электронная
360
печатная A5
520
18+
Gothic love II

Бесплатный фрагмент - Gothic love II

Крионика


5
Объем:
366 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-5930-8
электронная
от 360
печатная A5
от 520

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«…Перерождение не связано с ритмами смены времен года. Это внутренняя потребность согласия с самим собой…»

Алекс Лайт

Глава I 
Боль утраты

На кладбище была тишина и покой. Лучи закатного солнца пробивались сквозь молодую листву и отбрасывали длинные тени. В воздухе пахло землей и весенней прохладой. Старые могильные камни словно провожали взглядом трех молодых людей, покидающих цитадель покоя, скорби и смерти. Ангелы, обнимавшие их, с тоской вздыхали, до исступления перечитывая эпитафии, выгравированные на тех самых камнях, а фамильные склепы монументально стояли в тени, и, казалось, им не было никакого дела ни до кого из присутствующих, будь то готы или местные сторожа, смотрители кладбища. Их делом было охранять покой тех, кто ушел в мир иной, испокон веков и до последних лет существования. Поросшие мхом, посеревшие от времени, с неизменными черными изгородями и траурными фигурами, они тяжело вздыхали.

— Темнеет уже не так рано, — поделилась наблюдениями Шабрири, и Рейм кивнул, хотя даже не вник в смысл сказанных ею слов. Парень в очередной раз обернулся.

— Что-то не так? — спросил Герман.

— Тот мужчина, — Рейм кивнул куда-то вперед, — он следит за нами?

— Какой мужчина? — поинтересовалась Шабрири и тоже обернулась, но на аллее уже никого не было.

— Должно быть, показалось, — сказал Рейм и пожал плечами. Герман похлопал его по плечу.

— Ты в порядке?

— Да, все нормально, — Рейм даже попытался улыбнуться, но вышло у него это скверно. — Вы тогда езжайте без меня, а я буду позже. Еще побуду здесь. Есть о чем подумать.

Шабрири и Герман переглянулись.

— Хорошо, приезжай, как сочтешь нужным, ключи у тебя есть. Мы всегда будем рады тебя видеть, — и Шабрири обняла его.

— Спасибо, что сходили со мной.

Герман понимающе кивнул, похлопал его по плечу и, взяв Шабрири за руку, продолжил путь по аллее.

Какое-то время Рейм стоял на месте, смотря себе под ноги, или ходил взад-вперед, пока на аллее снова ни появился тот мужчина. Это был немолодой человек лет пятидесяти, с седыми волосами, зачесанными назад, аккуратной бородой и небольшими очками-пенсне, которые тот носил на кончике носа.

Он медленно брел по аллее, и Рейму уже начало казаться, что мужчина и впрямь просто прогуливается после посещения могилы кого-то из друзей, коллег или родных. Но так могло показаться лишь на первый взгляд. Рейм приметил мужчину еще там, недалеко от могилы Марго, и уже тогда Рейму показалось, что мужчина словно наблюдает за ним. Одет мужчина был со вкусом: на нем был дорогой черный костюм с черной рубашкой и расстегнутой пуговицей на воротнике, недлинное пальто, черные ботинки. Поравнявшись с Реймом, мужчина кивнул парню в знак приветствия и остановился.

— Хороший день для посещения кладбища, Вы не находите? Безветренно, светит солнце. Ну и, конечно же, тихо, безлюдно.

— Я с Вами согласен, если, конечно, для посещения кладбища день может быть хорошим, — сказал Рейм, изучая мужчину.

— Меня зовут Виктор Михайлович, но можете называть меня просто Виктор, — и мужчина протянул Рейму визитную карточку. На визитной карточке значилось: «Доктор Сегаев В. М.» и номер телефона. В правом углу карточки располагались логотип и название учреждения, где, по всей видимости, работал доктор.

— Благодарю, — сказал Рейм и убрал визитку в карман.

— Пришли к той очаровательной девушке? Мне искренне жаль. Простите, не знаю Вашего имени.

— Рейм.

— Рейм… Вы не против? — и доктор Сегаев указал на обратную сторону аллеи, приглашая пройтись. Они неспешно пошли по кладбищу. — Я пришел к своей супруге, она умерла не так давно, — мужчина вздохнул. Рейм еле заметно кивнул, таким образом выражая свои соболезнования. Мужчина улыбнулся.

