Бесплатный фрагмент - Голос бездны

Глава первая: Семь тысяч метров под сном

Тишина на дне мира — понятие относительное. Это не та тишина, что царит в заснеженном лесу или в пустой библиотеке. Это гнетущий, плотный гул, состоящий из скрипа корпуса под чудовищным давлением, мерного биения систем регенерации, едва уловимого шума циркуляции воды за иллюминатором. Звуки, ставшие фоном, кровью и пульсом одинокой станции «Прометей», вмерзшей, вернее, вдавленной в илистое дно Марианской впадины, на отметке семь тысяч метров.

Алексей Волков, старший оператор «Прометея», не слышал этого гула уже давно. Он его чувствовал кожей, позвонками, коренными зубами. Это был его природный ритм, заменивший биение сердца. Семьдесят восьмые сутки вахты. До конца экспедиции, до подъема на поверхность, где ждал теплый ветер, запах цитрусовых от жены Ольги и смех дочери, оставалось четырнадцать дней. Четырнадцать дней — ничто в сравнении с уже отбытым сроком, но сейчас они казались вечностью.

Он сидел в главном контрольном модуле, купаясь в холодном синем свете множества экранов. На одном покадрово шла запись биолюминесцентного осьминога, сделанная днем внешними камерами. На другом — телеметрия всех систем станции, зеленые строки, свидетельствующие, что «Прометей» жив и здоров. Третий экран был пуст, ожидая команды. Алексей потянулся, кости хрустнули скучной, привычной музыкой. Он взглянул на фото, примагниченное к панели: они с Олей на ялтинской набережной, солнце, смех, бесконечное синее небо над головой. Здесь, за иллюминатором, было синее вечно. Но синее бездна, бездна бездонная и равнодушная.

«Прометей» был не просто обитаемым модулем. Это была научно-исследовательская крепость, ушат из титана и сверхпрочных сплавов, способный выдержать давление в семьсот атмосфер. Его миссия — мониторинг сейсмической активности, изучение ультраабиссальной фауны, тонкие эксперименты в условиях, недостижимых на поверхности. И еще одна, не афишируемая широко задача — прослушивание. Глубины океана — идеальная акустическая среда, и «Прометей» был ухом, прислушивающимся к шепоту планеты и, возможно, к чему-то еще.

Алексей перевел взгляд на главный гидроакустический монитор. Дисплей, разделенный на секторы частот, был спокоен. Зеленые, желтые, изредка оранжевые всплески — песни китов за тысячу миль, треск ракообразных поблизости, далекие, приглушенные толщей воды шумы судовых винтов на поверхности. Все как обычно. Рутина, прошитая в нейронах.

Он собирался заварить очередной пакетик терпкого, безвкусного кофе, когда на краю экрана, в крайне низкочастотном диапазоне, куда обычно забирались лишь геологические помехи от сдвигов тектонических плит, дрогнула тонкая полоска. Один раз. Алексея дернуло. Он замер, кофе забыто. Низкочастотный массив был его детищем, сложным фильтром, отсекающим все известные шумы. Он должен был быть чистым, как стерильная операционная.

Полоска дрогнула снова. И не просто дрогнула — она выпрямилась в четкую, ровную линию, застыла на три секунды, потом начала модулироваться. Это был не природный звук. Природа не создает таких идеальных, дискретных сигналов. Сердце Алексея, привыкшее к глухому ритму глубин, резко и болезненно ударило в грудную клетку. Он придвинулся к консоли, пальцы взлетели над клавиатурой.

— Компьютер, идентифицируй источник. Локация, — голос прозвучал хрипло от неожиданного напряжения.

Машина, обычно отзывчивая, на несколько секунд зависла. Светодиоды на панели мигнули желтым.

«Источник: не идентифицирован. Локализация невозможна. Сигнал носит аномальный характер. Предполагаемая глубина залегания источника… ниже дна. Погрешность: высокая».

Ниже дна. В толще земной коры. Бред. Алексей протер глаза. Семьдесят восемь суток в изоляции, под постоянным давлением, делали свое дело. Галлюцинации — не редкость на таких глубинах. «Синдром глубоководного психоза», красиво называли это медики. Но он никогда не слышал, чтобы галлюцинации проявлялись на телеметрическом оборудовании.

Сигнал продолжался. Теперь это была уже не просто линия, а структурированная последовательность. Короткие импульсы, длинные, паузы. Черт возьми, это же морзянка. Нет, не совсем. Слишком сложно, слишком много уровней. Но ритм… ритм был осмысленным.

