Бесплатный фрагмент - Глубина 40

Часть первая. Дно

Глава 1. Беглец

Орджоникидзе просыпался поздно.

Во всяком случае, так казалось Андрею Горелову, который не спал вовсе. Третий месяц он встречал рассвет на веранде старого дома, втиснутого между скалой и морем, и третий месяц тишина здесь была другой — не той давящей, от которой хотелось выть в четырех стенах петербургской квартиры, а живой, наполненной дыханием волн и редкими криками чаек.

Чайки сегодня молчали.

Горелов сидел в плетеном кресле, которое скрипело при каждом движении, и смотрел, как горизонт медленно наливается медью. Море в этот час было совершенно спокойным — тяжелая серая гладь, неподвижная, как ртуть. Где-то там, за мысом Киик-Атлама, уже вставало солнце, но сюда, в бухту, свет еще не проник, и поселок внизу казался вымершим.

Белые коробки пансионатов, хаотичная россыпь частных домов, узкие улочки, спускающиеся к морю, — все это сейчас тонуло в предрассветном сумраке. Только одинокий фонарь на набережной горел желтым, ненужным в этом свете огнем.

Горелов закурил.

Врачи запретили, сердце пошаливало после аварии, но врачи остались в другой жизни. Здесь, в Крыму, он позволял себе эту маленькую слабость — одну сигарету на рассвете, когда никто не видит. Дым тонкой струйкой уходил вверх, в чистое небо, и Горелов провожал его взглядом, думая о том, что где-то там, над облаками, нет ничего. Пустота. Как и в нем самом.

Он приехал сюда в конце мая.

Решение созрело внезапно, как созревает нарыв — долго и мучительно, а потом прорывается в один момент. После похорон он неделю не выходил из квартиры, отключал телефон, не отвечал на стуки в дверь. Друзья (те немногие, что остались) звонили в домофон, оставляли записки, но Горелов не открывал. Он лежал на диване и смотрел в потолок, где когда-то они с Леной собирались сделать натяжной, но так и не сделали — вечно не хватало то денег, то времени.

Времени теперь было много.

Слишком много.

Следователь по особо важным делам, старший советник юстиции в отставке, человек, который за двадцать лет работы пропустил через себя сотни уголовных дел, — он оказался совершенно беспомощным перед собственным горем. Следствие длилось три недели. Экспертиза, осмотр места, допросы свидетелей — все по протоколу. Вердикт: несчастный случай. Водитель Горелов А. В. не справился с управлением на мокрой дороге, автомобиль вынесло на встречную полосу, столкновение с фурой. Супруга, находившаяся на пассажирском сиденье, погибла мгновенно. Сам Горелов отделался ушибами и сотрясением.

Он помнил тот вечер плохо, обрывками. Дождь. Лена смеялась чему-то, переключала радио. Песня. Какая-то старая песня, они подпевали. А потом — удар, темнота и тишина.

Самое страшное, что он выжил.

Коллеги, те, кто знал его лично, выражали соболезнования. Другие, с кем он пересекался по работе, отводили глаза. Анонимные звонки начались через месяц. Голос в трубке — ровный, безэмоциональный, словно робот: «Ты убийца. Ты заснул за рулем. Ты убил свою жену». Он клал трубку, но звонки повторялись. Ночью, днем, утром. Телефон разрывался, даже когда он его отключал — включался автоответчик, и голос заполнял квартиру.

Горелов сменил номер. Через три дня звонки возобновились.

Кто-то слил информацию. Кто-то из своих, из бывших. Те, кому он перешел дорогу. Те, чьи дела закрыл, чьих подопечных отправил в тюрьму. В двадцатилетней карьере врагов накопилось достаточно.

Он мог бы найти их. Вычислить, отследить, наказать. Это была его работа, его стихия. Но он не хотел. Ему было все равно.

Крым показался единственным местом, где можно исчезнуть. Не заграница. Пограничное состояние. Полуостров, который еще не определился, как к нему относиться, и к нему самому никто не будет относиться тоже.

Он снял дом через интернет, заплатил за три месяца вперед, собрал рюкзак и уехал.

Поселок назывался Орджоникидзе.

Горелов ничего о нем не знал до того, как увидел фотографии в объявлении. Феодосия, Коктебель, Кара-Даг — эти названия были знакомы, а Орджоникидзе оказался крошечной точкой на карте между морем и горами. Поселок городского типа, бывший рыбацкий, ныне курортный, зажатый между двумя мысами — Киик-Атлама на западе и Ильи на востоке.

Дом, который он снял, стоял на склоне холма, высоко над поселком. Чтобы добраться до набережной, нужно было спускаться по крутой каменной лестнице — сто сорок три ступени, Горелов считал. Хозяин, сухой старик с вечно слезящимися глазами по имени Матвей Матвеевич, предупредил: «Тяжело будет, молодой человек. Летом жара, вода далеко, магазин тоже не близко». Но Горелову нужна была именно эта высота. Отсюда открывался вид на всю бухту, на мыс с причудливыми скалами, похожими на застывших драконов, на бескрайнее море. Отсюда было видно далеко, и это давало иллюзию контроля.

Контроля не было ни над чем.

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Горелов раздавил окурок в консервной банке, приспособленной под пепельницу, и поднялся.

Кресло жалобно скрипнуло.

