конечно, всю историю в подробностях рассказывать Максу я не собирался, тем более что и сам не имел ни малейшего понятия, где ее начало и что будет со мной дальше.

— Я познакомился с Саскией в метро…

— Саския — прекрасное имя! — констатировал не без скрытой иронии Макс. — А насколько прекрасна или хотя бы привлекательна она сама?

— Саския обласкана природой… — протянул я и сам удивился этой своей формулировке, хотя она, скорее всего, не слишком грешила против истины, во всяком случае, в моих глазах.

— Сразу видно профессионального рекламщика! — Макс жадно отхлебнул еще пива из бутылки (я к своей так и не притронулся) и протянул: — Саския обласкана природой… Это, наверное, хорошо подошло бы для рекламы нового сорта розы. Впрочем, тебе, как копирайтеру, лучше знать.

Итак, я выяснил, пожалуй, главное на сегодняшний день. Я — рекламщик, копирайтер. Значит, большую часть времени я провожу дома. Да, но где «мой» компьютер, какие-то бумаги, документы? Возможно, здесь есть еще одна комната, я ведь не успел все рассмотреть. Я чуть было не стал оглядываться по сторонам в квартире, но присутствие Макса меня остановило.

А тот продолжал глубокомысленно рассуждать:

— Когда человек одинок, он начинает присматриваться к природе и любить ее. Это не я сказал, а Ремарк. К тебе, по-моему, эти слова вполне подходят. Ты же любишь ее?

— Кого?

— Ну ее, Саскию!

— Да я же только что с ней познакомился! У меня и номера телефона ее нет!

— Вот как, — удивился Макс, — а как же ты намерен продолжить с ней общение?

Тут я взялся, наконец, за бутылку пива, сделал такой большой глоток, что чуть не поперхнулся, и промямлил в ответ:

— Я не знаю…

— Ну, ничего, Берлин — большая деревня… — повторил Макс, не зная об этом, фразу Саскии и, как видно, посчитал тему на данный момент если не исчерпанной, то по меньшей мере пока отставленной в сторону.

Он протянул руку с бутылкой пива в мою сторону, чтобы чокнуться с моей бутылкой. Звук получился не очень звонкий, поскольку пива у меня в емкости оставалось еще довольно много. Пока я был занят в основном тем, как продолжить разговор с гостем.

— А что у тебя нового, Макс? — я задал вопрос довольно равнодушным тоном, ожидая, скорее формальный ответ, чем подробный рассказ о текущих делах Макса.

Но я ошибся.

— Представь себе, мне предложили защищать в суде школьного учителя из Каульсдорфа, который поручил своим ученикам теоретически спланировать террористическую угрозу! — Макс даже картинно развел руками, чтобы показать, насколько это для него непривычная задача.

— По-моему, этот учитель — просто дурак, — попытался как-то на это среагировать я.

Но Макс в ответ замотал головой:

— А вот прокурор так не считает. Он вполне готов задействовать параграф 129а УК — создание террористических сообществ, чтобы прижать парня за его эту негодную идею. Прокурор считает, что в наше неспокойное время сама мысль, заложенная в незрелые головы школьников, о возможности теракта несет в себе угрозу обществу.

— Макс, ты сам-то как человек, а не как адвокат внутри себя, согласен с прокурором?

Гость посмотрел на стоящую на придиванном столике вторую, еще не открытую бутылку пива, но не дотронулся до нее и с небольшой паузой, которая ему потребовалась, очевидно, для раздумья, медленно произнес:

— Видишь ли, вникая в это дело, я не могу не вспомнить известный случай с экспериментом в калифорнийской школе в 1967 году, по-моему. Там тоже учитель попытался подвести учеников к пониманию сути нацизма в Германии через установление жестких правил для них и создание молодежной группировки. Помнишь, у нас вышел, кажется, в 2008 году фильм на эту тему «Эксперимент-2: волна»? Ассоциация в нашем случае хоть и не прямая, но уж очень близкая к той истории.

Тут я невольно поймал себя на том, что что-то, пока не вполне осязаемое, забрезжило в моей памяти.

А Макс продолжал:

— Надо понимать, что в наше благословенное время всеобщей гармонии любое упоминание о терроре очень нервирует канцлера Нёллера. В его наконец-то правящей в Берлине баварской ХСС партийная масса очень не любит встрясок такого рода.

— А сколько лет этому берлинскому учителю? — теперь уже заинтересованно спросил я.

— Да он совсем зеленый — ему 25 лет, только что окончил университет, — пренебрежительно махнул рукой Макс. — Поколение зумеров: амбиций много, склонны к нестандартным подходам, хотят перестроить мир под себя, хотя далеко не всегда разделяют реальность и виртуальность. Это не я говорю, а психологи.

Макс взял в руки вторую бутылку с пивом, которую я до этого открыл тем же подручным способом, и жадно прильнул к ней губами.

— Если он зумер, то кто такие мы с тобой? — я вспомнил, что вроде бы что-то читал насчет поколенческих различий.

— Мы-то? — еще более ослабив узел галстука, как бы уточнил «мой» друг. — Мы — миллениалы! Нас голыми руками не возьмешь!

И тут же с несколько удивленным видом уставился на меня, забыв про пиво:

— Вообще-то, Крис, ты задаешь какие-то странные вопросы. Тебе ли не знать, кто такие зумеры и миллениалы, ты же в основном для них работаешь в своем рекламном бизнесе.

— Это я тебя проверял, Макс, — криво усмехнувшись, заметил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более непринужденно. — А, кстати, ты будешь-таки защищать этого «террориста»?

— Боюсь, что придется согласиться, хотя, как ты знаешь, это вообще-то не мой профиль, — откинувшись на диване и разведя руки в стороны вдоль его спинки, отвечал адвокат. — У этого парня серьезный папаша — глава концерна Hegerlein. Чтобы спасти своего отпрыска, он предложил мне такой гонорар, что я смогу полгода ничего не делать и отдыхать на Мальдивах в каком-нибудь Soneva Fushi или отправиться в кругосветное путешествие месяца на три.

— Отлично понимаю тебя, — сказал я вполне искренне, поскольку обозначенная Максом перспектива, несомненно, прельстила бы и меня. — Ну и как, ты справишься с его защитой?

— У тебя есть сомнения в моей квалификации? — ухмылка Макса показала, что на мой, как видно, риторический вопрос вариантов ответа быть не могло. — Хотя, я думаю, будет непросто: прокурор явно хочет заработать дополнительные очки на этом, в общем-то, пустяковом случае. Видимо, ему не дает покоя медийный эффект от сравнительно недавней поимки «ветеранов» RAF во Фридрисхайне. Помнишь их: Клетте, Гартвиг и Штауб?

Я, конечно, эти имена и факты не помнил, но утвердительно кивнул головой.

Макс, к которому я успел за это короткое время почувствовать нечто вроде симпатии, допил одним глотком остатки содержимого второй бутылки пива и, удовлетворенно хмыкнув, заявил:

— Вообще-то я пришел к тебе по делу.

После этого последовала многозначительная пауза, и гость затем продолжил в расслабленно-деловом тоне:

— Фирма Bäurer & Hirtz — ты знаешь, это парфюмеры в Берлине, — разработала новый аромат в двух вариантах (для женщин и мужчин), для которого ищут сейчас хлесткое, а главное, хорошо продаваемое название и соответствующий сопроводительный слоган. Им известно, что мы с тобой друзья, поэтому и связались со мной. Я им, правда, сразу сказал, что брать на себя роль переговорщика по цене твоей услуги не буду, но с установлением контакта помогу. Тем более что тебе, по-моему, уже приходилось работать с парфюмерщиками?

Я на это неопределенно хмыкнул, а Макс мне тут же пришел на помощь:

— Если не ошибаюсь, это был Baldessarini?

— Ну да, — ответствовал я, не имея ни малейшего представления о каких-то своих былых связях с производителями ароматов. Конечно, за исключением более или менее регулярных покупок туалетной воды для личного потребления.

— Ты подумай, Крис, дело-то, по-моему, с твоими талантами нехитрое, а деньги они готовы отвалить тебе, особенно в случае успеха, немаленькие.

При этих словах Макс полез в своей изрядно похудевший после вынутых бутылок пива портфель и достал оттуда несколько скрепленных вместе листков формата А4 в плотном прозрачном файлике:

— Это проект договора. Посмотри потом в спокойной обстановке и позвони мне, когда определишься с решением. Я проглядел документ, внес там пару поправок, чтобы четче защитить твои интересы, но в целом договор, на мой взгляд, вполне приемлем.

Тут приятель перед тем, как протянуть мне бумаги, задержал их на пару секунд в руке и с хитрым прищуром осклабился:

— Так и быть, много не возьму с тебя за свою работу — бутылки Chateau Margaux 1er Cru 2020, думаю, будет достаточно.

Мне оставалось только кивнуть в знак согласия, хотя я не очень представлял себе, что это за вино и сколько оно вообще может стоить.

— Ну и прекрасно, — довольно проговорил Макс, подхватил свой бесценный портфель, не без труда поднялся с широкого и глубокого дивана и сразу заключил меня в объятья, при этом похлопав пару раз мне по спине портфелем.

Хорошо, что в нем уже не было бутылок, иначе этот «ласковый» дружеский жест стал бы для меня существенно более ощутимым.

Закончив размахивать портфелем, Макс вдруг хлопнул себя по лбу, вновь полез в свое вместительное кожаное хранилище, достал оттуда небольшую коробочку из простого коричневато-желтоватого картона и протянул ее мне со словами:

— А вот и предмет для разгула твоей буйной фантазии!

В коробке в невзрачном стеклянном флаконе был, как я предположил, тот самый аромат, к которому я должен придумать хлесткое, а главное, хорошо продаваемое название.

«Понюхаю позже», — решил для себя я и поднялся с кресла.

— Не провожай, — сказал как отрезал МКР и бодро двинулся к двери, не оглядываясь.

Закрыв за ним дверь, я устало плюхнулся на диван на то место, где сидел Макс, и надолго задумался, тупо глядя в мертвый экран большого телевизора напротив диванной группы.

Допив остаток пива в бутылке, я решил до конца исследовать квартиру, полностью изучить которую я до этого не успел, так как мне помешал телефонный звонок, а затем и визит Макса Райнельса.

Обойдя стенку с ТВ-зоной слева, я обнаружил небольшую дверь, которая, как оказалось, вела в еще одну комнату.