Он включил запись и наложил на сигнал базовые алгоритмы дешифровки, используемые для анализа сейсмоданных. Компьютер снова задумался. Алексей сглотнул комок в горле. За иллюминатором, в кромешной тьме, мерцали редкие огоньки неведомой жизни. Ему вдруг стало до жути одиноко. Эта станция, этот титановый кокон, вдруг показался хрупкой скорлупой, а он — червяком внутри, которого вот-вот раздавит.

На экране поплыли первые строки расшифровки. Бессмыслица. Набор цифр, букв, спецсимволов. Но в углу дисплея программа анализа выдала предварительное заключение: «Высокая вероятность искусственного происхождения сигнала. Обнаружены паттерны, схожие с метками временного кодирования и структурированными лог-файлами».

Волков заставил себя дышать ровно. Искусственный сигнал. С глубины ниже дна. Здесь, в самой пустынной и негостеприимной точке планеты. Вариантов было немного, и все они лежали в области фантастики. Затонувшая, неизвестная субмарина? Нет, их частота, их «почерк» были бы другими. И ни одна субмарина в мире не могла залечь на грунт на такой глубине. Автономный глубоководный зонд? Возможно. Но кто его послал и почему он транслирует на этой частоте?

Он запустил перекрестную проверку по всем базам данных, доступным «Прометею» через спутниковый канал с поверхностного буя. Связь была прерывистой, капля данных в море тишины. Поиск не дал ничего. Ни один зарегистрированный объект не мог быть источником.

А потом сигнал изменился. Модуляция сменилась. Из хаоса цифр проступил… голос. Искаженный, растянутый, как будто пропущенный через километры густой смолы, но это был однозначно человеческий голос. Мужской. Говорил на английском с сильным, незнакомым акцентом.

«…повторяю, это экстренное сообщение для станции „Прометей“. Катастрофический выброс метана из гидратов в секторе „Гекла-7“. Временная метка… сбой… ориентировочно семьдесят две часа от момента приема. Цепная реакция. Обрушение склона желоба. Волна…»

Голос прервался, захлебнулся помехами. Алексей сидел, вжавшись в кресло. Ледяные мурашки поползли по спине. «Гекла-7» — это условное обозначение одного из ближайших подводных участков, богатых метангидратами. Их изучали, о потенциальной нестабильности писали в отчетах, но катастрофический выброс? С обрушением склона? Это могло вызвать локальное цунами, сейсмический толчок. Но откуда этот голос знает название их станции? И откуда он вещает?

Сигнал вернулся, но голос сменился. Теперь это была женщина, паническая, задыхающаяся.

«…не можем стабилизировать крен! Отсеки три и четыре затоплены! Это „Нептун-2“, это „Нептун-2“, мы идем ко дну! Координаты…»

«Нептун-2». Алексей знал это имя. Это была российская научно-исследовательская подводная лодка нового поколения. По планам, ее ходовые испытания на глубине должны были начаться… через месяц. Ее еще даже не спустили на воду. Как она может тонуть сейчас?

Его коммуникатор, лежавший рядом, резко запищал. Это был прямой канал с поверхностным судном обеспечения «Академик Вернадский». На связь вышел капитан и руководитель миссии, Игорь Седов. Его лицо на маленьком экране было озабоченным.

— Волков, у вас все в порядке? У нас тут небольшой переполох. Спустя полминуты после вашего запроса в базу по аномальному сигналу все наши системы на полминуты легли. Сбой какой-то. Что у вас там?

Алексей, не отрывая глаз от главного экрана, где пульсировал призрачный сигнал, сказал с трудом:

— Игорь Петрович, я… я принимаю трансляцию. Не могу объяснить источник. Они говорят о катастрофах. О той, что может случиться здесь, через трое суток. И о той, что… что еще не случилась вовсе. С «Нептуном-2».

— Что? — Седов нахмурился. — Алексей, выспитесь. У вас там кислородный коктейль в атмосфере в норме? Проверьте датчики. «Нептун-2» стоит у причала в Северодвинске, я неделю назад с их капитаном пиво пил. Никаких сигналов от него быть не может.

— Я знаю, — прошептал Алексей. — Но я его слышу. И вижу данные. Они… они идут с упреждением. Как будто из…

Он не решился сказать это вслух. Из будущего. Безумие. Полное, абсолютное безумие.

— Держитесь, Волков, — голос Седова стал жестче, командным. — Я поднимаю на борт нашего психолога и медика. Вы отключаете этот ваш низкочастотный массив и следуете протоколу «Альфа» — отдых, двойная проверка здоровья. Это приказ. Никаких самостоятельных действий. Мы разберемся с вашим «голосом». Скорее всего, это какая-то наложенная помеха от наших же систем или от китайцев. Они где-то рядом ковыряются.