Он прошел в комнату — единственную, кроме крошечной кухни и санузла. Обстановка была спартанской: деревянная кровать с панцирной сеткой, платяной шкаф, стол у окна. На столе — ноутбук, стопка книг, которые он так и не открыл. Чехов, Набоков, Довлатов — взял в дорогу, думая, что будет читать. Не читалось.

Горелов посмотрел на часы. Пять тридцать утра.

В Ленинграде, где он родился и вырос, в это время уже начинали грохотать трамваи. В Петербурге, где он прожил последние двадцать лет, просыпался город, и гул миллионов людей наполнял воздух. Здесь единственным звуком было море.

Он надел шорты и старую футболку, сунул ноги в кроссовки. Утренняя пробежка стала ритуалом. Бежать вниз по лестнице было легко, почти страшно — ноги сами несли, и приходилось сдерживать себя, чтобы не разогнаться слишком сильно, не полететь кубарем по острым каменным ступеням. Внизу он сворачивал на набережную, бежал вдоль пляжа до мыса, потом обратно. Километра три, не больше.

Сердце начинало колотиться уже на подъеме обратно, и Горелов думал, что это хорошо. Боль в мышцах, одышка, пот на лбу — это были ощущения, которые напоминали, что он еще жив.

Сегодня он решил изменить маршрут.

Вместо того чтобы бежать по набережной в сторону поселка, Горелов свернул на тропу, уходящую влево, к скалам. Тропа была едва заметной — дикая, каменистая, заросшая колючками. Местные здесь не ходили, отдыхающие тем более. Но Горелов видел эту тропу с веранды: она вилась по склону мыса, теряясь среди серых камней.

Он шел быстро, перепрыгивая с валуна на валун. Подошвы кроссовок скользили по сухой траве. Внизу, метрах в тридцати, шумело море. Вода сегодня была необычно прозрачной — Горелов видел дно, камни, поросшие водорослями, темные тени рыб.

Тропа вывела его к небольшой площадке над обрывом. Отсюда открывался вид на соседнюю бухту — Двуякорную, как он потом узнал. Бухта была пустынна: ни пляжей, ни лодок, ни людей. Только скалы и вода.

И лодка.

Она стояла метрах в пятидесяти от берега, покачиваясь на легкой утренней зыби. Обычная резиновая лодка-казанка, серая, с подвесным мотором. Надувные борта, деревянные сиденья — такие сдают напрокат на любом пляже.

Странным было то, что в лодке никого не было.

Горелов прищурился, вглядываясь. Весла лежали на бортах. Мотор был поднят. На корме что-то темнело — то ли рюкзак, то ли сверток. Человека не было.

Он постоял минуту, другую. Лодку медленно разворачивало течением. Никаких признаков жизни.

Горелов хотел уже идти дальше, но заметил буйки. Их было два, ярко-оранжевых, они торчали из воды метрах в двадцати от лодки. Дайверские буи — отметка места погружения.

Он посмотрел на воду. Прозрачная, спокойная. Идеальный штиль.

Что-то кольнуло внутри. Профессиональное чутье, которое он пытался похоронить вместе с остальной жизнью, но которое упрямо не умирало. Что-то было не так.

Лодка без людей. Буйки. Утро, половина шестого. Дайверы не ныряют в это время — вода еще холодная после ночи, видимость плохая. Обычно погружения планируют на девять-десять, когда солнце поднимется выше.

Горелов сбросил кроссовки.

Он не думал, что делает. Тело двигалось само, подчиняясь старому рефлексу — проверить, убедиться, исключить худшее. Футболка полетела на камни. Он шагнул к краю обрыва, глянул вниз. Прыгать было высоко, метра четыре, и под водой могли быть камни. Но чуть правее, где скала уходила в море пологим уступом, можно было спуститься.

Горелов спустился. Вода обожгла холодом — градусов шестнадцать, не больше. Он поплыл, быстро, мощными гребками, не чувствуя холода.

Лодка оказалась ближе, чем он думал. Минута — и Горелов уже ухватился за борт, заглянул внутрь. Рюкзак — обычный городской, черный, полупустой. Пара бутылок с водой. Пакет с бутербродами. И планшет в водонепроницаемом чехле, пристегнутый к сиденью карабином.

Ни документов, ни телефона.

Горелов перевел дыхание, огляделся. Буйки покачивались на воде совсем рядом. Один, второй. Шнуры от них уходили в глубину, тускло поблескивая в утреннем свете.

Он взялся за шнур первого буя и, глубоко вдохнув, нырнул.

Вода была мутнее, чем казалось сверху. Микроскопические частицы планктона висели в толще, рассеивая свет. Горелов погружался, перебирая шнур руками. Три метра. Пять. Восемь. Уши заложило, но он не обращал внимания. Десять.

На двенадцати метрах он увидел груз — мешок с песком, привязанный к шнуру. И рядом с ним — тело.

Человек лежал на спине, раскинув руки. Полный комплект снаряжения: гидрокостюм, маска, ласты, баллоны за спиной. Из загубника поднимались редкие пузырьки воздуха — последние остатки в системе. Глаза за маской были открыты и смотрели вверх, в слепящую толщу воды.