Можно было предположить, что по изначальному плану это была вторая спальня или комната для гостей, переделанная в рабочий кабинет. Там напротив окна размещалась простая, но достаточно просторная комбинация белого цвета из компьютерного и письменного столов. В центре возвышался моноблок с подключенным к нему компактным лазерным МФУ. Вокруг были разбросаны различные рекламные листовки, перемешанные с рукописными и машинописными заметками на белой офисной бумаге с пометками на полях. С краю справа на столе лежала книга David Ogilvy über Werbung с многочисленными разноцветными самоклеющимися закладками. Видно, это была в самом прямом смысле настольная книга.

У стола располагалось массивное, эргономичное, мягкое и по виду дорогое кожаное кресло на колесиках с регулируемой высотой и подушкой под поясницу. У стены стоял почти такой же, как в гостиной, прозрачный стол, на этот раз без стульев, заваленный какими-то бумагами.

Компьютер был включен. На дисплее радовал глаз морской пляж с мирно плещущим прибоем. Я нажал на клавишу enter, и компьютер запросил код. У меня рука сама потянулась к клавиатуре, и пальцы быстро набрали на ней ogilvy. Код подошел.

«Незатейливо…» — подумал я.

В строке поиска я набрал Christoph Hoppenau. Сведения были довольно скупые, немногим более детальные, чем я услышал от Макса: 35 лет, специалист по рекламе, копирайтер, самозанятый, отдельные публикации в профильных журналах Horizont, Transfer — Werbeforschung & Praxis, Werben und Verkaufen. До Википедии не дорос.

Пока я возился с компьютером, меня охватило острое чувство голода, по-видимому, усугубленное к тому же выпитым пивом. На кухне я нашел холодильник, дверца которого, слава богу, была свободна от пошлых магнитиков, распространившихся, к сожалению, повсеместно.

За дверцей оказался неплохой набор продуктов и напитков, включая пиво и бутылку водки Gorbatschow. Нашлась и запакованная в прозрачную фольгу порция готового блюда — паста с соусом песто и куриное филе. Дата изготовления, которую я сравнил со смарт-часами на руке, вчерашняя — пока еда не просрочена. Оставалось только проколоть фольгу в нескольких местах и загрузить «деликатес» в микроволновку, которая разместилась почему-то на холодильнике.

Мой ужин быстро подогрелся, я без труда нашел на кухне и столовые приборы, и салфетки, и соль с перцем, разрезал пополам булочку и хотел было приняться за еду. Тут я вспомнил о водке, достал бутылку и налил себе для пробы из нее в стандартный для этого напитка Shotglas объемом 20 мл. В моей ситуации, как мне казалось, это будет нелишним.

— Бр-р! — отхлебнув бесцветную пахучую жидкость, я непроизвольно поморщился, отставил стопку в сторону и убрал бутылку в холодильник, хотя первым моим желанием было вылить ее содержимое в раковину.

После импровизированного ужина и невыпитой водки меня стало клонить ко сну. В спальне, откинув покрывало с кровати, я воззрился на постельное белье на предмет проверки, насколько оно свежее. Наволочка, простыня и пододеяльник не имели ни малейшей складки, отливали белизной и еще сохранили аромат кондиционера после стирки.

Не задумываясь о дальнейшем, я сбросил с себя всю одежду на прикроватную банкетку, осторожно залез на кровать и тут же забылся глубоким сном.

                                               * * *

Берлин-Митте,

11 час. 27 мин. среднеевропейского летнего времени

Полицай-майстер Рёпке из отделения полиции при германском бундестаге был немало удивлен, когда его по рации неожиданно вызвали к полицай-обер-комиссару Видману в секцию ZS1 парламентской администрации.

Вообще-то начальство не слишком баловало нижние полицейские чины своим вниманием. Из более чем 200 работающих посменно сотрудников специального подразделения стражей порядка при бундестаге лишь немногие могли похвастаться более или менее регулярным общением с «небожителями», исключая непосредственных руководителей. Там, наверху, видимо, считали, что заняты настолько важной каждодневной текучкой и стратегическим планированием, что вникать в дела и заботы подчиненных было бы излишней тратой времени. Если те, конечно, не натворят на службе или вне ее чего-то такого, за что высокое полицейское начальство может получить нахлобучку от еще более вышестоящего руководства.

Когда Рёпке вошел в кабинет шефа, обер-комиссар Видман встал из-за стола, обошел его и протянул руку младшему чину для приветствия. Это было необычно — в большинстве случаев начальство даже не всегда полностью отрывало глаза от бумаг или компьютера на письменном столе и при виде подчиненного просто молча махало рукой, призывая того приблизиться, но не предлагая сесть.

— Входите смело, Рёпке, — ободряюще улыбнулся высокий, с тщательно уложенными, довольно густыми, но почти полностью седыми волосами, обер-комиссар. Заметная родинка на левой щеке придавала ему несколько менее официальный, даже в чем-то романтичный вид. — Мы вас надолго не задержим.

Тут только полицай-майстер увидел, что кроме Видмана в кабинете был еще человек в гражданском, сидевший в минималистского вида кресле за приставным столиком. Он приветливо кивнул Рёпке, не поднимаясь с места.

Полицай-майстеру бросилось в глаза, что незнакомец выглядел как-то не совсем обычно для посетителя этой части бундестага: светловолосый молодой человек в элегантном темно-синем костюме с сорочкой и галстуком сдержанных тонов в отличие от кричащих, главное, подходящих для телевизионной картинки расцветок галстуков MdB — членов бундестага. Да и для простых парламентских служащих он казался слишком уверенным в себе, что даже отражалось в той позе, в которой он сидел: не развалившись, но плотно прижавшись к спинке стула, с подчеркнуто горделивой осанкой.

«Видимо, самомнение у него довольно высокое», — подумал Рёпке, но раздумья его прервал приглушенно-вкрадчивый голос шефа.

— Познакомьтесь, Рёпке: это сотрудник консульского отдела посольства России, — тут Видман прервался на секунду, чтобы взять со стола визитную карточку, и, бросив взгляд на нее, уточнил: — Господин Игнатов.

— Очень рад, — без выражения произнес дежурную фразу Рёпке и слегка склонил голову, чтобы уж не показаться совсем невежливым.

Русский привстал с той же горделивой осанкой, с какой сидел, и почти без акцента мягким баритоном ответил:

— Ganz meinerseits!

И тем стал для Рёпке несколько более симпатичным, хотя он сам себе не хотел в этом признаваться, потому что к русским у него было сложное отношение: ему казалось, что они и сейчас, в 21 веке, не оставили своих планов, если что, дойти до Берлина, как в минувшем столетии. Хотя, вынужден был признаться себе полицай-майстер, они и без того уже настолько плотно обосновались в столице ФРГ, что захватывать Берлин вооруженным путем им вроде бы уже и не надо.

— Перейдем сразу к делу, — возвратившись к своему столу и не предложив Рёпке сесть, заговорил уже другим тоном обер-комиссар. — В Берлине пропал российский гражданин, Алексей Чумаков. Он уже третий день не выходит на связь со своим работодателем. Тот, конечно, обратился в посольство России, и вот господин консул Игнатов здесь, у нас.

— А почему вы пришли именно сюда? — осмелился спросить полицай-майстер, обращаясь напрямую к русскому.

Вместо Игнатова ответил обер-комиссар:

— Хороший вопрос, коллега. Работодателю Чумакова из его планов для посещения Берлина доподлинно известно одно: он точно собирался посетить наше здание в надежде отыскать автограф своего прадеда на сохранившихся фрагментах стены рейхстага. Конечно, мы проверяем берлинские отели, но пока следов Чумакова не нашли. Сейчас опрашиваем служителей бундестага на предмет того, не видел ли здесь кто-либо из них этого русского.

Видман протянул полицай-майстеру из-за стола листок бумаги из принтера, на котором красовалось несколько размытое при пересылке фото молодого человека с короткой прической в модных безободковых очках и в светлой сорочке с отложным открытым воротником типа апаш, также вновь вошедшим в моду. На лице у парня запечатлелась веселая улыбка — в момент, когда было сделано фото, он явно не предполагал, что когда-нибудь его будут разыскивать в Берлине.

— Посмотрите внимательно, Рёпке, — выдержав необходимую полицейскому для разглядывания фотографии короткую паузу, обратился к нему обер-комиссар, — не приходилось ли вам встречать его среди посетителей бундестага во время вашей смены.

— К сожалению, нет, — ответил Рёпке не задумываясь, — я бы его точно запомнил.

Он сам не знал, почему сказал это с такой уверенностью. Может быть, потому что пропавший парень внешностью напомнил ему племянника Йенса, которого Рёпке любил, как собственного сына: своих детей у полицай-майстера не было. Как, впрочем, и жены.

— Может быть, имеет смысл просмотреть записи с наших видеокамер? — несмело проговорил Рёпке, возвращая листок с фотографией обер-комиссару.

Тот недовольно махнул рукой, как бы давая понять, что начальство и без него до этого додумалось:

— Только камеры у нас третий день не работают из-за внешней кибератаки, а наши хваленые айтишники пока так и не смогли все наладить.

Видман почесал переносицу и вновь поднял взгляд на Рёпке:

— Скажите, а не было ли чего-нибудь необычного в дни вашего дежурства в тех зонах нашего здания, где бывают посетители из числа туристов?

— Вообще-то, дежурство шло как обычно, — на минуту задумался полицай-майстер, непроизвольно сузив взгляд, — пришлось сделать замечание одной мамаше, которая, казалось, даже и не собиралась успокоить своего пятилетнего малыша, принявшего носиться как угорелый по коридорам бундестага. Но так довольно часто бывает…

Рёпке почесал переносицу и, подняв кверху указательный палец правой руки, добавил к сказанному:

— Был еще один молодой человек, которому вроде бы стало плохо внизу, на первом этаже. Ему пыталась помочь девушка, но она не выглядела его подругой — видимо, просто проходила мимо. Я к ним подошел, спросив, не нужна ли помощь. Молодой человек ответил отрицательно. Но на всякий случай я проверил у него документы: гражданин ФРГ, зарегистрирован в Берлине, адрес регистрации я потом себе записал — также на всякий случай.

— Вы абсолютно правильно действовали, Рёпке, — покровительственно-начальственным тоном произнес обер-комиссар, — наша с вами обязанность — быть не только на страже закона, проявлять бдительность, но и в равной мере заботу и внимание к гражданам.

Полицай-майстеру оставалось только кивнуть в знак согласия.

Видман продолжал, на этот раз уже в привычном деловитом ключе:

— Скажите, вы можете описать внешность этого парня с девушкой?