Связь прервалась. Алексей остался наедине с гулом станции и с тихим, настойчивым голосом из бездны. Он знал, что Седов прав. Рациональное объяснение всегда должно быть первым. Но в его груди, рядом с леденящим страхом, теплился крошечный уголек невероятного, жуткого любопытства ученого. Что, если?..

Он не выключил массив. Вместо этого увеличил громкость, запустил усиленную запись. Голоса сменились потоком данных: цифры, схемы давления, температуры, химического состава воды в секторе «Гекла-7». Все указывало на критическое накопление метана и дестабилизацию гидратной пробки. По расчетам, выведенным компьютером на основе этих данных, коллапс был неминуем в промежутке между 68 и 76 часами. Данные были безупречны, логичны. И абсолютно недоступны никому на поверхности в реальном времени.

Алексей почувствовал легкое головокружение. Не от страха. Оно было другим — знакомым, но не к месту. Легкая гипоксия, нехватка кислорода в мозгу. Он автоматически взглянул на показатели атмосферы станции. Все в норме: кислород 21%, CO2 в допустимых пределах. Но ощущение было явным — туманная тяжесть в затылке, легкое покалывание в кончиках пальцев. Психосоматика. Должно быть.

Сигнал снова изменился. Теперь он был чист, почти без помех. Тот же первый мужской голос, но теперь в нем звучала нечеловеческая усталость, тяжесть веков.

«Оператор „Прометея“. Если вы слышите это, значит, канал установлен. Мы не знаем, кто вы и в какой точке нашей временной линии находитесь. Мы передаем лог-файлы событий с метками упреждения. Каждое предотвращенное вами событие… вносит коррективы. Но канал нестабилен. Он требует… синхронизации. Вашей синхронизации. Каждое вмешательство будет иметь цену. Будьте осторожны с тем, что вы меняете. Наш мир уже… не тот».

Сообщение оборвалось. На экране осталась лишь пульсирующая несущая частота. Голос бездны умолк. Но он передал пакет. Огромный, сжатый файл. Алексей, руки дрожали, сохранил его на защищенный носитель. Потом все-таки выключил массив. Тишина, настоящая, глубокая тишина гула станции, обрушилась на него.

Цена. Синхронизация. Гипоксия.

Он поднялся с кресла, подошел к иллюминатору. Включил мощные прожекторы. Пучки света прорезали черную воду, выхватывая из мрака пустынный, усыпанный редкими белыми трупиками моллюсков ландшафт. Ничего. Только вечная ночь.

Через три часа он должен был лечь спать по расписанию. Но сон не приходил. Он сидел в своей крошечной каюте, уставившись в потолок, где мягко светился матовый плафон. В ушах стоял тот искаженный голос. «Катастрофический выброс… семьдесят две часа…»

А что, если это правда? Что, если через трое суток здесь все взлетит на воздух? «Прометей», возможно, уцелеет, если будет готов. Но обрушение склона… Оно может вызвать подводный оползень, который накроет станцию илом и камнями. Или сейсмическую волну.

Рациональный Алексей, прошедший жесткий отбор и годы тренировок, кричал, что это ловушка, провокация, сбой. Но ученый, первооткрыватель, шептал: а если проверить?

Он встал, снова прошел в контрольный модуль. Запустил диагностику всех внешних сенсоров, особенно тех, что были нацелены на сектор «Гекла-7». Данные шли медленно. Химические анализаторы, пробники температуры грунта, сейсмографы. Все было в норме. Стабильно. Никаких признаков скорой катастрофы.

Он вздохнул с облегчением, которое тут же сменилось странным разочарованием. Значит, все-таки бред. Галлюцинация. Пора звонить психологу и признаваться, что у него начались «глубинные видения».

И в этот момент на экране сейсмографа, подключенного к датчикам, воткнутым в грунт в пяти километрах от станции, в сторону «Геклы-7», прыгнула кривая. Небольшая. Еле заметная. Микросотрясение. Такое бывает постоянно. Но через десять секунд — еще одно. И еще. Ритмичная, нарастающая пульсация. Как будто глубоко под дном просыпался и начинал ворочаться гигант.

Холодный пот выступил на спине Алексея. Совпадение. Должно быть совпадение.

Он открыл файл, переданный «голосом». Запустил его анализ. Компьютер выделил конкретный блок данных, относящийся к «Гекле-7». Там, среди прочего, была указана точная точка начала выброса — координаты, глубина. И… превентивная мера. Согласно файлу, катастрофу можно было ослабить, если в определенную точку ввести дозу специального ингибирующего состава, который стабилизировал бы гидраты. Состав был сложным, но его можно было скомпоновать из реактивов, имевшихся на борту «Прометея». У них был манипулятор, способный доставить капсулу на расстояние.