— Знаю, Вам не легче, а может и во сто раз тяжелей, так как Ваши души столь юные, а уже приходится познавать боль утраты. Вижу, Вы любили ее, по глазам Вашим вижу.

Рейм недобро усмехнулся, взмахнул рукой перед собой, разгоняя мошек на своем пути.

— Обычно говорят, что при утере близких, любимых нам людей в душе полное опустошение, словно и души нет никакой. Смятение. А у меня наоборот, такая тяжесть после ее смерти, словно в душу камней положили, и никакой воде их не сточить. Я очень ее люблю, Вы правы, она всегда будет в моем сердце.

— А те двое, что были с Вами — Ваши друзья, должно быть?

— Да. Они очень беспокоятся за меня, я чувствую это. Всегда, если я хочу остаться один, все кругом начинают переглядываться, и не просто переглядываться, а словно они общаются телепатически, задают друг другу вопросы, отвечают на них, о чем-то между собой договариваются. Решают оставить меня в покое или все-таки составить компанию. Я их очень ценю, но со стороны это выглядит немного…

— Странным?

— Да, и я не знаю, как утешить их, как развеять их беспокойство.

— Вам повезло, молодой человек, среди моих коллег и знакомых сопереживание стало редкостью. Отчасти это связано с той сферой, в которой я работаю.

— Вы случайно не психолог? Вы очень располагаете к себе.

— Знаю, мне многие это говорят. Отчасти. Да, признаюсь, я изучал психологию, но моя работа связана с более глобальным понятием «доктор». Я работаю в НИИ крионики.

— Очень интересно. Вы работаете в Европе?

— Нет, как ни странно здесь, в России, — в ответ на это Рейм усмехнулся.

— И как обстоят дела в области крионики? Когда нам ожидать криокорпораций, криохранилищ?

— Не нужно ничего ждать: все уже создано и вполне успешно работает. Опыты, конечно, идут по сей день, медицина и крионика идут бок о бок, и развитие одного направления отражается на развитии другого.

— То есть уже сегодня можно купить себе бессмертие?

— Смотря что Вы имеете ввиду под словом «бессмертие», но в теории, конечно, это будет возможно. Есть мнение, что, криоконсервация в настоящее время невозможна, что она полностью не может быть реализована, и обратимость человека — ну, или допустим млекопитающих — невозможна.

— Стало быть, даже при уровне современных технологий криоконсервация невозможна?

— Многие так считают, — доктор Сегаев улыбнулся. — Но скоро мы развеем это заблуждение. Еще недавно, на предшествующем этапе исследований, конечно, нам приходится юридически заверять смерть головного мозга: в противном случае это считалось бы убийством. Сегодня мы доказали, что клетки мозга при разморозке регенерируют, причем ткани сохраняют свою полную эластичность. Еще в 1995 году один наш ученый — биолог и мой хороший приятель, Пичугин — проводил эксперименты в этой области. Они оказались более чем успешными.

— А сохранение рефлекторности?

— Условные рефлексы, в том числе память, как показали исследования, сохраняются.

— Удивительно.

— Конечно, звучит это очень…

— Футуристично?

— Да, но в своем деле мы продвинулись далеко.

— А оживление?

— Оживление будет доступно при высокоразвитых технологиях будущего.

— А как же гарантии? — не понимал Рейм. — Вы замораживаете людей, я уверен за баснословные суммы, и не даете никаких гарантий?

— Всегда найдутся альтруисты, готовые пожертвовать собой во имя науки, мой друг, — Виктор Михайлович подмигнул Рейму и улыбнулся.

— И люди идут на это?

— На сегодняшний день уже более сотни людей содержатся в криохранилище, в специальных криокамерах, не считая собак, кошек и частей тел.

— Звучит, конечно, пугающе. Обыватели, наверное, приходят в ужас, стоит им узнать о Вашей лаборатории.