— Молодой человек, примерно 33–35 лет, стройный, предположительно 185 см роста, блондин, глаза голубые, лицо узкое, подбородок прямой. Одет, как все: темно-синий костюм, светло-голубая футболка. Внешне парень выглядит неплохо. Неудивительно, что девушка сразу бросилась ему на помощь, — заключил Рёпке.

— А что с ним случилось? — поинтересовался молчавший до этого, но внимательно слушавший диалог полицейских русский консул.

— Мне кажется, он упал в обморок или просто почувствовал себя плохо, но потом, судя по всему, довольно быстро пришел в себя.

— Хорошо, спасибо, — подвел итог беседе обер-комиссар и выразительно глянул на русского, как бы давая понять, что дальше рассиживаться в кабинете ему не стоило. — Возможно, мы еще вернемся к тому, что вы нам рассказали, Рёпке. А вам, господин Игнатов, мы сообщим, если получим какие-либо сведения о вашем пропавшем соотечественнике.

Пожевав губами, Видман счел необходимым добавить:

— Разумеется, в пределах нашей компетенции как отделения полиции при бундестаге. В остальном обращайтесь к коллегам из полиции земли либо на федеральном уровне.

Все участники встречи пожали друг другу руки. Рёпке и Игнатов вышли из кабинета, и каждый из них молча отправился по своим делам. Видман счел вопрос, во всяком случае, на время, закрытым и твердо решил, что пора обедать. В Германии, подумал он, есть по меньшей мере две святые вещи — обед и конец рабочего дня (так называемый Feierabend).

И такой порядок вещей никак нельзя нарушать.

                                               * * *

Берлин-Далем (Целендорф),

07 час. 34 мин. среднеевропейского

летнего времени

Меня разбудил какой-то сумасшедший мотоциклист, на форсаже с ревом пронесшийся мимо «моего» дома.

Как только я подумал «моего», я тут же вскочил с кровати, пытаясь припомнить события минувшего дня, которые привели меня сюда, в эту квартиру. Но как я ни силился, воспоминания начинались с обеспокоенного лица Саскии, склонившегося надо мной. А то, что было до этого, оказалось бесповоротно выключенным из памяти. Получается, что я попал в какую-то новую для меня реальность, и мне надо как-то в ней обустраиваться.

Конечно, можно пойти в полицию и попытаться с ее помощью разобраться, кто я. Но если я пойду туда и скажу им, что я не знаю, кто я, и что имеющиеся у меня документы и квартира в Берлине — не мои, то там меня, скорее всего, внимательно выслушают, а затем скажут: «Господин Хартман, вызовите врача!», и я попаду в психушку.

Машинально я поискал под кроватью и возле тумбочки домашние тапочки, но их там не оказалось, так что я босиком по довольно прохладному полу пошлепал в ванную. Там в углу я нашел простые шлепанцы из искусственного каучука, оказавшиеся мне — кто бы сомневался! — впору.

Перед зеркалом в ванной я уставился в «свое» лицо, предварительно смахнув со лба пресловутую челку густых гладких золотисто-коричневатых волос. Что-то отдаленно знакомое в физиономии я уловил: прежде всего голубые глаза, хотя посажены они были чуть более глубоко, чем, видимо, нарушали когда-то привычный для меня вид. Уши были поменьше и не торчали в стороны, что всегда — откуда я это знаю?! — меня раздражало. Скулы были более сглажены, а губы — более полные. Легкомысленная ямочка на подбородке исчезла.

Одним словом, ничего отталкивающего в своем новом облике я не обнаружил, даже, пожалуй, наоборот: лицо можно было считать вполне симпатичным, если, конечно, побрить выросшую за ночь щетину, чем я и занялся. А когда стоял под душем, пытался представить себе, с чего же должен начаться мой новый день или, точнее говоря, мой первый день в новой жизни. Ничего менее банального, чем завтрак, я так и не смог придумать. Намерения обращаться на сей счет к холодильнику у меня как-то этим утром не было, и я без долгих раздумий решил «выйти в люди».

В Coffee Cross, которое я отыскал по соседству с домом на той же улице, в этой ранний час простого буднего дня было немноголюдно. Я устроился на уютной веранде, откуда мог спокойно наблюдать неспешную жизнь сытой, благополучной улицы. Правда, несколько смущало, что под ногами на тротуарах было полно неубранной листвы, окурков, мятой бумажной упаковки, другого мусора и даже следов собачьего «гешефта». Как-то это не вязалось с фешенебельным по виду районом.

— Что вам принести, мой господин? — старомодно-приветливо обратилась ко мне средних лет официантка в традиционном накрахмаленном белом переднике.

Я выбрал из не слишком богатого, но для меня вполне подходящего меню блинчики с клубничным джемом и яичницу-глазунью. Подумал, чтобы присовокупить к ней сосиску, но сдержался, чтобы не набивать с утра брюхо. В конце концов, форму надо сохранять и в новой жизни, даже не зная, как она у тебя в дальнейшем сложится.

День постепенно набирал свой привычный здесь темп. Степенных дамочек и старичков, прогуливавших своих комнатных собачек и псов побольше, сменили спешащие на занятия в универ студенты и студентки, причем последние почти на каждом шагу заливались звонким смехом, не уставая при этом пялиться в смартфон и шустро набирать в нем ответное послание подружке либо другу.

Я допивал вторую чашку капучино за 2,60 немецких евро, что по нынешним временам было, видимо, совсем недорого, как к моему столику неслышно приблизился персонаж явно не студенческого вида. На голове его громоздилась мятая черная шляпа. Под ней просматривалось заросшее черной щетиной лицо с лихо закрученными вверх усами. Одет был неопределенного возраста человек в хлопковый салатового цвета пиджак, светло-серые затасканные брюки со старомодными манжетами и ядовито-желтого цвета кроссовки непонятной марки. В руках у незнакомца был большой завернутый в вощеную бумагу букет темно-красных роз.

— Купите цветы! — жалобным тонким голосом, не очень подходящим к его внешнему облику, проговорил «флорист».

— Спасибо, не надо, — пытался отмахнуться я.

— Ну что вам стоит — подарите своей жене или подруге, — продолжал настаивать экзотический торговец. — Они будут рады…

— Кто: жена или подруга? — счел необходимым уточнить я.

— Они обе, — не растерялся парень.

Теперь я смог его более внимательно разглядеть: это был относительно молодой человек с несколько темноватой для коренного немца кожей, которая, правда, лишь очень частично была видна из-под щетины.

— Нет-нет, спасибо, не нужно, — повторил я, надеясь, что «цветочник» от меня, наконец, отстанет.

Но тот, кажется, вовсе не собирался отлипать от меня, тем более что на веранде кафе я был в этот час один, да и внутри заведения, насколько я мог судить, тоже было немноголюдно.

— Но для меня это единственная возможность заработать, — еще более жалобно запричитал парень.

При этих словах его щегольские усики как-то несколько отвисли, как бы подчеркивая приличествующее случаю выражение лица. Сделав вывод, что я явно никуда не спешу, он, не выпуская довольно массивный букет из рук, продолжал пытаться вызвать у меня сочувствие:

— Когда-то мы неплохо жили, собирая бутылки по мусорным бакам, чтобы как-то свести концы с концами. А сейчас их даже богатые сами несут в магазин, чтобы вернуть залоговую стоимость. И называется это борьбой за экологию! А нам-то как жить?!

При этих словах парень аккуратно вытащил три розы из букета и молча положил их на стол передо мной. Глаза его блестели, в них читалась надежда.

Он не ошибся. Понимая, что «цветочник» не отстанет, я вынул из кармана 3 немецких евро и сунул их в протянутую руку.

— Благодарствуйте, мой господин! — церемонно склонившись, насколько ему позволял букет, «флорист» довольно подкрутил усы и двинулся прочь.

Глядя на цветы, которые мне навязал-таки этот парень, я подумал о Саскии. Где она? Кто она? Что сейчас делает? И вспоминает ли меня? А у меня ведь нет ни номера телефона ее, ни адреса…

Расплатившись в кафе, я, неуклюже подхватив розы, направился к дому. У входной двери я внимательно проглядел короткий список жильцов, среди которых было и «мое» имя. Ittenbach — это он или она? Как проверить? Я нажал кнопку звонка напротив этой фамилии.

— Кто там? — почти сразу я услышал довольно звонкий, но все-таки слегка по-старчески надтреснутый голос.

— Извините, госпожа Иттенбах, это я, Кристоф, — приложившись чуть ли не губами к микрофону, сказал я. — Простите еще раз, видимо, я случайно в поисках ключей нажал локтем на звонок.

— Добрый день, Кристоф, не беспокойтесь, — с явным облегчением мягко проговорила соседка, — проходите, я вас впущу.

Я даже не успел достать ключи, а дверной зуммер уже сработал, и я вошел в дом.

Подойдя к «своей» квартире, я хотел было вставить ключ в замок, но тут же передумал и направился к квартире соседки. Звонка у ее двери почему-то не оказалось, и я постучал, правда, не слишком сильно в дверь.

Через мгновение фрау Иттенбах ее широко раскрыла и приветливо улыбнулась мне, заботливо спросив:

— Вы ключи свои нашли?

— Да, спасибо. Все в порядке, — ответил я и, достав из-за спины розы, протянул их соседке. — Это вам.

Иттенбах, не раздумывая, взяла цветы, осторожно приложила их к груди и слегка прикоснулась к моей руке:

— Какой вы галантный, Кристоф! Мне уже давно никто не дарил цветы, а тут красные розы. Спасибо! Пойду поищу для них подходящую по размеру вазу…

И соседка, кивнув мне с мягкой улыбкой, скрылась в своей квартире. Мне показалось, что на минуту у нее в глазах появились слезинки. Но может быть, мне действительно просто привиделось…

У себя в квартире я сразу пошел в кабинет, бегло просмотрел врученный мне Максом договор с парфюмерной компанией, потом открыл лежавшую на письменном столе книжку Д. Огилви и углубился в чтение.

Уже через пару страниц я наткнулся на формулу автора, которая прозвучала для меня вполне убедительно: «Прежде всего вы должны внимательно изучить продукт, который вам предстоит рекламировать. Чем больше вы о нем знаете, тем выше вероятность того, что вы натолкнетесь на БОЛЬШУЮ ИДЕЮ».

Достав из картонной упаковки флакон с парфюмом, вернее, туалетной водой, как значилось в приложенном к нему описании, я вытащил стеклянную пробку и поднес пузырек к лицу.