Горелов замер, повиснув на шнуре. Сердце колотилось где-то в горле. Он видел мертвецов — сотни мертвецов за двадцать лет работы. В моргах, на местах преступлений, вскрытых, разложившихся, изуродованных. Но под водой это выглядело иначе. Неправильно. Тело казалось ненастоящим, муляжом, декорацией к фильму.

Аквалангист не тонул. Он лежал на дне, как на кровати, и вода мягко шевелила его волосы, выбившиеся из-под шапочки.

Горелов подплыл ближе. Взял за руку. Тело было холодным, но не окоченевшим — гидрокостюм сохранял температуру. Он потянул, переворачивая на бок. На спине, между лопаток, болтались баллоны. Горелов глянул на манометр — тот, что крепится к первой ступени регулятора. Стрелка стояла на нуле.

Баллоны были пусты.

Аквалангист с пустыми баллонами на глубине двенадцать метров. Он не мог всплыть. Не мог дышать. Он лежал здесь и смотрел вверх, пока воздух в легких не кончился, а потом просто открыл рот и вдохнул воду.

Горелов отпустил тело. Оно медленно опустилось обратно на песок, заняв прежнее положение.

Убийство.

Чистое, простое, идеальное. Спустить воздух из баллонов — и человек обречен. Никаких следов насилия. Никаких орудий. Несчастный случай на воде.

Горелов рванул вверх, забыв про декомпрессию. Легкие горели, хотя воздуха в баллонах у него не было — он задержал дыхание перед погружением и теперь выныривал на последних резервах.

Он вылетел на поверхность, хватая ртом воздух. Минуту лежал на воде, глядя в небо, пытаясь успокоить дыхание и мысли.

Потом подплыл к лодке, перекинул ногу через борт, залез внутрь. Руки дрожали. Он достал из рюкзака бутылку, отпил воды, пролил половину на грудь.

Телефон.

Нужно звонить в полицию.

Горелов похлопал себя по мокрым шортам — телефона не было. Оставил наверху, вместе с кроссовками и футболкой. Придется плыть обратно.

Он уже собрался прыгать за борт, когда услышал звук мотора. Катер. Небольшой, белый, прогулочный. Он шел со стороны Феодосии, быстро приближаясь.

Горелов замер.

На катере было двое. Один у штурвала, второй стоял на носу, вглядываясь в лодку. Они явно шли сюда, к буйкам. К телу.

Горелов оглянулся на берег. До скал, где остались его вещи, было метров пятьдесят. Доплыть можно, но катер подойдет раньше. Он будет на воде, открытый, уязвимый.

Он остался в лодке.

Катер подошел, заглушил мотор. Тот, что стоял на носу, перешагнул через борт и прыгнул в казанку. Лодка качнулась.

— Вы кто такой? — спросил мужчина. Лет сорока, короткая стрижка, спортивная фигура, глаза внимательные, цепкие. Одет в легкие штаны и футболку-поло, но Горелов видел военную выправку. Или ментовскую.

— Турист, — ответил Горелов. — Бегал по утрам, увидел лодку. Решил проверить.

— Проверили?

— Проверил.

Мужчина посмотрел на воду, на буйки.

— Хозяина лодки не видели?

— Видел, — Горелов кивнул. — Внизу. Мертвый.

Дальше все было как в тумане.

Мужчина (он представился позже — Игорь, сотрудник МЧС, хотя Горелов не поверил ни на секунду) вызвал по рации полицию. Приехали через сорок минут — лодка из Феодосии, потом машина к мысу, потом водолазы. Горелова допросили прямо на месте: кто, откуда, что делал. Он отвечал коротко, четко, как привык за годы работы. Предъявил паспорт, когда принесли вещи.

Капитан полиции, который вел допрос, выглядел уставшим и равнодушным. Лет пятьдесят, лысеющая голова, мятая рубашка, глаза с красными прожилками. Представился: Сергей Сергеевич Тавров.

— Вы труп нашли? — спросил он, глядя куда-то в сторону.

— Да.

— Дотрагивались?

— Перевернул. Проверил пульс. Пульса не было.

— Понятно. — Тавров чиркнул что-то в блокноте. — Можете быть свободны. Если понадобитесь, вызовем.

— Я живу здесь, в поселке, — сказал Горелов. — Дом Матвеича, на горе.

Тавров поднял глаза, вгляделся в лицо Горелова. Что-то мелькнуло в его взгляде — то ли узнавание, то ли интерес.

— Матвеича знаю. Хороший дом. — Он помолчал. — А вы, я смотрю, не простой турист.

Горелов не ответил.

— Ладно, — Тавров захлопнул блокнот. — Идите. И совет дам: уезжайте отсюда. Дело глухое, курортный сезон, спустят на тормозах. Не лезьте.

Он развернулся и пошел к катеру.

Горелов смотрел ему вслед. Солнце уже поднялось, заливая бухту ярким светом. Море перестало быть ртутным, стало синим, живым. На пляже появились первые отдыхающие.

Вода у мыса была чистой и спокойной.

Где-то там, на глубине, по-прежнему лежал аквалангист с пустыми баллонами и смотрел вверх невидящими глазами.

Горелов поднялся по тропе к тому месту, где оставил вещи. Надел футболку, кроссовки. Постоял на краю обрыва, глядя на море.

Он приехал сюда, чтобы забыть. Чтобы спрятаться. Чтобы не лезть ни в какие дела.

И теперь, стоя над бухтой, где только что нашел мертвеца, Горелов вдруг понял: это не он нашел тело. Это тело нашло его.