— У нас не лаборатория, а Научно-исследовательский институт, конечно, со множеством лабораторий и единственным в мире собственным криохранилищем, камерами, собственным штатом сотрудников. В ужас приходят скорее не простые обыватели: они-то как раз самый верящий в науку и научно-биологический прогресс люди — а вот верующие… — тут доктор замолчал, вскинул брови и, смотря куда-то вдаль, слегка замотал головой.

— И ведь не объяснишь им, — согласился Рейм.

— Объяснить можно, но процент понимания и принятия криоконсервации как глобального научного прорыва, как бессмертия среди этих людей ничтожно мала или же равняется нулю. Даже на простое высказывание о том, что холод способствует пережить остановку сердца, вдаются в иносказательный дуализм.

Они шли какое-то время молча, Рейм обдумывал сказанное доктором, а Виктор Михайлович думал о чем-то своем.

— Моя жена никогда не верила в крионику. То, чем я занимаюсь, считала псевдонаучным, да и вообще ругалась часто по этому поводу. Мы прожили долгую и счастливую жизнь, а теперь… Видишь ли, Рейм, у меня есть возможность воспользоваться услугами своей компании. Я отдавал на развитие института и компании большие деньги в качестве спонсорской помощи и посвятил ей огромное количество времени как ученый. Компания предоставляет мне право воспользоваться криохранилищем сроком на сто лет. Конечно, это несказанный подарок. Это только кажется, что все кругом презирают крионику: состоятельные люди уже записываются в очереди, а еще более состоятельные перекупают места в этих очередях и крионируют своих родных и близких. Я думал, воспользоваться своим правом на криостартер и поместить свою супругу, но знаю, что она была бы против этого. И вот, недавно совсем, снится мне, словно случайно встречаю ее на улице — она с пакетами, явно из магазина. Я пакеты у нее забрал, идем медленно так, как будто гуляем, и молчим. И тут она пакеты забирает и говорит: «Витя, ну зачем мне эта заморозка? Ты же знаешь, я холод не очень-то жалую. Оставь все как есть, да и сам не выдумывай. Поживи да приходи, я ждать тебя буду». А как жить? Жить без нее — не вижу никакого смысла. Только разве что ради науки пользу могу принести. Думал отказаться от крионики в пользу других спонсоров и ученых, а сегодня увидел тебя, и внутри все сжалось от той боли, которая у тебя на сердце. Знаю, жить без нее не можешь, да и о самоубийстве мысли нет-нет да и проскочат, — Рома неоднозначно пожал плечами. — Так что подумай: прежде чем бежать от себя, можешь бежать вперед, в будущее. Сегодня уснуть в двадцать первом веке, а проснуться уже в двадцать втором. Пересечь столетний рубеж, начать непросто новую жизнь, а жизнь человека будущего. Приоткрыть завесу многих тайн, загадок.

— Вы не просто приоткрыть предлагаете и заглянуть одним глазком — Вы предлагаете распахнуть во всю ивановскую и влезть туда полностью, прям с ногами, — Рейм тут же осудил себя за столь неудачное высказывание и лишь усмехнулся. Ему не верилось, что разговор этот ведется так же серьезно, как, например, многие ведут разговоры о политике, ничего в ней не смысля, но, несомненно, делая вид, что приди они к власти, тут же был бы порядок. Да и потом, вся жизнь у Ромы стала какой-то ненастоящей после его возвращения «в мир живых»: он не ощущает прежней уверенности и устойчивости, прежней ясности мыслей, и все кажется, словно сон не до конца отпустил его из своих объятий.

— Это в тебе говорит горечь потери. Не вини себя, хотя не мне давать советы. Сам порой сомневаюсь, а не поехал ли я умом? Но сегодня я все для себя решил. Наша встреча не случайна, и я очень рад, что ты позволил завладеть твоим вниманием и так вежливо и тактично остался в одиночестве, отпустив своих друзей.

Рейм и Виктор Михайлович стояли возле кладбищенских ворот. Неспешные старушки, сложив руки, покидали кладбище. Многие прощались с охранниками, те вежливо прощались кивком головы. Сначала Рейм не придал этому особого значения, а затем понял, насколько комичным и нетактичным мог стать диалог: «До свидания», — скажет старушка, а охранник ей в лучшем случае в ответ скажет: «До свидания», — а если совсем вежливый попадется и пожелает: «До скорой встречи»? Что тогда? А если скажет «Заходите, если вдруг что…», или «С нетерпением ждем Вас снова». Конечно, приемы продавцов-консультантов с их вежливыми фразами в таком месте, как кладбище, сработают либо как насмешка, либо по незнанию поставят в неловкое, а посему очень неудобное положение.