Это было уже не просто сообщение. Это был рецепт. Инструкция.

Алексей посмотрел на часы. До предполагаемого события — около семидесяти часов. У него было время подумать. Но думать было нечем. Либо он рискует карьерой, репутацией и рассудком, совершив несанкционированную вылазку по данным, полученным от голосов в его голове (или в эфире), либо он игнорирует это и возможно, обрекает станцию и себя на гибель.

Головокружение вернулось. Сильнее. Он пошатнулся, ухватился за спинку кресла. В висках застучало. Он дошел до медицинского киоска, сунул палец в анализатор. Показатели крови… Кислород в норме. Но уровень определенных нейромедиаторов, тех, что отвечают за когнитивные функции и обработку стресса, показывал легкую аномалию. Как будто мозг работал на повышенных оборотах, сжигая ресурсы.

«Каждое вмешательство будет иметь цену».

Он выпил стакан воды, сделал несколько глубоких вдохов. Туман в голове немного рассеялся.

Решение пришло не как озарение, а как тяжелый, неотвратимый камень, ложащийся на дно души. Он не мог игнорировать. Он был здесь, на дне, последним и единственным рубежом. Если есть хоть один шанс из ста, что это правда — он должен действовать. Но не в одиночку. Ему нужен был союзник на поверхности. Тот, кто не списывает все на психоз.

Он вызвал Седова. Когда на экране появилось усталое, недовольное лицо капитана, Алексей, не дав тому заговорить, сказал четко и холодно, заглушая внутреннюю дрожь:

— Игорь Петрович, протокол «Альфа» я выполнить не могу. У меня есть данные, требующие немедленной проверки. Независимой. Я передаю вам координаты и параметры аномалии в секторе «Гекла-7». Запросите срочный анализ у геологов из Института океанологии, но без указания источника данных. Скажите, что это наши долгосрочные наблюдения выявили тревожный тренд. И дайте мне сорок восемь часов. Если их анализ подтвердит опасность, я буду действовать. Если нет — я выключу все, приму седативные и буду ждать эвакуации для обследования. Ваше слово — закон.

Седов смотрел на него долго и пристально. Он видел не панику, а холодную решимость в глазах своего лучшего оператора. Видел профессионала, а не психопата.

— Волков… — начал он.

— Игорь Петрович, — перебил Алексей. — На кону «Прометей». И, возможно, не только он. Запросите анализ.

Молчание на поверхности длилось целую минуту.

— Хорошо, — наконец сказал Седов. — Передавай данные. Я поднимаю тревогу. Но ты, Алексей, сиди ровно. Ни шага в сторону. Ты понял меня?

— Понял.

Связь прервалась. Алексей отправил пакет, вырезав из него все упоминания о голосах и «Нептуне-2». Только сухие цифры по «Гекле-7».

Теперь оставалось ждать. Он вернулся к иллюминатору. Прожекторы были выключены. В абсолютной темноте за толстенным кварцевым стеклом вдруг мелькнул сноп искр. Целое облако биолюминесцентных организмов, спугнутое, возможно, теми самыми микросотрясениями. Они переливались синим, зеленым, фиолетовым — призрачный, прекрасный и абсолютно чужой салют.

Алексей Волков стоял и смотрел в бездну, которая только что заговорила с ним. И чувствовал, как старые, знакомые границы реальности тихо и безвозвратно рушатся, как тот самый неустойчивый склон, растворяясь в черной воде. Начиналось что-то невообразимое. И первой жертвой, как предупредил Голос, возможно, станет его собственный разум.

Он потрогал пальцами виски, где пульсировала тупая боль. Цена. Он только начал ее платить.

Глава вторая: Цена синхронизации

Следующие тридцать шесть часов стали для Алексея Волкова временем, растянутым на дыбе между бездействием и паникой. Станция «Прометей» жила своей обычной жизнью: системы гудели, фильтры мерно шумели, автоматика раз в шесть часов предлагала ему разогреть очередной пакет с пресной едой. Но привычный уклад был взорван. Он чувствовал себя не оператором, а заключенным в титановой капсуле, приговор к которой еще не огласили.

Седов с поверхности не выходил на связь. Это было хуже всего. Молчание означало либо тщательную проверку, либо уже принятое решение о его отстранении и срочной эвакуации. Алексей ловил себя на том, что прислушивается не только к гулу станции, но и к тишине в эфире, ожидая скрипа помех, из которого вновь прорежется тот жуткий, растянутый голос. Но «голос бездны» молчал. Его низкочастотный массив он, выполняя приказ, держал выключенным. Но его внутренний приемник, кажется, был настроен на эту частоту навсегда.