Глава 2. Чужие

Вода в душе была ледяной — другой здесь не бывало. Горелов стоял под тонкой струйкой, пытаясь смыть с себя соленый налет и то липкое чувство, которое осталось после встречи с мертвецом. Холод пробирал до костей, но он не закрывал кран. Больше часа провел он на солнце, пока полиция оформляла документы, пока водолазы поднимали тело, пока задавали одни и те же вопросы, — и все это время его трясло. Не от холода. От того, что он снова оказался внутри.

Внутри расследования. Внутри чужой смерти. Внутри системы, которую он ненавидел и которая была его жизнью двадцать лет.

Горелов закрыл глаза. Под веками все еще стояла картина: тело на песке, маска, пустые глаза, пузырьки воздуха из регулятора. Последний воздух. Последний выдох.

Он выключил воду, насухо вытерся махровым полотенцем, которое пахло пылью и чужим домом. Одеваться не хотелось. Он прошел в комнату голый, сел на кровать, уставился в стену.

Зазвонил телефон.

Горелов посмотрел на экран. Номер не определился. Он сбросил вызов. Через минуту телефон зазвонил снова. Тот же номер.

— Слушаю.

— Андрей Витальевич? — Голос был незнакомый, глуховатый, с легкой хрипотцой. — Это капитан Тавров. Мы сегодня утром виделись.

— Помню.

— Извините, что беспокою. Можно зайти? Пара вопросов есть.

Горелов помолчал. В другое время, в другой жизни он бы послал — приезжайте в отдел, там и поговорим. Но здесь, в Орджоникидзе, где каждый день похож на предыдущий, а события случаются раз в столетие, отказ выглядел бы подозрительно.

— Заходите, — сказал он. — Дом Матвеича знаете?

— Знаю.

— Через полчаса буду на веранде.

Тавров пришел ровно через полчаса. Горелов сидел в плетеном кресле, смотрел на море. Солнце уже поднялось высоко, заливая бухту белым светом. Внизу, на пляже, копошились люди — маленькие фигурки, похожие на муравьев.

Капитан поднялся по лестнице тяжело, с одышкой. Был он в той же мятой рубашке, поверх которой надел дешевый пиджак, и в брюках со стрелками, которые уже успели помяться. В руках держал полиэтиленовый пакет.

— Здравия желаю, — сказал он, останавливаясь на верхней площадке. — Принимаете?

— Садитесь, — Горелов кивнул на второе кресло. — Чай будете?

— А давайте. Жарко.

Горелов ушел на кухню, поставил чайник. Вернулся с двумя кружками — старыми, с отбитыми краями. Тавров сидел в кресле, щурился на солнце, разглядывал бухту.

— Красиво здесь, — сказал он, принимая кружку. — Я в поселке тридцать лет, а все не налюбуюсь. Утром встанешь — море, горы, тишина. Благодать.

— Ага, — Горелов сел напротив. — Только сегодня тишина кончилась.

Тавров покосился на него, хлебнул чай, поморщился — горячо.

— Кончилась, — согласился он. — И, похоже, надолго.

— Вы по делу? Или просто чай попить зашли?

— По делу. — Тавров поставил кружку на перила, достал из пакета папку. — Но сначала я хотел спросить. Вы ведь Горелов Андрей Витальевич? Старший советник юстиции в отставке? Бывший следователь по особо важным?

Горелов молчал.

— Я навел справки, — продолжил Тавров. — Звонок сделал в Питер, знакомым. Про вас там хорошо говорят. Дело банды «Черных риелторов» помните? А дело о хищениях в Фонде капремонта? Ваши были.

— Были, — глухо ответил Горелов.

— И дело ваше личное… — Тавров запнулся. — Соболезную, Андрей Витальевич. Я знаю, что это такое. У меня самого жена два года назад от рака сгорела. Три месяца — и все.

Горелов поднял глаза. Впервые за долгое время он смотрел на собеседника не как на объект, не как на помеху, а как на человека.

— Спасибо, — сказал он.

— Я не за тем пришел, чтобы бередить. — Тавров открыл папку. — Я пришел за советом. Неофициальным. Как коллега коллеге.

— Я в отставке.

— Это здесь все в отставке. — Тавров усмехнулся. — Крым, батенька, это большая пенсия. Только покой нам только снится.

Он вытащил из папки несколько фотографий, протянул Горелову.

— Узнаете?

Горелов взял снимки. Тело на песке. Крупный план лица в маске. Баллоны. Рука с обручальным кольцом.

— Его звали Роберт Львович Кац, — сказал Тавров. — Шестьдесят три года. Местный, феодосийский. Дайвер-любитель, коллекционер. Жил здесь, в Орджоникидзе, на нижней улице. Дом через два от набережной, там, где магнолия растет. Знаете?

— Не знаю.

— Ну, неважно. — Тавров забрал фотографии, убрал в папку. — Вопрос: что вы видели под водой? Кроме трупа.

Горелов помолчал, вспоминая.

— Ничего особенного. Песок, камни, груз от буйка. Тело лежало ровно, будто его положили. Снаряжение целое. Баллоны пустые.

— Пустые, — повторил Тавров. — Это да. Эксперты сказали: вентили открыты на полную. Воздух стравили. Не сами собой, не от удара. Кто-то открыл.