— Вы подумайте, Рейм, мой телефон у Вас есть, как решите — дайте знать, — и доктор Сегаев протянул Рейму руку. Тот пожал ее, уже пошел на выход, как вдруг Виктор Михайлович окликнул парня.

— Как говорят у нас в НИИ: «Если вы подпишете контракт, и мы вас крионируем, и крионика не работает, то вы умрете. Если вы не подпишете контракт и не будете крионированы, то умрете в любом случае. Если выберете крионику, то это будет единственным шансом остаться в живых».

Рома, поняв тонкий юмор, отчего-то вспомнил про Пари Паскаля, улыбнулся и вышел через ворота.

В наушниках играла песня группы «ЛИКИ» :

Белый потолок, серые мысли

На берегу реки нового дня.

К черту святую воду, дайте виски,

Пусть он утопит меня…

Дома все было как раньше, разве что теперь с ними жила мама. С ее появлением в доме стало гораздо больше жизни, и казалось, стало совсем уютно.

— Рома, ты? — мама вышла из кухни. — Проходи в столовую, ужин уже готов.

Рейм хотел было отказаться, но, посмотрев на мать, не нашел в себе сил этого сделать и лишь кивнул ей. Да и потом, оттого что он посидит в кругу семьи, хуже ему все равно не будет: может быть, развеется, подумает о чем-то отвлеченном.

— О, Ромка, я думал, ты со своими готами тусишь, — сказал Женька, но Рейм ничего не ответил. Женька почесал голову и прошел на кухню помогать маме.

Когда все собрались за столом, завязался непринужденный разговор, но ни Женя, ни Рейм в нем не участвовали.

— Что-то не так? — спросил наконец Игорь Петрович, обращаясь к Жене. Оно и понятно, Рейму бы он такого вопроса не задал: все и так было понятно, что сейчас у него все не так.

— Да нет, все хорошо, — сказал Женя, непонимающе посмотрел на отца и снова уставился в свою тарелку.

— Игорь Петрович, — Рейм до сих пор не мог привыкнуть и называть его отцом. — Как вы относитесь к идее криоконсервации?

— Ух, ну и вопрос, — Игорь Петрович воспользовался салфеткой.

— А это что такое? — спросила мама.

— Думаешь, это уместно обсуждать за ужином? Может, мы обсудим этот вопрос после? — настойчиво спросил отец. Рейм пожал плечами и продолжил ужин, но есть не хотелось, и он просто делил мясо на маленькие кусочки и перемешивал салат.

— А мне интересно, давайте обсудим, — сказала Наталья Семеновна. — Я вот ничего о консервации не знаю.

— Это совсем другое, Наташ, — сказал Игорь Петрович с улыбкой. — Явно не разговор для застолья.

— Это заморозка человека, с целью его дальнейшей разморозки, лет так через сто пятьдесят.

— Ужас какой! — мать замотала головой.

— Жень, — отец смерил сына гневным взглядом.

— Ничего-ничего, все нормально, — Наталья Семеновна положила свою руку на руку мужа и, улыбнувшись, заглянула ему в глаза. — Хоть и разговор не для ужина, все равно очень интересно.

— Ну, раз все не против, что думаете по этому поводу?

— Я не верю. Утопия какая-то, — сказал Женя и отчего-то помрачнел. Он и до этого-то был без настроения, а теперь сидел мрачнее тучи.

— Не вижу смысла в этой крионике, во всех этих капсулах. Конечно, это фантастика, вряд ли здравомыслящий человек пойдет на это. Да даже если человек болен, и лекарство будет найдено лет так через сто, есть ли смысл жизни там, в другом веке? Без семьи, друзей. Ну, вылечат они болезнь, а с жизнью что делать? Кругом никого, никому ты не нужен, да и в квартире твоей давно уже кто-то живет или ее нет вовсе. Сто лет — срок большой, может, и страны уже не будет. По мне так нужно обзаводиться семьями и детьми. Это, на мой взгляд, и есть прививка общества от всех болезней и невзгод. Потомки — это и есть наше бессмертие, — заслушавшись речью отца, Женя уронил вилку.