Гипоксия давала о себе знать не болью, а странной отрешенностью. Мысли текли вязко, как густой сироп. Он перечитывал одни и те же строчки в техническом мануале по три раза, не понимая смысла. Пальцы временами слегка немели. Он проверял датчики атмосферы с маниакальным упорством: кислород стабильно 21%, углекислый газ в норме. Яд был не в воздухе. Он был в нем самом. В том самом «канале», что требовал «синхронизации». Цена уже взималась, исподволь, по капле высасывая ясность сознания.

На вторые сутки молчания он не выдержал. Рискуя триггернуть автоматический протокол оповещения, он в обход основного канала, через резервный акустический модем, послал короткий запрос на один из автономных донных сенсоров, разбросанных в радиусе десяти километров от станции, в том числе и в сторону «Геклы-7». Запрос был простым: текущие показания по микросейсмике и химическому составу придонного слоя.

Ответ пришел с задержкой. Данные были тревожными. Фоновая сейсмическая активность в секторе выросла на триста процентов. В пробах воды отмечалось постепенное повышение концентрации растворенного метана и сероводорода — классические предвестники дестабилизации гидратов. Природа готовилась к извержению. И сроки, судя по кривым, совпадали с предупреждением «голоса» — плюс-минус десять часов.

Он только откинулся в кресле, пытаясь осмыслить этот факт, как резко запищал основной коммуникационный терминал. На экране возникло лицо Игоря Седова, но не одно. Рядом с ним, в тесной рубке «Академика Вернадского», Алексей увидел суровую, поджарую женщину с седыми, коротко стриженными волосами и умными, пронзительными глазами — Маргариту Семеновну Орлову, ведущего геофизика института, легенду в своей области. И третье лицо — молодое, напряженное, в очках в тонкой оправе: Виктор Лебедев, их бортовой врач и психолог.

— Волков, — начал Седов без предисловий, его голос был лишен обычной отечной хрипотцы, звучал натянуто, как струна. — Докладывай о своем состоянии. Четко и по делу.

Алексей собрался, прогнал туман из головы.

— Состояние стабильное. Работоспособность сохранена. Физиологические показатели в пределах нормы, за исключением… субъективного ощущения периодического головокружения. Датчики атмосферы чистые.

— Слышишь голоса? Видишь то, чего нет? — напрямую спросил Лебедев, пристально всматриваясь в камеру.

— Нет. После первого инцидента аномальных аудио- или визуальных явлений не наблюдал. — Это была полуправда. Голосов он не слышал, но их эхо звучало у него в черепе постоянно.

Орлова отодвинула капитана плечом, заняв центральное положение на экране.

— Алексей Игоревич, ваши данные мы получили и проанализировали. Сами по себе они… интригующие. Рост активности в «Гекле-7» действительно отмечается. Но! — она сделала выразительную паузу. — Во-первых, масштаб потенциального события, исходя из наших моделей, на порядок меньше, чем прогнозируется в вашем файле. Во-вторых, предлагаемая вами превентивная мера — инъекция ингибитора ТК-7-альфа в указанные координаты — это не просто вмешательство. Это, простите, стрельба из пушки по воробьям, сопряженная с колоссальным риском для станции. Манипулятор не рассчитан на точное позиционирование на таком расстоянии с таким грузом. Одна ошибка — и вы можете спровоцировать выброс сами. И главный вопрос: откуда у вас эти данные? Ваш массивы такого разрешения и такой прогностической точности дать не могли. Это даже не вопрос доверия, это вопрос физики.

Алексей молчал. Он знал, что этот вопрос прозвучит. И у него не было рационального ответа.

— Маргарита Семеновна, — начал он медленно, подбирая слова. — Я не могу дать исчерпывающего объяснения. Я зафиксировал аномальный сигнал в низкочастотном диапазоне. Дешифровка дала этот пакет. Я понимаю, как это звучит. Но показания независимых сенсоров, которые я только что запросил, подтверждают тенденцию. Риск есть. И он реален. Я предлагаю не слепо следовать инструкции из… неизвестного источника, а использовать эти данные как основу для выработки нашего, осторожного протокола действий. Мы можем дистанционно, с помощью грейферов, установить дополнительные датчики точно в эпицентр. Если они подтвердят критические значения — действовать. Если нет — отступить.

— Сигнал, — перебила Орлова. — Какой сигнал? На какой частоте? Покажите лог.