— Значит, убийство.

— Похоже на то.

— А что полиция?

Тавров развел руками.

— А что полиция? Начальник из Симферополя звонил, велел спустить на тормозах. Несчастный случай, турист, нарушение техники безопасности, сам виноват. Дело закроют через неделю.

— А вы не хотите закрывать?

— Я? — Тавров усмехнулся. — Я хочу дожить до пенсии. Мне полтора года осталось. Но… — Он понизил голос. — Но Роберта я знал. Тридцать лет знал. Мы вместе в школе учились, вместе в футбол гоняли. Он хороший был человек. Чудак, конечно, со своими стариками, но хороший. И не полез бы он на глубину с пустыми баллонами. Ни за что.

Горелов молчал.

— Я понимаю, — сказал Тавров. — Вы здесь отдыхать приехали. От себя, от прошлого. Я не имею права просить. Но если вдруг… если увидите что-то странное, услышите — дайте знать. Неофициально. Как коллега коллеге.

Он протянул визитку — мятый картонный прямоугольник с номером мобильного.

— А сами? — спросил Горелов. — Почему сами не копаете?

Тавров долго молчал, глядя на море.

— Потому что боюсь, — сказал он наконец. — Боюсь, что копнешь — и такое вылезет, что и пенсии не видать. Или вообще ничего не видать. Знаете, как у нас говорят? Крым — место маленькое. Здесь все друг друга знают. И если кто-то убил Роберта, то это не приезжий. Это свой. А свои… с ними сложнее.

Он поднялся, одернул пиджак.

— Спасибо за чай. Извините, что потревожил.

— Погодите, — Горелов тоже встал. — А дети? У него есть дети?

Тавров остановился.

— Есть. Дочь, Алёна. В Москве живет, учится. Мы уже сообщили. Завтра должна приехать.

— Скажите ей… — Горелов запнулся. — Скажите, что я соболезную. И если нужна будет помощь…

— Скажу. — Тавров кивнул и пошел к лестнице.

Горелов смотрел ему вслед, пока мятный пиджак не скрылся за поворотом. Потом вернулся в кресло, взял остывший чай. Море внизу было спокойным и синим.

Он думал о том, что сказал Тавров. «Если кто-то убил Роберта, то это не приезжий. Это свой».

Свои не убивают просто так. У своих всегда есть причина.

День тянулся медленно.

Горелов пытался читать — открыл Набокова, пробежал глазами страницу, другую, поймал себя на том, что не понимает ни слова. Мысли возвращались к утру. К телу на дне. К пустым баллонам. К разговору с Тавровым.

Он заставил себя выйти из дома, спуститься в поселок. Ноги сами принесли на набережную. Здесь было людно — курортный сезон в разгаре. Матери с детьми, пожилые пары, компании молодых людей с пивом. Горелов лавировал между ними, чувствуя себя чужим.

Он нашел дом с магнолией. Двухэтажный, старый, с облупившейся штукатуркой. Калитка была закрыта на висячий замок. Горелов постоял минуту, разглядывая окна. За шторой мелькнула тень.

Не показалось. В доме кто-то был.

Он хотел уже уйти, когда калитка скрипнула. На пороге стоял мужчина — лет пятидесяти, плотный, лысоватый, в тренировочных штанах и майке-алкоголичке. Смотрел настороженно.

— Вы к кому?

— Я ищу хозяев. — Горелов показал на дом. — Слышал, здесь жил Роберт Львович.

— Жил. — Мужчин поджал губы. — А теперь не живет. Утоп.

— Я знаю. Я тело нашел.

Мужчина изменился в лице. Отступил на шаг, пропуская.

— Заходите.

Дом внутри оказался музеем. Стены были увешаны старыми фотографиями, морскими картами, барометрами. На полках — книги, статуэтки, обломки амфор, проржавевшие якоря. Пахло сыростью и табаком.

— Я сосед, — сказал мужчина, усаживая Горелова на скрипучий диван. — Петрович. Царствие небесное Роберту, хороший был мужик. Вы по делу?

— Просто хотел узнать… какой он был человек.

Петрович вздохнул, почесал лысину.

— Чудак был. Всю жизнь по дну шарился. Амфоры искал, монеты. Найдет что — в музей несет. Он говорил, что история должна принадлежать людям. А самому ничего не надо. Жил бедно.

— У него были враги?

Петрович усмехнулся.

— Враги? У Роберта? Да он мухи не обидел. С детьми возился, экскурсии для школьников проводил. Показывал им свои находки. Деньги с родителей не брал — себе в убыток.

— А в последнее время? Не замечали ничего странного?

Петрович замялся.

— Странного… Не знаю. Люди к нему приходили. Недели две назад. Двое. На машине, иномарка черная. Долго сидели, разговаривали. Я в огороде был, слышал — голоса громкие. Роберт потом вышел сам не свой.

— Кто такие?

— Не знаю. Не наши. Приезжие. Один молодой, второй постарше. Оба в костюмах, при галстуках. Не курортники.

— Что говорили?

— Не слышал. Только Роберт потом сказал: «Отстаньте от меня, ничего я не знаю». А они еще приходили. На следующий день. И еще через день.

— А после?

— После перестали. А через неделю Роберта нашли.

Горелов помолчал, переваривая информацию.

— А дочь? Она знает?