Надо сказать, что аромат не ударил мне в нос, а, по моему ощущению, как бы медленно вполз в ноздри, раскрываясь там затем как что-то, напомнившее мне смесь запахов луговой травы и фруктового сада с небольшой горьковатой нотой. Я тут же сверился с описанием, которое, понятно, составляли профессионалы. Они особо выделили здесь нотки бергамота, ветивера и миндаля, дополнив их лавандой и геранью.

Мне лично аромат понравился. Сам я не являюсь стойким приверженцем какой-либо одной марки туалетной либо парфюмерной воды, стараюсь их менять время от времени для разнообразия, отдавая предпочтение известным и не самым недорогим производителям.

Но как придумать такое название, чтобы парфюм понравился не только мне, но и сотням/тысячам покупателей/покупательниц?

У Д. Огилви в книжке дальше говорится: «Вам следует также задаться вопросом, что за цель данный продукт преследует и для кого он предназначен».

Сразу спрашивается: эта туалетная вода для мужчин или для женщин? Или она для обоих полов — унисекс? Где-то я читал, что в совсем древние времена никто не делил ароматы на мужские и женские. Если спросите меня, то я посчитал бы, что продукт у меня в руках вполне подойдет для обоих полов. Конечно, в этом случае и флакон должен быть по виду универсальным. Но, впрочем, это не моя задача, а дизайнеров.

Но как же назвать эти духи?..

                                               * * *

Сент-Элизабет, Трежер-Бич, Ямайка, Вест-Индия,

10 час. 12 мин. восточного стандартного времени

— Эй, — размахивая над головой пустым бокалом и полуобернувшись назад, при этом стараясь не слететь с лежанки у бассейна, крикнул Фабиан в пространство, адресуясь, по-видимому, к бармену у стойки.

Тот среагировал мгновенно и угодливо склонился перед крупным, с накачанными мускулами немцем:

— Еще дайкири, сэр?

— Угу, — невнятно произнес не слишком владеющий английским гость и протянул молодому бармену по имени Абисай бокал для новой порции известного карибского коктейля.

На Ямайке, правда, его можно получить не всегда и далеко не во всех ресторанах, если «не подвезли» мяту. Но в ласкающем глаз пестрыми красками отеле Uncle James на южном берегу Ямайки с этим было все в порядке.

Молодой Абисай, в отличие от большинства своих вечно расслабленных соплеменников на острове, оборачивался со скоростью кометы, и уже через пару минут Фабиан получил свой очередной коктейль.

— Ну хватит нализываться с утра, Фаби, — рыжеволосая девушка в красноватом бикини попыталась отобрать у страждущего бокал.

Но не тут-то было: Фаби так вцепился в него своей мощной лапой, что вместе с бокалом резко развернул девушку в сторону, и та чудом сумела не упасть на кафельный пол, удачно приземлившись на соседнем шезлонге.

Фаби удовлетворенно хмыкнул и одним глотком высушил полбокала коктейля.

— Успокойся, Бинхен, — он повернулся к своей соседке, которая, поглаживая почувствовавший силу Фаби локоть, пыталась удобнее устроиться на лежанке, — пусть это будет последний дайкири на сегодня. Утром.

— Я же сколько раз просила тебя не называть меня Бинхен, — сердито проговорила девушка, примирительно покручивая рыжий локон своих пышных длинных волос. — Я Сабина, Са-би-на. Запомни это навсегда!

Ямайское жаркое солнце придало ее волосам винно-красный оттенок, сменивший их оригинальный ярко-медный цвет. Ярче высветились веснушки на ее довольно широкоскулом лице, а зеленовато-коричневого цвета глаза еще больше округлились, придавая ей немного странно-жутковатый вид.

— Хорошо, Бинхен, — хохотнув, ответил Фабиан, поставил пустой бокал на пол поближе к шезлонгу, на котором устроилась Сабина, и, резко встав с места, с гиканьем нырнул в бассейн.

Бинхен подскочила на лежанке, отряхиваясь от брызг, потом повернула голову влево, разыскивая взглядом предполагаемого свидетеля их пререканий с Фабианом.

Худощавый высокорослый вихрастый молодой человек в очках с круглыми стеклами лет 30-ти, уставившийся в экран ноутбука, сидел, слегка ссутулившись, за крошечным пластиковым столом немного в стороне от Сабины и Фабиана. Судя по его напряженной позе, он вряд ли зафиксировал их короткий диалог. Бокал с мохито на его столике вот уже который час стоял нетронутым.

— Луки, — обратилась к нему Сабина, развернувшись теперь уже всем телом по направлению к «ботанику», — давай сделай паузу, присоединяйся к нам.

— Подожди, я как раз, кажется, захомутал источник нашего благополучия. Он сейчас готовится перевести на «безопасный счет», который я ему указал, бОльшую часть средств своей фирмы, — отозвался сосредоточенный и вместе с тем уже почти ликующий Лукас.

— Ты развёл главу фирмы B.F.Saenel, та, которая в Зуле? Как его там — Йоханн Кальб? — оживилась Сабина, вставшая с лежанки. Увидев, что Фабиан, облокотившись на край бассейна, с усмешкой уставился на нее, проводя языком по верхней губе, как бы облизываясь, она, тряхнув рыжей копной, красноречивым жестом показала ему средний палец и приблизилась к Лукасу.

— Нет, его зовут Якоб Лангенберг, это их финансовый директор, — ответил Лукас, не отрываясь от экрана.

— Наверное, еврей, — вылезший из бассейна Фабиан тоже заинтересовался будущей жертвой троицы. Вернее, не столько жертвой, сколько доходом от «вразумляющей практики», как Сабина именовала их не всегда безуспешные попытки добыть капитал, так сказать, не вставая с места.

— Насчет еврея не знаю, но убедить его в том, что средствам компании грозит реальная опасность, было совсем не просто. — Лукас, оторвавшийся, наконец, буквально на секунду от дисплея, чтобы взглянуть в глаза Сабине и Фабиану, явно гордился собой.

— Удалось? — в унисон произнесли оба и, переглянувшись, рассмеялись.

— Ну так он получил указание от Кальба — куда ему деваться! — расправил плечи компьютерный гений (Лукас сам себя так называл, но боялся произносить это вслух, потому что, например, в устах Фабиана, как он хорошо понимал, это прозвучало бы как издевка).

— А кто сыграл шефа этого Лангенберга? — это был вопрос от Сабины.

— Как кто? ИИ!

— Твой приятель? — сдвинул брови Фабиан.

— Ты шутишь, Фаби? — обернулся к нему не понимающий шуток Лукас. — Это искусственный интеллект, нейросеть. Она может сейчас практически все. Время грабить банки давно прошло.

— Да и отделений банков сейчас стало так мало, что их надо еще поискать, — кивнув в знак согласия, заметила Сабина. — Как там наш подопечный из Зуля?

— Еще пару минут придется подождать, — пальцы Лукаса быстро бегали по клавиатуре. — Вот, деньги пошли. Сейчас их надо будет перебросить на другой счет, затем перевести в криптовалюту. Но это совсем просто. Отследить перевод будет невозможно.

— Не хотел бы быть на месте этого Линден… Лангенберга завтрашним утром, когда он, возможно, поймет, что деньги фирмы уплыли неизвестно куда, — подал голос Фабиан, которому вообще-то, как, впрочем, и его друзьям, сочувствие было несвойственно. — Пусть хотя бы сейчас узнает, что такое бизнес-имейл-компрометация или, иными словами, BEC.

— А тебе-то откуда это известно? — опешив, поднял вихрастую голову Лукас.

— Читаю, о чем талдычат про это на форумах в интернете, чтобы такие, как ты, меня не надули… Ха-ха!

Лукас скривился и вновь склонился над клавиатурой.

— Ничего, пусть линденберги и иже с ними страдают, — сверкнула глазами Сабина, — они очень быстро наварят себе еще миллионы: оружейные концерны до недавнего времени процветали, «угроза с Востока» приносила им огромные барыши. Теперь они так же успешно наваривают на разоружении. Так что пусть поделятся с нами.

— И тогда мы уедем отсюда, вернемся в Берлин и там возьмемся за дело, — мечтательно, растягивая слова, произнес Фабиан.

— Дело наше надо будет еще подробно обсудить, — деловитым тоном проговорила Сабина, — а пока отдыхайте, мальчики, наслаждайтесь тропическим солнцем и теплым морем. Омары в Берлине все-таки не такие свежие, как здесь…

                                               * * *

Берлин-Далем (Целендорф),

18 час. 22 мин. среднеевропейского

летнего времени

С головой погрузившись «у себя» в кабинете в рекламное дело (в котором я, судя по всему, вообще-то должен был быть уже докой), я невольно пришел к тому же выводу, что и Дэвид Огилви: лучше не делать вообще никакой рекламы, чем использовать плохо проработанные картинки, либо видеосюжеты, либо плохо написанные рекламные тексты. Казалось бы, это аксиома, но все мы знаем, как много выстреливается в нас не то чтобы плохой, а просто глупой рекламы, и у меня лично всегда возникает вопрос не только к тем, кто ее создает как автор, но и к тем, кто такую рекламу принимает и оплачивает.

Как я понял, все, кто занимается рекламным делом в Германии, особо чтят не только всемирно известное агентство «Огилви & Мазэр», но и их конкурента — «Саатчи & Саатчи». Причем обе фирмы — британские, хотя первая с самого начала базируется в Нью-Йорке, а вторая — в Лондоне.

В одной из книг об истории «Саатчи & Саатчи», которую я обнаружил на многоступенчатой книжной полке в кабинете, мне запомнилась фраза о том, что в экономике, как и в политике, ничто не приносит больше успеха, чем сам успех. То есть достижение успеха — главный ориентир, а пути к нему могут быть самыми различными.

Откинувшись в кресле, задумался над тем, как же мне решить мою собственную задачку, которой меня «наградил» Макс. Пока мне после умных рассуждений об успехах британских королей рекламы (а что, в Германии своих гуру в этой отрасли нет?!) в голову ничего не приходило.

В это время раздался очень громкий дверной звонок. Может быть, он показался мне очень громким из-за того, что я был погружен в раздумья. Подойдя к двери квартиры, я распахнул ее — никого. Тут звонок прозвучал еще раз, и автоматически включился дисплей переговорного устройства.

У входа в дом стояли два серьезных господина в строгих темных костюмах без галстуков, переминаясь с ноги на ногу.

— Господин Хоппенау, — откашлявшись, проговорил в микрофон один из мужчин, на вид помоложе, — мы из полиции, откройте, пожалуйста, нам надо с вами переговорить.