Алексей чувствовал, как пот проступает на спине. Показать лог — значит, обнажить безумие. Эти голоса, эти обрывки сообщений о будущем… Его тут же спишут со счетов. Но врать теперь было бесполезно.

— Частота 7.83 Герца, — сказал он. — Крайний низкочастотный диапазон. Ниже стандартных геоакустических шумов. Лог… содержит не только данные. Там есть… голосовые фрагменты. На английском. Предупреждения.

На экране воцарилось тяжелое молчание. Лебедев что-то быстро записывал в планшет. Орлова смотрела на него с нескрываемым сожалением, как на тяжелобольного. Седов закрыл глаза на мгновение.

— Голосовые фрагменты, — повторила Орлова без эмоций. — Алексей Игоревич, вы понимаете, что описываете классические симптомы сенсорного ограничения, усугубленные гипобарической обстановкой? Ваш мозг, лишенный внешних стимулов, начинает генерировать их сам. Вы — блестящий оператор, ваш мозг привык искать и анализировать паттерны. Он нашел их в шуме. И достроил историю. Очень убедительную, кстати. Данные по «Гекле-7» — это, скорее всего, результат подсознательной обработки вами же ранее замеченных аномалий, выданных в форме готового отчета.

— Но независимые сенсоры… — попытался возразить Алексей.

— Могли быть спровоцированы теми же микросотрясениями, которые вы, уже находясь в тревожном состоянии, интерпретировали как угрозу. Эффект предвзятости подтверждения, — уверенно парировал Лебедев. — Алексей, нужно заканчивать. Мы запускаем протокол экстренной эвакуации. Глубоководный аппарат «Аргус» будет готов к спуску через восемнадцать часов. Он доставит на «Прометей» сменного оператора и заберет вас для обследования.

Паника, холодная и цепкая, сжала горло Алексею. Восемнадцать часов. А по его расчетам, до критического момента оставалось не больше тридцати. Если он уйдет, если здесь останется другой, не предупрежденный человек… «Прометей» может быть разрушен.

— Игорь Петрович, — голос его сорвался. — Прошу вас. Дайте мне сорок восемь часов с момента первого сообщения. Это меньше двух суток. Если за это время ничего не произойдет — я смирюсь с любым вердиктом. Самостоятельно подготовлю станцию к приему «Аргуса». Но если произойдет… Хотя бы установите дополнительные датчики с «Вернадского»! У вас же есть телеуправляемые аппараты!

Седов смотрел на него, и в его глазах боролись две силы: долг капитана, требующий изолировать потенциально невменяемого сотрудника, и глубокая, годами выстраданная вера в Волкова. Он знал Алексея как человека трезвого, выдержанного, с железной логикой. И этот человек сейчас ломался на его глазах. Но ломался, продолжая настаивать на своей правоте с фанатичной убежденностью.

— Капитан, — сухо сказала Орлова. — Решение должно быть основано на фактах, а не на эмоциях. Факты таковы: оператор сообщает о голосах из бездны, предсказывающих будущее. Его физиологическое состояние вызывает вопросы. Продлевать его вахту — безответственно.

— Маргарита Семеновна, — неожиданно жестко парировал Седов. — Вы сами сказали, что активность в секторе растет. Игнорировать это — тоже безответственно. — Он перевел взгляд на Алексея. — Волков, слушай приказ. Ты остаешься на станции. Но! Никаких самостоятельных действий с манипулятором, с ингибиторами, ни шага за пределы стандартных протоколов. Мы со своей стороны запустим телеуправляемый необитаемый аппарат для дополнительной разведки в секторе «Гекла-7». На это уйдет примерно двенадцать часов. Его данные будут окончательными. Если он покажет критику — будем думать. Если нет — «Аргус» спускается за тобой. Это мое последнее слово.

Алексей кивнул, чувствуя слабое, жалкое подобие надежды.

— Понял. Ожидаю данные от ТНПА.

Связь прервалась. Он остался один. Сознание, отягощенное гипоксической дымкой, все же ухватилось за соломинку: двенадцать часов. Телеуправляемый аппарат. Это был шанс.

Но бездна, казалось, не собиралась ждать. Через час после сеанса связи, когда Алексей пытался заставить себя съесть что-то, его мир вздрогнул.

Не физически. Визуально.

Он сидел перед монитором с телеметрией, и вдруг строки данных поплыли, превратились в серую рябь, а затем из них, как из старых, испорченных видеокассет, проступило изображение. Сначала нечеткое, полосатое, потом все яснее.