— Алёнка? — Петрович улыбнулся. — Хорошая девка. Отцом гордилась, хоть и редко приезжала. Учится в Москве, на историка. Роберт хотел, чтобы она дело продолжила. Музей открыть мечтал.

— Она завтра приедет?

— Должна. Я ей звонил, сказал. Плакала в трубку. — Петрович вздохнул. — Тяжело ей будет. Отца потерять.

Горелов поднялся.

— Если что-то вспомните, позвоните. — Он протянул визитку Таврова. — Это капитан полиции. Скажете, что от меня.

Петрович взял карточку, повертел в руках.

— А вы кто будете? Не из полиции вроде?

— Я? — Горелов усмехнулся. — Я никто. Просто человек, который нашел тело.

Вечером Горелов сидел на веранде и смотрел, как заходит солнце. Море горело оранжевым, небо над Кара-Дагом наливалось пурпуром. Красота была нечеловеческая, открыточная, и от этого еще более нереальная.

Он думал о Роберте Каце.

Шестьдесят три года. Дайвер-любитель. Коллекционер. Чудак, который возил детей на экскурсии и мечтал открыть музей. И две недели назад к нему пришли люди на черной машине. Люди в костюмах. Люди, которые спрашивали о чем-то, от чего Роберт потом ходил сам не свой.

А через неделю его нашли на дне с пустыми баллонами.

Совпадение?

Горелов не верил в совпадения. Двадцать лет работы отучили его от этой роскоши.

Телефон зажужжал. Сообщение от Таврова: «Завтра в одиннадцать похороны. Приходите. Там будет дочь. Хочет с вами поговорить».

Горелов посмотрел на экран, убрал телефон в карман.

Море темнело. Над мысом Киик-Атлама зажглась первая звезда.

Ночью ему снова приснилась Лена.

Она стояла на берегу, в белом платье, и смотрела на море. Вода подступала к ее ногам, но она не отходила. Горелов звал ее, кричал, но она не слышала. Или не хотела слышать.

Потом волна накрыла ее с головой, и когда вода схлынула, на берегу никого не было.

Горелов проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. За окном было темно. Только море дышало внизу — ровно, спокойно, равнодушно.

Он сел на кровати, обхватил голову руками.

— Прости меня, — прошептал он в пустоту. — Прости.

Пустота молчала.

Глава 3. Дочь

Похороны были ранними.

Горелов пришел к девяти, хотя Тавров говорил об одиннадцати. Хотел застать момент, когда людей еще мало, когда можно постоять в стороне, понаблюдать. Привычка следователя.

Кладбище в Орджоникидзе маленькое, старое, втиснутое между горой и морем. Могилы теснятся на террасах, спускающихся к воде. Памятники — советские, с красными звездами, вперемешку с новыми, мраморными, с крестами и фотографиями в керамике.

Место для Роберта Каца выбрали на самом верху, откуда видно море. Гроб уже стоял на табуретах, накрытый крышкой. Венков было немного — от соседей, от коллег-дайверов, от феодосийского музея.

Горелов встал в тени старого кипариса, наблюдая.

Люди подходили по одному, по двое. Старухи в черных платках, мужчины в потертых пиджаках, несколько молодых ребят в майках с символикой дайвинг-клуба. Говорили тихо, перешептывались, косились на гроб.

Тавров появился ровно в десять. Был он в форме, при погонах, и выглядел в ней еще более неуклюжим, чем в гражданском. Увидел Горелова, кивнул, подошел.

— Пришли все-таки.

— Вы сказали, дочь хочет поговорить.

— Хочет. Вон она.

Тавров кивнул на тропинку, ведущую от входа. По ней поднималась девушка.

Алёна Кац оказалась совсем молодой — лет двадцать, не больше. Высокая, худая, в черном платье, явно купленном наспех и не по размеру. Темные волосы стянуты в пучок, лицо бледное, глаза красные — плакала всю дорогу.

За ней шли двое — мужчина и женщина, видимо, родственники. Но Алёна держалась отдельно, словно не замечая их.

Она подошла к гробу, положила руку на крышку, замерла. Плечи ее вздрагивали. Люди вокруг затихли, глядя на нее.

Горелов смотрел и видел себя. Себя три месяца назад, у другого гроба, в другом городе. Та же пустота внутри. Те же попытки держаться прямо, не сломаться.

Алёна постояла минуту, потом выпрямилась, вытерла слезы тыльной стороной ладони. Обвела взглядом присутствующих.

— Кто здесь Андрей Горелов? — спросила она. Голос был тихий, но твердый.

Горелов вышел из тени.

— Я.

Она смотрела на него долго, изучающе.

— Вы нашли моего отца?

— Да.

— Спасибо, что не оставили его там.

Горелов кивнул.

— Мне сказали, вы хотите поговорить.

— После похорон. — Она оглянулась на гроб. — Здесь не могу. Приходите к нам. Петрович покажет.

Она развернулась и отошла к родственникам, которые тут же обступили ее с соболезнованиями.

Тавров тронул Горелова за локоть.

— Пойдемте отсюда. До конца не обязательно стоять.

Они спустились к морю, сели на скамейку у набережной. Тавров достал сигареты, предложил Горелову. Тот отказался.

— Сильная девка, — сказал Тавров, закуривая. — Мать у нее умерла давно, когда Алёнка маленькая была. Роберт один растил. И вырастил хорошо.