— Входите, прошу вас…

Мне ничего не оставалось, как нажать на кнопку открывания двери подъезда. Но почему-то я был не очень удивлен их визитом, хотя сам себе не мог бы объяснить почему.

Вошедшие в квартиру полицейские, поздоровавшись, сразу протянули мне свои служебные удостоверения красноватого цвета, из чего я заключил, что они из уголовного розыска (откуда я это знал, мне самому было непонятно).

Того, кто помоложе, звали Флориан Шулер, криминаль-хаупт-комиссар, а его коллега более старшего возраста, но младший по рангу, звался Хартмут Альберт, криминаль-обер-комиссар. Он и сразу взял, так сказать, быка за рога:

— Скажите, пожалуйста, господин Хоппенау, где вы были вчера вечером, примерно в 23.00?

Интересно, что они обращались ко мне, даже не попросив предъявить мои документы.

— Я был дома и, по-моему, уже лег спать…

— А из дому в это время вы не выходили? — это уже захотел уточнить хаупт-комиссар Шулер.

— Нет, я же сказал, что уже лег спать, ну или готовился ко сну.

Пока мне было совершенно не ясно, что привело их сюда и как они обо мне узнали.

— Это ваша машина — темно-серый Volkswagen Passat, припаркованный рядом с домом?

Я автоматически бросил взгляд на столик под зеркалом в прихожей, где лежали ключи от автомашины с брелоком названной полицейским марки. Их наличие я непроизвольно зафиксировал, когда впервые переступил порог квартиры, но до этого даже не дал себе труда задуматься над тем, есть ли у меня «своя» машина, хотя для проживающих в этом районе города наличие машины достаточно высокой степени комфортности — нечто само собой разумеющееся.

— Моя, — подтвердил я, — а что с ней?

— Мы заметили, что, судя по красной лампочке на видеорегистраторе, он там и сейчас работает, — напряженно глядя мне прямо в глаза, растягивая слова, проговорил обер-комиссар Альберт. — У вас могут возникнуть проблемы.

Конечно, я и понятия не имел, есть ли в машине видеорегистратор и что он вообще там делает. Но мне стало интересно, что побудило полицейских взять на себя задачу определить владельца машины, хотя для них это не так сложно, и затем подняться сюда. Чтобы сделать мне выговор за невыключенный прибор?

— А что за проблемы? Сядет аккумулятор? — пытался сыронизировать я.

Шулер в тон своей фамилии поднял указательный палец кверху и назидательным тоном произнес:

— Вы должны знать, что не разрешено фиксировать дорожную ситуацию постоянно и без какой-либо причины. Понятно, что ваша улица — не автобан, но она открыта для проезда, и получается так, что видеофиксация здесь может трактоваться как серьезное вмешательство в общие личные права заинтересованных участников дорожного движения…

Видно было, что господин Шулер хорошо учился в полицейской школе. Я сделал вид, что полностью оценил серьезность момента и, потупив взор, поблагодарил полицейских за любезное предупреждение, заявив о готовности немедленно спуститься вниз, к машине, и выключить злосчастный прибор.

— Давайте сделаем так, господин Хоппенау, — вновь вступил в разговор обер-комиссар Альберт, — мы спустимся вместе с вами к машине, вы ее откроете, снимете и передадите нам видеорегистратор. Мы возьмем его с собой, и наши эксперты изучат записи, чтобы определить, нет ли тут каких-либо нарушений, о которых вам говорил мой коллега. Вы согласны с таким подходом?

Я с готовностью кивнул в знак согласия, подхватил ключи от машины и направился с полицейскими к выходу. Поскольку марка и цвет мне были со слов стражей порядка известны, я уверенно подошел к автомобилю, нажал на брелок, и замки дверей с мягким щелчком открылись.

Видеорегистратор, действительно, работал. Я попытался снять его, но у меня сразу не получилось, и Шулер, увидев мои неловкие усилия, вызвался помочь. Он справился буквально за секунду.

Положив «мой» видеорегистратор в целлофановый пакет, который у полицейского, понятное дело, оказался в наличии, Шулер удовлетворенно хмыкнул и протянул мне руку для прощания:

— Благодарим вас, господин Хоппенау. Прибор мы вам вернем, когда сделаем нашу работу.

Потом последовала короткая пауза, как будто он задумался. Шулер сунул затем руку в наружный карман пиджака, вынул оттуда визитку с маленьким гербом Берлина в центре полицейской звезды на лицевой стороне и протянул ее мне со словами:

— Обращайтесь, если что…

Альберт молчаливо пожал мне руку, что-то явно хотел сказать, но, видно, передумал и, махнув рукой, последовал за коллегой к неприметной невдалеке припаркованной темной машине без опознавательных знаков типа полицейского спецсигнала. Впрочем, он вполне мог быть скрыт под решеткой радиатора либо в салоне, где его при необходимости можно было бы быстро сунуть под ветровое стекло либо водрузить на магнитном основании на крыше.

Проводив полицейских долгим взглядом, я, облегченно вздохнув, вернулся в квартиру.

Но там меня стал мучить вопрос: почему полицейские начали свой визит ко мне с вопроса о том, что я делал вчера поздним вечером и выходил ли я в это время из дома?

И еще: для чего на самом деле их так заинтересовал мой видеорегистратор? И вообще: при чем здесь уголовная полиция?

                                               * * *

Сент-Элизабет, 1 км от Паротти Бэй, Ямайка, Вест-Индия

15 час. 31 мин. восточного стандартного времени

Послеполуденное солнце, казалось, с особым удовольствием просачивалось сквозь щели и дыры шаткой, но тем и привлекательной тростниковой конструкции бара «Пеликан», окруженного спокойными водами Карибского моря.

— Эй, Бинхен, не хочешь искупаться? — Фабиан вот уже полчаса стоял в воде, опираясь ногами на песчаную отмель, а локтями на импровизированный пол-лежанку бара, и, сдвинув солнцезащитные очки на лоб, сверлил взглядом Сабину, начиная с выреза над ее купальником и кончая белыми ступнями ее почти дочерна загорелых ног.

Девушка растянулась на тростниковой решетке, подложив под себя полотенце, наслаждаясь солнцем и неслышным дыханием моря.

— Отстань, Фаби, — лениво проговорила Сабина, на этот раз даже не став выговаривать подельнику за нелюбимое ею обращение, — лучше принеси нам с Луки еще по бутылке Red Stripe.

Лукас сидел на жестких тростниковых прутьях, устроившись рядом с Сабиной и, конечно же, с ноутбуком на коленях. Прислониться спиной для удобства ему было не к чему, поэтому он время от времени покачивался назад и вперед, чтобы как можно дольше удержаться в этой не слишком комфортной позиции.

Фабиан мотнул головой то ли в знак согласия, то ли неудовольствия от полученного приказа, но тем не менее послушно зашагал по отмели к стойке бара, украшенной туристами нехитрыми сувенирами со всего мира. Бармену он просто молча показал три пальца и также без слов получил три бутылки местного ямайского пива.

Луки закрыл ноутбук, зажмурился и шумно выдохнул:

— Всё! Деньги на транзитном счету. Это значит, что они еще сегодня окажутся у нас. Можем планировать наши акции.

Фабиан, ухмыляясь, протянул ему бутылку пива, и Лукас жадно сделал из нее большой глоток.

— Интересно, из чего ямайцы варят пиво? — Лукас вдруг озаботился этим вопросом. — Хмель тут почти не чувствуется, сплошной зерновой вкус…

— Что ты хочешь от американского светлого лагера? Тут и пена жидкая, и она быстро исчезает, — выдал Фабиан мнение эксперта. — Вернешься в Германию, будешь наслаждаться Warsteiner или Bitburger.

— Кстати, а когда мы планируем вернуться домой? — этот вопрос Лукас адресовал уже Сабине, которая, будто отрешившись от всего, продолжала невозмутимо принимать солнечные ванны.

— Бинхен, что скажешь? — Фабиан придвинул бутылку с пивом прямо к бедру Сабины.

Та слегка дернулась от неожиданного соприкосновения с холодным стеклом, потом нехотя приподнялась, взяла бутылку в руки и осторожно отпила из нее совсем чуть-чуть.

— Нам нужно дождаться сигнала из Берлина о том, что с этим мальчиком все получилось. — Сабина поправила свои распущенные медного цвета волосы и отхлебнула еще глоток.

— Ты о том студенте-айтишнике? — как бы между прочим поинтересовался у подруги Фабиан.

— Тише ты! — зашипела, повернувшись к нему, Сабина. — Мы здесь не одни.

— Да кто тут нас поймет, — забасил Фабиан, — да и подслушивающих устройств здесь, в открытом море, точно нет.

Бар «Пеликан» в это время не был переполнен. Его хозяин Флойд Форбс о чем-то болтал с местными приятелями за угловым столиком. Туристы на лодках приезжали, осматривали бар, развешанные по его стенам футболки, флажки, визитные карточки и прочие приветы от их предшественников, ахали, делали фото на память. Правда, лишь немногие из них что-то покупали в баре, зато почти каждый оставлял пару долларов (ямайских побольше, американских поменьше) в большой пивной кружке с портретом Боба Марли, притулившейся на стойке.

Лукас, опустошив бутылку с пивом, вновь открыл свой ноутбук и с головой углубился в него. Не прошло и десяти минут, как он вскричал с торжествующим видом:

— Всё получилось! Он в руках наших друзей, они знают, что с ним делать, пока нас нет. Можем собираться домой, а, Сабина?

Предводительница группы не спеша приподнялась на лежанке, обвела медленным взглядом Фабиана и Лукаса, на лицах которых явно читалось нетерпение, и милостиво кивнула головой:

— Окей, ребята. Пора. Лукас, посмотри, когда следующий рейс «Кондора» из Монтего-Бей в Берлин.

Быстро пробежав пальцами по клавиатуре, Лукас тут же с гордым видом сообщил:

— В следующую среду.

Фабиан на радостях стукнул донышком бутылки по тростниковому настилу и поднял вверх большой палец:

— Сегодня суббота, значит, у нас еще три полных дня! Наедимся под конец омаров на Ямайке!

Сабина, несмотря на свою природную холодность и сдержанность, сочла за лучшее подхватить этот настрой и как бы между прочим сообщила:

— Летим бизнес-классом!

— Ура! — раздался хор голосов обоих мужчин.

Но Сабина их слегка осадила, прагматично заметив:

— Думаю, в экономклассе мест, скорее всего, не будет.

Впрочем, это не помешало Фабиану сходить к стойке бара еще за пивом. Набежала небольшая волна от отчалившей от «Пеликана» лодки с туристами, тростниковые стены и пол бара слегка закачались, а Лукас и Фабиан подумали, что, видимо, пиво Red Stripe и не такое уж водянистое.