Он видел интерьер «Прометея». Но не тот, что был вокруг. Это был хаос. Аварийное освещение, мигающее кроваво-красным. По стене главного модуля зияла трещина, из которой сочилась, нет, не вода — какой-то густой, черный, словно смоляной дым. На полу, в луже конденсата и масла, лежало тело в скафандре. Без шлема. Лица не было видно, только седые, коротко стриженные волосы, слипшиеся от темной жидкости. Женщина. Маргарита Семеновна? Нет, она на поверхности. Кто?..

Камера, точка зрения этого видения, медленно повернулась. В проеме разрушенной переборки, ведущей в шлюзовую камеру, стояла фигура. Высокая, в аварийном гидрокомбинезоне станции. Она была к нему спиной. И медленно, с нечеловеческой механистичностью, поворачивалась.

Сердце Алексея замерло. Он узнавал эту спину, этот затылок.

Это был он сам.

И в тот момент, когда фигура в видении должна была повернуться лицом, изображение дернулось, исказилось и рассыпалось на пиксели, вернув на экран обычную телеметрию.

Алексей сидел, не дыша. Руки леденели. Это было не внешнее видение. Оно пришло прямо на монитор, в систему. Значит, это не галлюцинация его мозга. Это был сигнал. Еще одна «трансляция». Но на этот раз — визуальная. И она показывала возможное будущее «Прометея». Разрушенную станцию. Труп неизвестной женщины. И… его самого. Но того, каким он, возможно, станет.

«Каждое предотвращенное событие… вносит коррективы».

Мысль ударила, как обухом по голове. А что, если это видение — уже последствие? Его первое сообщение Седову, его настойчивость — они уже что-то изменили? Создали новую ветку, в которой «Прометей» все равно гибнет, но по другой причине и с другими жертвами?

Головокружение накатило с новой, невиданной силой. Комната поплыла перед глазами. Он судорожно вдохнул, ухватившись за стол. В ушах зазвенело. Он почувствовал не просто нехватку воздуха, а ощущение, будто его мозг медленно погружают в густой, удушливый сироп. Цена. Синхронизация с каналом из будущего требовала энергии, и брала ее из самого доступного источника — из кислородного обмена его собственных нейронов.

Он дополз до медицинского отсека, нашел кислородную маску, подключенную к баллону с воздушной смесью. Сделав несколько глубоких вдохов, он почувствовал некоторое облегчение. Туман отступил. Но понимание осталось: маска — это паллиатив. Процесс был внутри него. Он горел.

Вернувшись к консоли, он сжав зубы, принял решение. Он не может ждать двенадцать часов. Телеуправляемый аппарат с «Вернадского» придет слишком поздно или может не прийти вовсе (а что, если в той новой ветви будущего «Вернадский» тоже что-то происходит?). Ему нужны глаза и руки прямо сейчас.

На «Прометее» был свой, небольшой, но маневренный телеуправляемый подводный аппарат «Гном». Его радиус действия — пять километров. До «Геклы-7» — шесть. На пределе. Риск потерять дорогостоящее оборудование. Но риск потерять станцию и жизнь был выше.

Работая уже на чистом автоматизме, сквозь нарастающую волну тошноты и звона в ушах, Алексей начал подготовку «Гнома» к запуску. Он загрузил в его отсеки набор датчиков и, нарушая все инструкции, крошечную капсулу с ингибитором ТК-7-альфа, взятую из аварийного запаса. Капсула была снабжена простым механическим инжектором, срабатывающим от сигнала с пульта.

Запуск прошел в ледяной тишине, нарушаемой лишь его собственным тяжелым дыханием в кислородную маску. «Гном», похожий на желтого металлического паука с фарами-глазами, выплыл из шлюзовой камеры и исчез во тьме, оставляя за собой слабый шлейф пузырьков. На экране контроля загорелась карта с маршрутом и медленно ползущей точкой.

Теперь снова ждать. Но ожидание было активным, наполненным мучительным отслеживанием всех параметров «Гнома» и своих собственных. Гипоксические эпизоды учащались. У него начало двоиться в глазах. Один раз он на несколько секунд потерял сознание, ударившись головой о край панели. Очнулся в луже собственной слюны, с резкой болью в виске и с жуткой, кристальной ясностью мысли на мгновение: «Я умираю. Здесь. Сейчас».

Он вколол себе стимулятор из аварийной аптечки. Запрещенный протоколом, но протоколы уже летели к чертям. Укол подействовал — ясность вернулась, но за нее пришлось заплатить дикой тахикардией и дрожью в руках.