— Что-то с тобой не так сегодня, — прищурился отец.

— Да нет, пап, все нормально.

— А ты что думаешь о детях? Когда нас с матерью внуками порадуешь?

— Пусть сначала девушку встретит достойную, в гости пусть приведет, познакомит нас с ней, — нравоучительно начала мать.

— Катя беременна, — между делом сказал Женя. Все замерли.

— А говоришь «ничего», — сказал Игорь Петрович и сам помрачнел.

— Вот и познакомились, — сказала мать и, воспользовавшись салфеткой, встала из-за стола и вышла на кухню, притворив за собой дверь.

Отец постучал пальцем по виску, с досадой смотря на Женю, сделал глоток вина и вышел следом.

— А что я не так сказал? — спросил Женя у Рейма, когда они остались наедине.

— Я вот вообще не разделяю этой идеи семьи, детей. Зачем? Кому? И отец туда же: «продолжение рода», «потомки», а сам только-только семью в полном составе снова обрел. Оно ему надо было? Думаю, было бы надо, давно бы вернулся — или не уходил из семьи вовсе.

— Ром, ну он тоже не святой…

— Оно и видно! — перебил брата Рейм. — Нет, чтобы жить в свое удовольствие, делать что-то полезное в этом мире, заниматься творчеством, стать незаменимой частицей механизма, остаться в истории.

— Ну, я смотрю, ты с высоты своих лет много в этом понимаешь, — посмеялся Женя.

— Я не о себе, я об обществе в целом: потомство им подавай, а кому оно нужно? Работать на автомойки за три копейки? Или что?

— Ну, это уже кто на что выучится, а так ты лишаешь себя… — Женя замолчал.

— Чего?

— Обеспеченной старости. Кто тебе воды подаст, когда совсем состаришься?

— То-то я смотрю на бабушку, много ей кто воды из нас всех подает. Мы тут — она там на пенсию свою живет, о какой обеспеченной старости идет речь? Это что получается, дети — вклад в нашу счастливую старость? Потом проценты в виде стаканов с водой будем получать?

— Дивиденды, — сказал Женя, улыбнувшись.

В этот момент с кухни вошли родители. Отец очень галантно проводил Наталью Семеновну до ее стула, отодвинул его и предложил сесть, затем вернулся к своему месту и продолжил ужин.

— Что мы пропустили? — спросила мать.

— Мы с Реймом только что выяснили, что он еще не готов заводить семью, — сказал Женя.

— Ты, я смотрю, давно готов. На каком месяце Екатерина? — спросила мать.

— На седьмом, — ответил Женя.

— Ну что с ним делать, Игорь? — на глазах матери снова появились слезы.

— А что? Как я и сказал, поможем молодой семье. Она же в твоем подчинении, Жень? — Женя аж глаза выпучил.

— Ну что ты удивляешься? Я понял, о какой Екатерине ты говоришь. Твоя секретарша? Ее заявление на декретный отпуск в том месяце оформляли.

— Какая пошлость! — вырвалось у Рейма.

— Рома! — удивилась мать, но в душе, видимо, была согласна с высказыванием сына, просто не могла сама это произнести. Она взялась за голову, затем откинула выбившиеся пряди назад.

— Ты ее хоть любишь? — спросила Наталья Семеновна.

— Мам, а ты спроси у него: он знает, что это такое? — снова высказался Рома.

— Лучше помолчи, — сказал Женя.

— Нет проблем, — сказал Рейм и встал со своего места. — Меня что-то тошнит, пойду прилягу.