У троицы оставалось еще три полных дня, чтобы убедиться в этом.

                                               * * *

Берлин-Далем (Целендорф),

19 час. 14 мин. среднеевропейского

летнего времени

Позвонил Макс:

— Чем занят, гений рекламы?

Голос его звучал, с одной стороны, вроде бы несколько устало, но, с другой, выдавал нетерпение в предвкушении моего, как он явно ожидал, ни к чему не обязывающего ответа на такой ни к чему не обязывающий вопрос типа банального how are you? по-американски и не менее банального I’m fine! из той же оперы.

— Да вот сижу с той задачей, которую ты мне подкинул.

— И как успехи? — с нескрываемой насмешливой интонацией поинтересовался голос в трубке.

— Пока я в процессе… — мне не хотелось признаваться, что в голову мне практически ничего не шло, как я ни старался сосредоточиться на имеющемся в квартире печатном материале и добытом в дополнение к нему из интернета.

— Бросай ты это дело! — нарочито приказным тоном проговорил Макс и тут же, как бы смягчившись, добавил:

— Во всяком случае, на сегодня.

Откровенно говоря, меня уже стал тяготить творческий тупик, в котором я оказался, работая в квартире в окружении аромата парфюма, которому предстояло придумать сногсшибательное название. Почему-то у меня в голове вертелось слово «спотыкач», но оно явно никак не подходило к туалетной воде без каких-либо существенных «градусов», да еще одновременно рассчитанной и на женщин, и на мужчин.

— Что ты хочешь, Макс?

— Хочу вывести тебя в свет! — Макс, судя по паузе в телефонной трубке, чуть призадумался и важно произнес: — Или, иными словами: хочу вытащить тебя на свет божий. Нечего сидеть взаперти, когда снаружи играет лето и девушки одеты так легко, что даже не слишком сильный ветер их может унести куда-то прочь. Безвозвратно…

Я живо представил себе этот нарисованный Максом образ и рассмеялся.

— Вот, уже лучше. Жду тебя через полчаса внизу. — И Макс отключился, не дожидаясь моего ответа.

Господин адвокат приехал на такси, из чего я сделал вывод, что нам предстоит не поход в театр, музей или на концерт, а рутинное возлияние. Впрочем, я совсем не имел ничего против такого времяпрепровождения сегодня. Просто хотелось развеяться, и хорошо, что это сейчас получится, да еще и не одному.

Макс выбрал для такой совместной «разрядки» старинную пивнушку в Шарлоттенбурге Wilhelm Hoeck 1892. Это он мне сказал про возраст заведения, я, конечно, этого не знал, что-то невнятно буркнув насчет того, что никогда здесь раньше не был. И это было правдой.

Пивная, по убранству внутри которой было легко заметить, что она происходит из позапрошлого века, была заполнена почти под завязку. Но Макс, по-видимому, заранее забронировал столик, так что нас сразу провели к нему, бросив веером на стол карточки меню.

— Два больших пива? — спросил дородный усатый официант, глядя куда-то в сторону и выжидательно вытирая руки о зеленый передник. Предложить нам марки пива на выбор, как следовало бы, он явно не собирался.

— Угадал! — широко осклабившись, подтвердил Макс.

Официант тут же умчался к антикварной по виду барной стойке, которую дополнительно украшал старинный кассовый аппарат. В этом интерьере он смотрелся совсем не чужеродно.

Ровно через семь минут мы получили по действительно большому — 500 мл — призывно запотевшему бокалу Berliner Kindl.

— Prost! Zum Wohlsein! — торжественно провозгласил Макс, и мы громко чокнулись бокалами.

Но громким этот звук был, видимо, только для нас. Вокруг было довольно шумно, и, так как мы оказались довольно близко к сидящим за традиционным для таких заведений столом для завсегдатаев, шум достигал наших ушей без особых проблем, во всяком случае, для шума.

В нем были ясно различимы элементы оживленной дискуссии на политические темы. Завсегдатаи, как, вероятно, принято в таких случаях, от души проходились по линии правительства во внутренних и внешних делах.

— Я считаю, что канцлером должен был бы быть не Линус Нёллер из ХСС, а Тобиас Месснер из «Альтернативы»! — прокуренный сиплый голос принадлежал широколицему, темноволосому, обильно потеющему мужчине средних лет с фермерской внешностью, но хитрым прищуром пуговиц-глаз. Одет он был в старенький легкий свитер, из-под которого виднелся один конец воротника рубашки, выпущенный наружу, а другой так и не смог увидеть белый свет.

— Но как он мог стать канцлером, если его партия заняла на выборах второе место после ХСС! Хотя я лично был бы не против, — явно не давая спору разгореться с новой силой, миролюбиво произнес, сдув пену в сторону широколицего, другой завсегдатай, чуть постарше приятеля, с более тонкими чертами лица и спокойной, доброжелательной улыбкой. Джинсы и футболка с каким-то забавным принтом и кожаная куртка, свисавшая почти до самого пола с одной стороны стула, делали члена веселой компании существенно моложе его лет.

Широколицый помотал головой, отряхнув пенные капли с лица, и рассудительно продолжал:

— Смотри сам, сколько всего изменилось у нас за последние годы: ХДС и ХСС разделились на самостоятельные партии в общефедеральном масштабе, «Альтернатива» избавилась от приставки «для Германии», и теперь и в других странах ЕС у нее появились подражатели и даже, можно сказать, тезки. О зеленых и либералах уже почти никто не вспоминает. СДПГ же дышит на ладан, не набрав на последних выборах и 10% голосов. А Месснер сейчас опережает по опросам канцлера, потому что Тобиас молод, умен и готов слушать людей.

— Может, нам тебя, Гюнтер, избрать канцлером? — хохотнув, чокнулся кружкой с широколицым третий участник «переговорного раунда». Он выглядел как типичный белый воротничок с аккуратно зачесанными назад светлыми волосами и внимательными голубыми глазами. Его галстук на светло-голубой сорочке был с элегантной небрежностью распущен, но его костюмный пиджак в идеальном порядке висел на спинке стула. Мужчина старался к ней не прислоняться, видимо, потому что опасался помять пиджак.

Гюнтер опять качнул головой и вытер широкой ладонью пивную пену на губах:

— Нет, я для этого не подхожу: не знаю, как стал бы управляться с бабами в правительстве. От них все беды. И цены из-за них растут…

Немногословный «белый воротничок» тут оживился и, нежно поглаживая правой рукой наполовину опустошенную пивную кружку, согласно закивал головой:

— Это точно! На Октоберфесте литр пива в прошлом году поднялся до 25 немецких евро, а 15 г икры с блинами, драниками и сметаной уже стоили больше 80 немецких евро!

Макс, который, как и я, одно время невольно вслушивался в разговор завсегдатаев по соседству, услышав про икру, откинулся на спинку стула и захохотал:

— Кто про свиную ножку, а кто про икру! Вот вам и классовое расслоение по Марксу!

Это мне напомнило, что надо выбрать что-то из еды. Против тушеной свиной ножки по-берлински с гороховым пюре, кислой капустой и отварным картофелем я, конечно же, не возражал. Макс выбрал немалых размеров венский шницель из телятины с соусом из шампиньонов и яичницей-глазуньей. Все это нам тоже принесли довольно быстро, и мы углубились в нашу высококалорийную трапезу, не забывая изредка прикладываться к пенному напитку.

Оживленная дискуссия за столиком по соседству продолжалась.

Моложавый завсегдатай, вытянув тонкие губы, шумно выдохнул на пенную «корону», так что часть брызг попала на свитер «фермера», но тот этого не заметил, и глубокомысленно заявил:.

— Да, напортачили в свое время наши власти, чуть не погубили собственную страну, раболепствуя перед США. Надо же, решили было официально сделать английский вторым государственным языком в ФРГ, как будто мы какая-то Папуа — Новая Гвинея! Даже русские в свое время в ГДР до этого не додумались…

Свиная ножка на минуту отвлекла мое внимание от экскурсов в недавнюю историю. Подняв глаза, я заметил, что Макс внимательно смотрит на меня, как будто впервые увидел.

— С каких это пор ты интересуешься политикой? — откинувшись на спинку стула и держа вилку перед собой, как будто намереваясь проткнуть меня, а не остатки шницеля на тарелке, заинтересованно спросил приятель.

Я не знал, что ответить, потому что понятия не имел о тех или иных своих склонностях, которыми может обладать или не обладать человек. Согласившись встретиться сегодня с Максом, я втайне рассчитывал, что за разговором в располагающей обстановке пивной мне удастся аккуратно выудить у него какие-либо подробности «моей» жизни.

— А кто же сейчас ею не интересуется? — мне казалось, что этот ответ снимет дальнейшие вопросы со стороны Макса.

— Да, но ты всегда бежал как черт от ладана от всего того, что связано с политикой, не включал телевизор, не читал газет, когда они еще выходили повсеместно в бумажном формате. Пей лучше пиво и доедай свиную ножку, а то остынут. И пиво, и свиная ножка…

Довольный собой, Макс подцепил вилкой последний кусок шницеля на своей тарелке, медленным движением отправил его в рот. Когда со шницелем было покончено, он жестом подозвал официанта и заказал для нас еще два больших пива.

Компания за соседним столом в это время перешла от перемалывания косточек политикам к еще более шумному обсуждению последних футбольных баталий. Правда, меня, как я понял, это совсем не интересовало.

                                               * * *

Берлин-Шпандау-Сименсштадт,

21 час. 14 мин. среднеевропейского

летнего времени

Айке Риттер, двадцатидвухлетний студент факультета математики и информатики Свободного университета Берлина, очнулся оттого, что где-то невдалеке над головой с хорошо слышным грохотом пронесся поезд.

Поначалу он подумал, что это ему показалось, но потом характерный железнодорожный шум повторился, и не раз.

«Наверное, надо мной метро», — подумал Айке, и от этой простой мысли, как ему показалось, у него вновь начала раскалываться голова. Он попытался поднять руку, чтобы приложить ладонь ко лбу, как будто она могла облегчить боль, но не сумел этого сделать. Изогнувшись, насколько мог, он увидел, что обе руки его надежно пристегнуты наручниками к какой-то ржавой трубе, проходящей вверху, на уровне головы студента.

Боль, по его ощущению, сверлила и череп, и мозг, и когда Айке пытался пошевелиться, просто подтянуть к себе ноги, как будто молнией пронзала все его тело.