— Что с ней будет теперь?

— Не знаю. Квартиру продаст, наверное. В Москву уедет. Там у нее учеба, парень вроде есть. Зачем ей здесь?

Горелов молчал, глядя на море.

— Вы поговорите с ней, — сказал Тавров. — Может, расскажет что. А мне докладывать не надо. Я ничего не знаю.

Он поднялся, стряхнул пепел.

— Полтора года до пенсии, — повторил он, словно мантру, и пошел в сторону поселка.

После похорон Горелов вернулся в дом с магнолией.

Алёна сидела на веранде, в той же позе, в какой он сам сидел каждое утро — глядя на море. Только на ее лице не было умиротворения. Была усталость и пустота.

Петрович провел Горелова, оставил их вдвоем, ушел в дом.

— Садитесь, — сказала Алёна, не оборачиваясь.

Горелов сел в соседнее кресло.

— Расскажите, как это было.

Он рассказал. Коротко, без подробностей. Как нашел лодку, как нырнул, как увидел тело. Как манометр показывал ноль.

Алёна слушала молча. Только когда он упомянул про пустые баллоны, вздрогнула.

— Вы уверены?

— Я видел своими глазами. И эксперты подтвердили — вентили открыты на полную.

— Значит, его убили.

— Похоже на то.

Она повернулась к нему. Глаза сухие — то ли слезы кончились, то ли она взяла себя в руки.

— Кто?

— Не знаю. Но сосед сказал, что перед смертью к отцу приходили какие-то люди. Дважды. На черной машине.

Алёна нахмурилась.

— Он ничего мне не говорил. Мы говорили по интернету каждую неделю. Он никогда… — Она запнулась. — В последний раз он был странный. Говорил, что нашел что-то важное. Что-то, что изменит все. Я думала, очередная амфора. Он всегда так говорил, когда находил что-то интересное.

— А что именно он нашел?

— Не сказал. Сказал, что пока не время. Что надо проверить. Что если все подтвердится, то он откроет музей, о котором мечтал.

Горелов помолчал.

— У него были записи? Дневники? Фотографии?

Алёна кивнула.

— Полный дом. Я сейчас разбираю. — Она поморщилась. — Там столько всего… Я даже не знаю, с чего начать.

— Можно посмотреть?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— А вы кто? Просто прохожий, который нашел труп? Или…

— Или, — перебил Горелов. — Я был следователем. Двадцать лет. Убийства, бандитизм, коррупция. Я умею находить то, что другие не видят.

— Были?

— В отставке.

— И что вы хотите здесь найти?

Горелов не сразу ответил.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может, ничего. Но ваш отец лежал на дне с пустыми баллонами, и он смотрел вверх. Он смотрел на свет, который не мог достать. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Алёна долго молчала. Потом поднялась.

— Пойдемте. Покажу.

Кабинет Роберта Каца занимал половину первого этажа. Это было царство хлама — только глазами коллекционера этот хлам превращался в сокровища.

Стены были увешаны полками от пола до потолка. Книги по истории, археологии, дайвингу. Карты Крыма — старые, новые, топографические, морские. Фотографии в рамках — черно-белые, пожелтевшие. На отдельном столе — компьютер, ноутбук, внешний жесткий диск, куча проводов.

Алёна включила компьютер.

— Пароль я знаю. Все детство — день рождения Пушкина. Отец обожал Пушкина.

Она ввела пароль, открыла рабочий стол.

— Вот. Смотрите.

Горелов сел за стол. На рабочем столе было несколько папок: «Фото», «Документы», «Карты», «Архив». Он открыл «Фото» — сотни снимков под водой. Амфоры, якоря, обломки кораблей, рыбы.

— Есть что-то недавнее?

Алёна указала на папку «Июнь 2014». Горелов открыл. Двадцать фотографий, датированных двумя неделями назад.

Он проглядел их одно за другим. В основном камни, водоросли, обычное подводное видео. Но один снимок заставил его замереть.

Металлическая конструкция. Рельсы. Уходящие в темноту.

— Это что?

Алёна всмотрелась в экран.

— Не знаю. Похоже на… вагонетку? Как в шахте.

Горелов увеличил изображение. Рельсы вели в расщелину скалы, уходили под каменный свод.

— Где это снято?

— Не указано. Отец всегда записывал координаты в отдельный файл. — Она открыла другой документ. — Вот. 44°92’23» с.ш., 35°24’47» в.д.

— Где это?

Алёна открыла карту, вбила координаты.

— Кара-Даг. Подводный каньон у подножия вулкана. Глубина около сорока метров.

— Он нырял там?

— Наверное. Это запретная зона — заповедник. Но отец иногда нарушал. Говорил, что там самое интересное.

Горелов смотрел на фотографию. Рельсы. Вагонетка. Подводный грот.

— А это? — Он открыл следующее фото.

На снимке был кусок металла с прилипшими ракушками. Но сквозь наросты проступали буквы. Латинские.

— Немецкие, — сказала Алёна тихо. — Это немецкий шрифт. Я узнаю.

Она увеличила изображение. Надпись читалась частично: "...KRIEGS…", «…1944…»

— Война, — сказал Горелов. — Трофейная команда. Здесь было много немцев в оккупацию.