Глава II
Когда рушится мир

Рома не спал всю ночь, жалея, что пришел домой, а не поехал к Шабрири и Герману. Он все думал, что они — наглядный пример любви, искренней, чистой и настоящей. Шабрири и Герман не раз говорили, что разделяю взгляды «чайлдфри», может, это их влияние так подействовало на Рейма, что он взял его за основу как нечто правильное, а детей — как возможное, но совсем не обязательную часть отношений между мужчиной и женщиной. «Обеспеченная старость», — никак не выходила эта фраза у Рейма из головы. «Да не нужна мне никакая старость… Ни жизнь, ни смерть», — тут Рейм понял, что вся его жизнь после смерти Марго стала одним сплошным сюрреализмом, противоречивой и непонятной для него самого. И мысль, словно пуля, прошила его мозг насквозь: все боятся, что он покончит с собой, но на том свете его никто не ждет. Никто не знает, что он вовсе и не стремится на тот свет, ведь летать одному на облаке необъятную вечность — не самый лучший исход. Но и жить без Марго он тоже не может: без нее это будет не жизнь, а какое-то существование, как безвкусная пища, несмешное и неинтересное кино, от которого все в полном восторге, холодное лето, зима без снега, тикающие часы — которые вновь отбивают прожитые минуты, кидая их в копилку вечности. И как бы его ни воротило от всего происходящего, он не может заснуть навечно, погрузиться в мир грез и никогда больше не касаться реальности.

Солнце уже отражалось в окнах домов, что были напротив, посылая в комнату к Рейму солнечных зайчиков. «Я сдаюсь, я больше не могу, Марго», — подумал Рома, провожая скользящий солнечный луч по комнате покрасневшими от недосыпа и усталости глазами. «Как же я люблю тебя», — думал он, когда луч коснулся его руки и долго-долго не двигался с места. На глазах Рейма выступили слезы. «Я обещал тебе быть сильным, но это невыносимо, Марго. Слышишь? Без тебя все потеряло смысл, да и сам я — потерянного смысла существо», — Рейм вытер глаза от слез. Луч в считанные секунды исчез. «Ты приходи почаще…» — прошептал Рейм.

И вдруг гнев с какой-то неведомой силой ворвался в душу, и, вскочив на ноги, Рейм начал швырять в стену все, что попадется ему под руку: в ход шли подушки, стул, затем он скинул все со своего стола. В числе прочего на пол упала и рамка с фотографией, на которой были они с Марго. Стекло разбилось. Рейм тут же упал на колени и поднял фотографию, но та была сильно поцарапана. В комнату вбежали отец и мать, поправляя халаты. Они застали сына в разгромленной комнате, сидящим на полу и прижимающим к себе фотографию.

— Я сама, — сказала мать отцу, и, затворив за собой дверь, присела рядом с Реймом, затем обняла его, прижала к себе и, ничего не говоря, долго-долго сидела вот так, слегка покачиваясь и роняя соленые слезы.

Он уснул спустя пару часов в гостиной, куда они с мамой пришли, что бы та налила себе валерианы. Когда же она вернулась с двумя стаканами, Рома уже провалился в глубокий сон. Наталья Семеновна поставила стаканы на столик, из большого шкафа-купе достала плед, укрыв им сына, провелась рукой по его волосам и ушла к себе в комнату.

Рома проснулся оттого, что сильно хотел пить. Поначалу он даже не понял, где оказался, но затем сообразил. Увидев стакан с водой, он жадно принялся пить, не обращая внимания на вкус валерианы, лишь потом, когда пришло послевкусие, он поморщился. «Нужно прибраться в комнате», — подумал Рома и отправился к себе. Толкнув дверь, он сильно удивился, увидев полный порядок, где ничего не напоминало ему о произошедшем. «Мама», — вздохнул Рейм и пошел в ванну. Он умылся, почистил зубы, сходил в душ и, почувствовав себя значительно лучше, собрался к Шабрири. Он вышел из дома и, свернув за угол на Петровский бульвар, услышал, как позади него просигналил автомобиль. Рейм обернулся, думая, что это отец или Женя, но у обочины стоял припаркованный «Лексус» Владимира Витальевича. Отец Марго вышел из авто и направился к Рейму. Он был хорошо одет: в дорогое пальто, костюм, но какими бы ни были на нем дорогие вещи, сам он выглядел сильно постаревшим, осунувшимся, почти стариком.

— Рейм, рад тебя видеть, — поздоровался Ониксин с парнем.