Замерев, он попытался оглядеться. Длинные светло-каштановые волосы, падающие на лоб и частично закрывавшие глаза, не давали ему отчетливо осмотреть помещение, в котором он находился. Из-за скованных над головой рук отбросить чуб назад он не мог, поэтому просто стал мотать головой из стороны в сторону, чтобы таким образом прояснить взор.

Грязноватое, заваленное ржавыми трубами помещение представляло собой полуподвал с рядом железных, проржавленных опор в центре помещения. Из наполовину утопленных в стенах давно не мытых окон слабо пробивался наружный свет и падал на стоящий посредине видавший виды, грубо сколоченный деревянный стол, на котором вразброс валялись какие-то инструменты. Рядом со столом примостились два колченогих стула, на одном из которых сиротливо белела мягкая в масляных по виду пятнах подушка.

Кроме Айке в подвале никого не было.

— Эй, — попробовал прокричать он, хотя из горла вырвался только слабый хрип. Видимо, крепко его огрели сзади на улице, после чего он, видимо, потерял сознание и более или менее пришел в себя только здесь и сейчас.

— Эй, кто-нибудь! Помогите! — со второй попытки голос его чуть окреп, и он очень надеялся, что кто-нибудь его услышит. Хотя поезда, проносившиеся время от времени над головой, этот шанс не делали сколько-нибудь реалистичным.

— Чего орешь? — раздался где-то слева от Айке грубый, слегка надтреснутый, но в то же время явно молодой голос.

Повернув голову, Айке увидел, что к нему приближается парень в черной косухе не по сезону, темно-серых джинсах и черно-белых кроссовках марки Puma. Лицо его было скрыто черной балаклавой. Глаза из-под нее сверлили Айке холодным, жестким взглядом. Походка у него была какая-то развинченная, неровная. Он неуклюже переваливался с ноги на ногу. В руке у него был охотничий по виду нож с выпущенным наружу широким лезвием.

Айке похолодел, внезапно почувствовав на губах капли пота.

— Чего орешь? — повторил парень, остановившись перед пленником. Не выпуская нож из правой руки, левой он слегка потряс трубу над головой Айке и, убедившись, что та прочно закреплена в стене, отступил на шаг.

— Кто вы? Почему я здесь? И где я? — дрожащим голосом спросил Айке.

Первый и второй вопросы парень в балаклаве проигнорировал, а отвечая на третий, отрывисто произнес:

— Где надо! — и собрался было уходить.

Но его остановил слабый голос пленника:

— Дайте мне хотя бы воды!

— Обойдешься!

— Что я вам сделал?!

— Подожди, узнаешь, — и, так же не выпуская ножа из рук, неприветливый незнакомец удалился.

С лязгом за ним захлопнулась железная дверь, судя по звуку, также снабженная массивным железным засовом.

Айке не без труда смог разглядеть время на наручных смарт-часах. Он несколько раз тряс скованной левой рукой, пока на циферблате не загорелись яркие цифры: 22.08. Когда он до этого в последний раз смотрел на часы, они показывали 16.42. Значит, с момента его похищения невдалеке от кампуса Штеглиц-Целендорф прошло пять с половиной часов.

Айке продолжал размышлять, аккуратно поворачиваясь, по возможности, из стороны в сторону, чтобы тело его окончательно не затекло в таком положении: «Большой вопрос: кто эти люди? Зачем я им нужен? Выкуп? Но у меня, сироты из детдома, нет ни родственников, ни богатых друзей, да и сам я простой студент, как говорится, без лишнего гроша в кармане. Будут ли меня искать? И, вообще, уже хочется пить, есть (и не только!), а я даже не могу достать завалявшийся сникерс из брючного кармана…»

И тут, как будто услышав мысли Айке, лязгнул засов, железная дверь отворилась, и перед студентом возник лощеный черноволосый человек лет 35-ти, затянутый в строгий темно-синий костюм, светло-голубую сорочку со сдержанным темно-бордовым галстуком. Он был в модных солнцезащитных очках последней модели от Ray Ban, которые, войдя в помещение, он снял и стал небрежно крутить за одну из дужек в левой руке. Лицо его можно было бы назвать вполне симпатичным, если бы не заметный шрам над дугой правой брови, который придавал ему несколько комичное выражение.

— Хочешь пить? — мягким, ласкающим голосом обратился он к пленнику.

— Отвяжите меня! — вскричал Айке, с надеждой глядя в глаза так не вяжущегося с обстановкой полуподвала стильного незнакомца.

— Пить хочешь? — повторил тот, словно не слыша крика пленника.

— Да, — сдавшись, опустил голову Айке.

— Эдди, принеси бутылку!

Эдди появился тут же, как будто ждал этого приказа. Он оказался тем самым парнем в балаклаве и с ножом, который и сейчас не выпускал из левой руки, а в правой нес, играя, бутылку минеральной воды Franken Brunnen Still.

Парень в костюме, ухмыляясь, вновь водрузил на нос свои Ray Ban, ловко открутил крышку бутылки и поднес ее к лицу Айке.

Студент открыл рот, но «костюм» стал водить бутылкой из стороны в сторону, продолжая ухмыляться и следить за мечущимся вслед за бутылкой взглядом Айке. Но вскоре мучителю эта игра надоела, и он дал, наконец, пленнику напиться.

Выдавив из себя спасибо, Айке облизнул губы и внезапно севшим голосом спросил парня со шрамом:

— Чего вы от меня хотите?

— Верный вопрос! — удовлетворенно хмыкнул тот. — Мы тебя сейчас освободим, ты поедешь с нами и сделаешь там, куда мы приедем, то, что мы тебе скажем. Откажешься — мы оставим тебя здесь и уже за тобой не вернемся. Возможно, когда-нибудь тебя найдут. Но это будет нескоро. Выбирай!

Но выбирать при таком подходе, конечно, было не из чего.

Айке тряхнул головой, пытаясь согнать со лба и глаз челку, и процедил:

— Я поеду с вами…

— Вот и умница, — удовлетворенно кивнул франт и через плечо приказал Эдди: — Отвяжи его!

Парень в косухе вразвалочку подплыл к Айке, со злобной ухмылкой заглянул тому в глаза и освободил пленника от наручников. Для этого ему пришлось, правда, засунуть нож за пояс.

Когда Айке опустил освобожденные от оков руки, у него было такое ощущение, что они живут как бы отдельно от него: чувствительность в них сохранилась в лучшем случае наполовину. Потирая кисти и морщась от неприятной ломоты в руках, студент отделился от стены, но Эдди толкнул его обратно. На немой вопрос Айке он достал из кармана косухи грязную черную тряпку и завязал ею студенту глаза, причем стянул узел на его затылке так туго, что Айке даже охнул. Чужой пот и грязь щипали ему глаза, затрудняли дыхание, но он счел за лучшее промолчать. «Ничего, терпи», — мягкий, обволакивающий голос человека в костюме его не успокоил. Грубо подталкиваемый Эдди, Айке двинулся вслед за незнакомцем.

От свежего воздуха снаружи у парня чуть не закружилась голова, но его быстро втолкнули в какой-то, как он понял, фургон, и машина сдвинулась с места.

Невдалеке Айке отчетливо уловил шум проносящегося мимо поезда.

                                               * * *

Берлин-Панков (Пренцлауэр Берг),

11 час. 32 мин. среднеевропейского

летнего времени

Не знаю, зачем меня туда занесло. Но почему-то захотелось вырваться в этот воскресный день из по-больничному стерильной, по-стариковски консервативной, скучно-традиционалистской атмосферы западной части Берлина. После вечерних посиделок накануне с Максом я не стал брать «свою» машину, а решил воспользоваться городской электричкой.

Другая причина была в том, что утром я прочитал в новостях в смартфоне об очередном многолюдном техношествии в центре Берлина. Оно когда-то называлось здесь Love parade, затем Rave the Planet, а сейчас Save the Planet. Не знаю, насколько оно в состоянии спасти нашу Землю от каких-нибудь новых напастей вселенского масштаба, но избавить город от многих тонн мусора, битых бутылок, мятых банок из-под пива и колы по итогам такого «парада» оно совершенно точно не сможет.

Выйдя из электрички на станции Schönhauser Allee, я направился прямиком в Mauerpark. Вернее, меня буквально понесла туда толпа расхристанных юнцов и полуголых девиц, шумно галдящих, хохочущих, явно наслаждающихся хорошим летним днем на огромной лужайке на холме, где когда-то высилась Берлинская стена. Сейчас от нее там остались небольшие кусочки в качестве напоминания о разделенном прошлом. А сегодня они сплошь покрыты граффити — выплесками души их креативно мыслящих (и аналогично действующих) авторов.

Я успел рассмотреть на ходу крупные губастые мужские и женские негроидные лица и надпись возле одного из них: I don`t trust in Bill Gates, China or USA! Чем-то граффити неотвязно цепляли меня, будто стараясь напомнить о чем-то. Но о чем, это было для меня в тот момент неведомо. С трудом мне удалось, наконец, отвести взгляд от мурала. На меня накатывалась огромная волна звуков: неумолчный людской гомон, какофония жесткого рока от бушующих на открытом воздухе оркестров, радостные детские крики на большой спортивной площадке и нестройный хор посетителей двух пивнушек, также оккупировавших часть «приграничной» лужайки.

Я поддался общей атмосфере парка, приземлился, как и толпы преимущественно молодых его посетителей, прямо на покрытом пожухлой травой склоне холма, чуть в стороне от компактных или не очень групп, лицом в сторону одного из оркестров.

На дощатой импровизированной сцене выделялся усатый лохматый парень с вьющимися волосами в стиле дредов, который, опершись электрогитарой о колено, пронзительным голосом исполнял что-то в стиле какого-нибудь Kremer`а. Сидящие вокруг сцены покачивали, как сомнамбулы, в такт довольно рваной мелодии головами, и казалось, что над лужайкой гуляла живая волна.

Я не очень вслушивался в звуки музыки и, вдыхая ароматы соседней пивнушки, причудливо смешанные со специфическим запахом «травки», думал о своем.

Кто я? Человек без прошлого. Я как будто ощущаю себя в каком-то фильме, но не знаю, ни кто режиссер, ни каков сценарий этой фантастической киноленты. У меня вроде бы есть и имя, и фамилия, и даже адрес места жительства. Есть паспорт с моей фотографией. Бумажник с деньгами и банковскими карточками. Мне известно, кто я по профессии, что у меня есть друг по имени Макс, что до этого я не интересовался политикой. До этого — до чего? Когда я почему-то оказался на каменном полу здания бундестага. Но что я там делал? Я или тот, кто был другим «я»? Это мой мир или не мой — параллельный? А параллельные миры существуют? Никто ведь не доказал, что их нет.