«Гном» достиг окраины «Геклы-7» через три часа. Картинка с его камер была сюрреалистичной. Дно здесь было не плоским, а покрытым странными, похожими на гигантские мозговые извилины, структурами — выходами метангидратов. Из некоторых сочились пузырьки газа. Датчики зашкаливали. Метан, сероводород. Температура грунта была выше нормы. Это был котёл, готовый взорваться.

Алексей вел аппарат к координатам, указанным в «послании». Он должен был взять пробу грунта на максимальной глубине. «Гном» выпустил тонкий бур. Процесс пошел.

И в этот момент на периферии кадра что-то мелькнуло. Не биолюминесценция. Что-то большое, темное, отражающее свет фар. Оно быстро скользнуло за гряду гидратов и исчезло. Алексей замер. Глубоководная фауна? Возможно. Но что-то было не так в этом движении. Оно казалось… целенаправленным. Не хаотичным, как у слепой рыбы или ракообразного.

Бур завибрировал, достигнув нужной глубины, и начал забор пробы. В этот самый момент все датчики «Гнома» взвыли. Сейсмограф нарисовал вертикальную линию. Грунт под аппаратом дрогнул. Из трещины прямо перед ним с силой вырвался столб мутной воды и газа, подняв облако ила.

Началось.

Не полномасштабный выброс, но предвестник. Пробка треснула.

— Нет, черт, еще нет! — прохрипел Алексей, его пальцы взлетели над пультом.

Он отозвал бур и развернул «Гнома». Нужно было уводить аппарат от эпицентра и делать инъекцию сейчас, пока цепная реакция не пошла по всему пласту. Согласно данным, ингибитор нужно было ввести в конкретную точку на склоне, чтобы стабилизировать пласт снизу.

«Гном», кренясь от подводного толчка, пополз в сторону. Картинка тряслась. Ил оседал медленно. И в рассеивающейся мути Алексей снова увидел ТО. Теперь яснее. Это была не рыба. Это был предмет. Металлический. Цилиндрической формы. Частично зарывшийся в ил. И на его корпусе, слабо отражая свет фар, был виден стершийся, но узнаваемый символ: шестигранник с вписанной в него стрелой. Международный символ радиационной опасности.

Ледяной ком встал в груди. Это не природный объект. И уж точно не их. Это что-то иное. И оно лежало здесь, в самом эпицентре надвигающейся катастрофы.

Но думать было некогда. Датчики показывали, что давление в пласте нарастает лавинообразно. Еще минута-две — и выброс станет необратимым.

Алексей навел манипулятор «Гнома» с инжектором на заданные координаты. Руки тряслись так, что он трижды промахивался. Наконец, датчик подтвердил контакт с грунтом.

— Вводи! — он нажал виртуальную кнопку.

На экране был виден крошечный всплеск — выброс ингибитора под давлением в породу. «Гном» отшатнулся от отдачи.

И тогда мир закричал.

Не через динамики. Внутри его черепа. Пронзительный, нечеловеческий визг, белый шум боли и ярости, в котором мелькали обрывки образов: взрывающиеся глубины, рушащиеся города, лица в панике, и сквозь все это — тот самый цилиндр с радиационным знаком, падающий сквозь толщу воды в бездну, в прошлое, в НАСТОЯЩЕЕ.

Алексей закричал в ответ, вжав ладони в уши, но звук шел изнутри. Он рухнул с кресла на холодный металл пола, корчась в конвульсиях. Кислородная маска отлетела в сторону. В глазах потемнело.

А потом, так же внезапно, как началось, все прекратилось. Тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым хрипом его собственного дыхания.

Он лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его лицу течет теплая струйка крови из носа. Но в угасающем сознании загорелась одна мысль: что с выбросом?

Собрав последние силы, он дополз до кресла, втянулся в него. На экране с камеры «Гнома» было относительно спокойно. Облако ила оседало. Пузырьки газа из трещины стали мельче и реже. Датчики давления в пласте показывали медленное, но неуклонное снижение.

Ингибитор сработал. Катастрофа была если не предотвращена, то отложена, ослаблена.

Он спас «Прометей». Возможно, и «Вернадский» на поверхности.

Но какой ценой?

Он посмотрел на медицинский монитор, который автоматически сканировал его состояние. Красным мигало предупреждение: «Критическое снижение оксигенации крови. Подозрение на локальный отек мозга. Требуется немедленная медицинская помощь.»

А в углу экрана с камерой «Гнома», рядом с тем самым таинственным цилиндром, теперь что-то двигалось. Что-то большое, темное, обладающее множеством щупалец, которые медленно, почти нежно, ощупывали металлическую поверхность находки. И это что-то было явно не просто животным. В его движениях была странная, пугающая разумность.