— Я тоже, — сказал Рейм, так как действительно был рад видеть отца Марго. В этом мужчине было много отцовского, располагающего к себе. Он вспомнил, как зимой перед всем случившимся они отдыхали в его загородном доме, что он очень радушно принял Рейма и был счастлив за их союз с дочерью, которому так и не суждено было сбыться. Владимир Витальевич обнял Рейма и похлопал его по спине, как бы говоря: «Я знаю, что у тебя в душе, я разделяю твою боль».

— Хотел подняться к тебе, но увидел, что ты идешь, — он немного помолчал, как бы извиняясь, что без приглашения, не зная, насколько было уместно его появление здесь.

— Владимир Витальевич, мне так жаль, — сказал Рейм, и предательский ком стал у него поперек горла. Мужчина покачал головой и похлопал парня по плечу:

— Нам всем ее не хватает… Но у каждого свой путь в этом мире: кому-то отведено больше, кому-то меньше. После смерти ее матери я делал все возможное, что в моих силах, для Марго. Но она всякий раз ускользала от меня, и я видел, что выбранный ею путь не кончится ни чем хорошим. Об этом мне говорила еще Тамара, одна ведунья. Все сказала, и про культуру Вашу, что будет такой период в ее жизни, и что смерть ей ранняя предсказана тоже сказала. Тут не могли помочь ни деньги, ни связи — оставалось ждать. Она и сама всегда это чувствовала; я ссылался на юношеский максимализм, трагизм всего и вся, но она нередко говорила о своих чувствах, о соприкосновении с тем, другим миром.

Виктор Витальевич говорил это так, словно они находились с Реймом не на улице, а приятельски сидели наедине у него в гостях, где их никто не слышал. Он говорил это несколько отреченно; со стороны могло казаться, что старик явно тронулся умом, и только Рейм понимал, что это говорит в нем горечь потери любимой и единственной дочери.

— Я прошу прощения, если задерживаю тебя.

— Ничего страшного, Виктор Витальевич, Вы не задерживаете. Я сам хотел увидеться с Вами, только не знал, будет ли мой визит к Вам уместным.

— Конечно, Рейм, когда угодно, в любое время!

— Договорились, — Рейм кивнул.

— Я хотел передать тебе это, — Ониксин достал из кармана ключи от квартиры Марго. Рейм помнил, что раньше на этой связке был еще брелок в виде гробика с серебряным крестом на крышке, но теперь он куда-то исчез. — Можешь взять все, что посчитаешь нужным, думаю, так будет правильно. Ты уж извини, сам я не могу туда поехать, — он слегка постучал себя по ладонью по сердцу. — Тяжело.

— Благодарю, Виктор Витальевич, — Рейм взял ключи и убрал их в карман.

— А если нужно, можешь жить там. Думаю, Марго бы одобрила. Все-таки там и твоя память о ней тоже, — Рейм кивнул, и Виктор Витальевич снова обнял парня. — Ну, не смею задерживать, Рейм. Спасибо, что уделил мне минутку.

— Рад был нашей встрече, Виктор Витальевич.

Парень проводил мужчину взглядом, пока тот не сел в автомобиль и не уехал. Поднялся ветер, Рейм поднял воротник своего пальто и зашагал по улице. Водителем отца он пользовался редко, тем более сейчас, когда нужно было проветриться, он предпочел общественный транспорт. Когда Рейм ехал в метро, то задумался, что поезд — это как жизнь человека: кто-то заходит и едет, а кому-то на следующей выходить… В вагоне оставалось все меньше и меньше уже знакомых лиц, с которыми Рейм ехал от самого кольца. «И чего ради живут все эти люди?» — думал он. Но вот объявили его станцию, поезд медленно остановился у платформы. Рейм вышел из вагона и направился к выходу.

— Рейм, — Шабрири улыбнулась, впуская парня в квартиру. Она была в футболке под горло. На шее висело несколько кулонов с крестами, на руках — перчатки-сетка, на пальцах — кольца с черепами, и образ дополняла лиловая юбка. На ногах были тяжелые ботинки на платформе. — Хорошо, что приехал. Германа, правда нет: он уехал на съемки, его пригласил один журнал.

— Здорово, — выдохнул Рейм, снимая пальто.

— Вина? — спросила девушка.

— Давай.

Рейм прошел на кухню, отметил, что в доме тихо, нет привычно играющей музыки.