Пока я размышлял, у меня затекли ноги. Я неловко повернулся, чтобы перераспределить нагрузку на мышцы, и у меня от этого движения вывалился из кармана смартфон. Но я не стал убирать его сразу в карман, а открыл дисплей, нашел доступ в ChatGPT и задал ИИ вопрос: как узнать себя лучше?

Искусственный интеллект тут же сообщил мне: «Есть несколько способов узнать себя лучше.

1. Задавайте себе вопросы. Начните с простых вопросов, таких как «какие у меня хобби?», «что я люблю делать в свободное время?» и так далее. Это поможет вам лучше понять свои интересы и предпочтения».

Насчет своего хобби я ничего не знаю. Надо будет как-то аккуратно прояснить это через Макса.

«2. Ведите дневник. Записывайте свои мысли, чувства и переживания каждый день. Это поможет вам увидеть, какие эмоции преобладают в вашей жизни и как они влияют на ваше поведение».

Нет, для того, чтобы вести дневник, я слишком ленив. Я это точно не знаю, но каким-то образом чувствую.

«3. Общайтесь с другими людьми. Разговоры с друзьями, коллегами и членами семьи могут помочь вам лучше понять свои сильные и слабые стороны».

В этом ИИ, конечно, прав. Мне надо, видимо, почаще общаться с Максом, а может быть, и с соседями. Госпожа Иттенбах, по-моему, вполне милая и общительная дама.

Тут перед моим мысленным взором отчетливо возникло лицо Саскии, как я впервые увидел ее, с озабоченным видом склонившуюся надо мной. Интересно, где она сейчас и что делает? Забыла обо мне, как о случайной встрече, или все же не совсем вычеркнула из памяти?

«4. Практикуйте медитацию или йогу. Эти практики помогают успокоить ум и сосредоточиться на настоящем моменте, что может помочь вам лучше понять себя».

А я чем сейчас занимаюсь? Я и пытаюсь пропустить через себя мысленно настоящий момент, и даже громкая музыка в Mauerpark мне сейчас совсем — или почти совсем — не мешает.

«5. Обратитесь к психологу или коучу. Они могут помочь вам разобраться в своих мыслях и эмоциях, а также дать советы по улучшению качества жизни».

Надеюсь, что мне не придется прибегать к здешним мозгоправам, возможно, только в самом крайнем случае, если не сработают предыдущие четыре совета ИИ. И в полицию я точно не пойду, потому что оттуда меня, я думаю, незамедлительно отправят даже не к психологу, а к психиатру, и это, конечно, меня совсем не устраивает. Впрочем, по-моему, я повторяюсь. Пока будем исследовать эту жизнь как она есть…

Напряженный мыслительный процесс на склоне холма в Mauerpark почему-то пробудил у меня аппетит. Я не успел задуматься над взаимосвязью между психикой (мышление) и физиологией (потребность в еде) и подняться на ноги, как получил довольно ощутимый удар в голову волейбольным мячом.

Оглянувшись на источник покушения, я увидел подбегающего ко мне по виду 10-летнего мальчишку плохо определяемой мигрантской внешности. Не обращая на меня внимания, мальчуган схватил откатившийся в сторону от меня мяч и собрался было тут же умчаться прочь.

— Эй, — окликнул я проказника, — а ты не хочешь извиниться?

— Halte deine Klappe! — на чистом немецком, сверкнув черными навыкате глазами в мою сторону, откликнулся на мой призыв малолетний сын Востока и быстро исчез за строениями детской площадки.

Мне оставалось только пожать плечами и сделать вид, будто я не расслышал безукоризненно сформулированную грубость. Правда, молодежь вокруг, увлеченная происходящим на импровизированной музыкальной сцене, не обратила никакого внимания на этот малозначимый для нее эпизод.

На пути к выходу из парка жил своей пестрой жизнью блошиный рынок. Сотни посетителей парка разного возраста бродили вдоль рядов с раритетами и тем, что выдавали за них бойкие продавцы. Торговались продавцы и покупатели, судя по всему, упорно, временами до крика — ни дать ни взять восточный базар в Восточном Берлине!

Я бездумно скользил взглядом по разномастным наборам более или менее реальных либо сомнительных ценностей. Протиснуться в узких проходах между столиками, не задевая потенциальных покупателей и просто зевак, было совсем не просто. Но, пройдя чуть дальше, я резко остановился, причем так, что кто-то из идущих вслед за мной от неожиданности натолкнулся на меня, больно ткнув мне чем-то увесистым в спину.

— Нельзя же так, молодой человек! — пожилая сухонькая дама в бежевом легком платье и кружевной шляпке в тон одеянию положила на согнутую в локте левую руку пластиковый набалдашник трости и узловатым указательным пальцем правой руки несколько раз укоризненно помахала у меня под носом. — Вы не один здесь.

Против этого возразить мне, понятно, было нечего.

— Verzeihen Sie, gnädige Frau, — выдавил я из себя, и старушка, видимо, вполне удовлетворенная моим «старорежимным» обращением, не спеша обогнула меня, до этого переложив трость в правую руку, и исчезла в суете «блошинки».

Что же заставило меня остановиться?

Мой взгляд буквально застрял на рядками разложенных на одном из складных пластиковых столиков советских орденах и медалях времен Второй мировой войны. Приземистый, круглолицый, с бритой под нуль головой продавец был, прямо скажем, не похож на фалериста. Он скучающе прикрыл глаза наполовину, и со стороны казалось, будто торговец дремал, стоя, пользуясь отсутствием интереса к его товару.

Почему-то меня как бы притягивал к себе конкретный советский боевой орден Красной Звезды, располагавшийся чуть в стороне от линейки других военных наград.

— Можно? — попросил я у продавца разрешения взять орден в руки.

Тот широко открыл глаза, затем смачно зевнул и, не говоря ни слова, кивнул головой: мол, да, пожалуйста.

Рубиново-красная эмаль на ордене от времени несколько поблекла, у фигуры красноармейца на аверсе, как мне показалось, был какой-то усталый вид. На обратной стороне сверху была какая-то надпись на русском, а под штифтом, идущим прямо от звезды, значился номер: 101733.

Этот орден и этот номер как будто вызывали во мне какие-то воспоминания, определить которые я не мог, но чувствовал в тот момент, что отзвук минувшей, той, не недавней, на десятилетия отстоящей от нас войны у меня в руках может связывать меня с тем, кем я был до того, как оказался в данном сегодняшнем моменте.

— Сколько? — спросил я продавца, решив, что обязательно должен приобрести манящий меня предмет. Но объяснения этому своему порыву я не мог найти.

— Хотите купить? — свой риторический вопрос лысый торговец сопроводил копанием в смартфоне. Затем, повернув гаджет ко мне экраном, он показал на цифру 200, высветившуюся там.

— 200 немецких евро? — мой вопрос также прозвучал риторически, но я просто использовал его для того, чтобы просигналить продавцу, что хотел бы поторговаться.

— Доллары не беру, — был ответ.

Торговались мы не очень долго, и в конце этой неизменной базарной процедуры сошлись на половине первоначальной цены. Я аккуратно положил орден во внутренний карман жилета и, выйдя из парка на Bernauer Strasse, направился довольно быстрым шагом к Schönhauser Allee. В желудке у меня урчало, и ноги сами понесли меня в Konnopke`s Imbiss, где, как я знал после изучения популярных маршрутов в Берлине, смогу насладиться лучшей в городе Currywurst.

Терпеливо выстояв небольшую очередь к окошкам раздачи, я получил большую порцию жареной колбаски с острым карри-соусом и свежей булочкой и бутылку Radeberger с заботливо открытой продавцом крышкой. Почти все высокие столики у закусочной для еды стоя были плотно окружены страждущими нехитрого лакомства. Лишь один из них, стоявший несколько в стороне от общего ряда, был относительно свободен — за ним не спеша расправлялся с сосиской и бутылкой пива Schultheiss светловолосый молодой человек в стильной полосатой футболке от Marc O`Polo с небрежно повязанным на шее шелковым платком.

— Разрешите? — спросил я из вежливости, перед этим уже водрузив на стол тарелку и бутылку.

— Прошу вас, присоединяйтесь! — приветливо ответил незнакомец, и в этой короткой фразе я уловил какой-то чем-то неуловимо знакомый мне акцент.

— Вы иностранец? — задал я совсем не по-немецки прямой, как здесь, в общем-то, не принято, вопрос.

— А вы? — с усмешкой отозвался мой визави за столиком.

— Я из Берлина, — отвечал я, хотя и не был сам в этом вполне уверен.

— А я из Москвы, — в голосе незнакомца слышалась какая-то едва заметная ирония.

Из я сразу сделал вывод, что он не из «понаехавших». Те ведут себя куда менее уверенно, если их происхождение вскрывается в беседах с незнакомцами. У меня было такое впечатление, что сосед по трапезе пытается предсказать мою реакцию на эти свои слова.

Я же просто понимающе молча кивнул головой и приступил к поглощению колбаски. Москвич уже заканчивал свою трапезу и явно был настроен продолжить разговор. Он приподнял бутылку пива на уровень глаз, покачал ей приветственно в мою сторону:

— Как у вас тут говорят: на здоровье! — и отхлебнул из бутылки большой глоток.

— А у вас говорят иначе? — я решил поддержать разговор, поскольку после первых кусочков колбаски мой желудок урчать перестал.

— У нас, в России, вообще-то говорят в таких случаях «за ваше здоровье!». Это всегда индивидуальный тост, а не пожелание общего плана.

— Интересно, — пробормотал я и в ответ тоже, как бы чокаясь, качнул бутылкой пива в сторону незнакомца.

— Вы здесь, наверное, не раз уже раньше бывали? — вытерев губы от следов пивной пены салфеткой и удовлетворенно рыгнув, отвернувшись на секунду в сторону, поинтересовался мой товарищ по нехитрому застолью.

— Нет, я тут впервые, — не стал кривить душой я, — живу в западной части города, на востоке бываю редко, хотя здесь, как мне кажется, много интересного для туристов.

— Вообще-то я не турист, — посмотрев на свет содержимое бутылки и отставив ее с сожалением в сторону, заявил незнакомец. Он достал из кармана джинсов бумажник, вынул оттуда визитную карточку и протянул мне.

Я, помедлив, взял ее.

На карточке с золоченым гербом значилось: Егор Игнатов, второй секретарь консульского отдела Посольства России в ФРГ.