— Такая тишина, даже не по себе, — сказал Рейм.

— Я только что приехала. Еще не успела включить, — девушка улыбнулась и, поставив бокал с вином перед Реймом, села напротив.

— Сегодня виделся с Ониксом, — сказал Рейм, сделав глоток. — Отдал мне ключи от квартиры Марго.

— Он сильно переживает, его можно понять. Когда мы видели его на похоронах, он очень плохо выглядел, но держался мужественно. Такой удар не каждый выдержит, но он бы не был «Ониксом», если бы бился в истерике, я так думаю. Он очень рассудительный. У него аналитический склад характера, эмоции — это не про него.

— Я представляю, каково ему сейчас. Сохранять хладнокровие, когда весь мир внутри рушится… Не каждый может. Я вчера сорвался, такой погром в комнате устроил.

— Рейм, — Шабрири с грустью посмотрела на него и, протянув руку, взяла его ладонь в свою. — Ты же все понимаешь… Она явно в лучшем мире.

— Да, — сказал Рейм, смотря Шабрири в глаза и думая о том, что не только в лучшем мире, но еще и не одна. Хотя может быть, все увиденное им была лишь галлюцинация? Марго, Дейман, этот странный перевод, Миттер.

— Ты давно видела Миттера, Ленор?

— Они же живут в Петербурге, в Москву приезжают редко — иногда на концерт какой или если такой повод представится…

«Вряд ли у готов так много праздников… Разве что похороны», — подумал Рейм.

— Они приезжали…

— На похороны?

— Да, мы все были: Эмбер с Торном, Миттер с Ленор, еще некоторые знакомые, ты их вряд ли знаешь: они из компании Деймана.

— Ну почему же, я много кого знаю, — вздохнул Рома, выпустив руку Шабрири. — Миттер ничего не говорил?

— Нет, они очень обособленно держались с Ленор, мы разве что поздоровались с ними. Похороны были красивыми…

Рейм с грустью улыбнулся.

— Пойдем в студию, — сказала Шабрири.

— Зачем?

— Сейчас увидишь.

В студии, которая когда-то служила комнатой Рейма, произошли значительные перемены: теперь она еще исполняла и роль гостиной. Один из углов был выкрашен в черный цвет, здесь стоял черный кожаный диван, был журнальный столик, а на стенах висели фотографии различных музыкантов, друзей и Германа.

— Марго, — сказал Рейм, смотря на фотографии.

— Да… — Шабрири обняла Рейма за плечи.

Рейм сел на диван, Шабрири села рядом и положила голову ему на плечо.

— Мы так ехали тогда на вокзал, помнишь?

— Помню…

Они молча сидел и пили вино. Пока Рейм не увидел на глазах Шабрири слезы.

— Умирать не страшно. Страшно, оставлять всех любящих тебя, рушить их мир, привычный уклад.

— Как механизм, в котором не хватает очень важной детали.

— Незаменимой, — она вытерла слезы и посмотрела на Рейма. — Как вчера добрался до дома?

— Нормально, — устало сказал Рейм. — Если бы у тебя была возможность увидеть будущее, ты бы согласилась?

— Но мы и так видим будущее, в книгах и кино.

— Нет, я говорю не просто увидеть, а жить в будущем, лет так через сто.

— Хмм… — задумалась девушка. — Сложно сказать. Я раньше всегда хотела отправиться в прошлое, в восемнадцатый, девятнадцатый век.

— А теперь?

— Теперь повзрослела. Наши потомки в молодости будут романтизировать наши дни, а много ли в них хорошего? Вот и я думаю, что все это относительно. Научно-технический прогресс интересен в его развитии, в его пути, а не в конечной стадии. Пользоваться благами техники и упустить ее развитие — думаю не слишком здорово. А почему ты спрашиваешь?

— Да просто… — Рейм задумался рассказывать ли Шабрири о докторе Сегаеве и его предложении. К Шабрири он относился очень тепло и кому, как не ей он мог рассказать обо всем? Но какое-то черное затворничество, поселившееся в его душе в последнее время, словно кричало ему о том, чтобы он оставался со своими мыслями наедине и вообще поменьше говорил. — Просто, — выдохнул парень.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 520