— Отец искал затонувшие корабли. — Алёна смотрела на экран. — Он говорил, что в конце войны немцы топили транспорт в Феодосийском порту. Чтобы не досталось Красной армии.

— А в гроте что?

— Не знаю. Надо смотреть другие файлы.

Она открыла папку «Документы». Там были сканы старых карт, немецких, с пометками от руки. Письма на немецком. Фотографии времен войны.

Горелов листал, пытаясь сложить картинку.

— Он готовил статью? Книгу?

— Не знаю. Он ничего мне не говорил. — Алёна вдруг замерла. — Смотрите.

Она указала на один из документов. Это было письмо на русском, распечатанное с электронной почты. Отправитель: "*********@mail.ru». Тема: «Re: Вход найден».

Дата: за три дня до смерти Роберта.

Горелов прочитал вслух:

«Роберт Львович, я проверил ваши расчеты. Если вагонетки целы, это сенсация. Но будьте осторожны. В архивах биостанции есть записи, что в 50-х здесь пропали два водолаза. Официально — несчастный случай. Неофициально… Короче, там кто-то есть. Там сидит тот, кто сторожит это с 44-го. Приезжайте завтра, поговорим. Иван».

— Оленев, — сказала Алёна. — Он работает на биостанции. Отец с ним дружил.

Горелов посмотрел на дату отправки. Три дня до смерти. А на следующий день после этого письма Роберт Кац пошел нырять в одиночку.

И не вернулся.

— Я хочу с ним встретиться, — сказал Горелов. — С этим Оленевым.

— Зачем?

— Затем, что он знает, что искал ваш отец. И, возможно, знает, кто мог ему помешать.

Алёна встала, подошла к окну. Смотрела на море.

— Я поеду с вами.

— Не надо. Это может быть опасно.

— Мне плевать. — Она обернулась. — Это мой отец. И я имею право знать, кто его убил.

Горелов смотрел на нее. Упрямая. Гордая. Похожа на Лену.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра утром поедем на биостанцию. А сегодня…

— Что сегодня?

— Сегодня вы будете спать. У вас был тяжелый день.

Алёна хотела возразить, но промолчала. Только кивнула.

Горелов поднялся, пошел к двери. У порога остановился.

— Алёна. Ваш отец не зря вам ничего не говорил. Он берег вас. Помните об этом.

Она не ответила.

Ночью Горелов опять не спал.

Он сидел на веранде, смотрел на звезды, слушал море. Мысли путались. Лена, авария, мертвый дайвер, немецкие надписи, подводный грот. Все смешалось в один клубок.

Он достал телефон, набрал Таврова.

— Слушаю, — раздался сонный голос.

— Это Горелов. Завтра едем на Карадагскую биостанцию. Хотите с нами?

Тавров молчал долго.

— Зачем?

— Хочу поговорить с одним человеком. Он знал Каца. Может, знает что-то важное.

— Я же сказал, мне полтора года до пенсии.

— Я помню. Просто подумал, может, хотите узнать правду.

Пауза.

— Во сколько?

— В восемь. У дома Каца.

— Буду.

Тавров отключился. Горелов убрал телефон.

Где-то внизу, в поселке, залаяла собака. Ей ответила другая. Потом все стихло.

Море дышало ровно. Звезды горели холодным светом.

Горелов закрыл глаза и попытался представить, что там, на глубине сорока метров, в темном гроте, где рельсы уходят в никуда. Что там лежит? Что там ждет?

И кто там сторожит это с 1944 года?

Глава 4. Наследство

Утро в Орджоникидзе начиналось с запаха моря и жареной рыбы.

Горелов спустился к дому с магнолией без четверти восемь. Поселок уже проснулся — по набережной гуляли пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы, у ларьков выстраивались очереди за пивом и мороженым, на пляже раскладывали полотенца первые отдыхающие.

Тавров ждал у калитки. Был он в джинсах и легкой ветровке, под которой угадывалась кобура. Увидев Горелова, кивнул и тут же отвел глаза — смотрел на море.

— Рано встали, — сказал Горелов, подходя.

— Не спал почти. — Тавров потер лицо ладонью. — Всю ночь думал. Про Роберта, про эти ваши вагонетки. Чушь вроде, а на душе неспокойно.

— Передумать еще не поздно.

— Поздно, — усмехнулся Тавров. — Я когда в форме вчера на похороны пришел, уже решение принял. Хоть увольняй после этого.

Калитка скрипнула. Вышла Алёна.

Она переоделась в джинсы и легкую кофту, волосы собрала в хвост. Глаза опухшие — видно, тоже не спала. Но держалась прямо.

— Доброе утро, — сказала она, глядя на обоих. — Едем?

— Едем, — ответил Горелов. — Машина есть?

— У Петровича попросила. Старая, но довезет.

Они обошли дом. У сарая стоял допотопный «Москвич» грязно-бежевого цвета, с вмятиной на крыле и ржавчиной понизу. Петрович возился под капотом.

— Залил, — сказал он, вытирая руки ветошью. — Сейчас заведется. Ты, Алёнка, газ не жми, коробка старая, вторая плохо включается.

— Спасибо, Петрович.

— Не за что. — Он покосился на Горелова с Тавровым. — Вы это… берегите её. Роберта уже не вернешь, а она у нас одна осталась.

— Будем беречь, — пообещал Тавров.

Петрович хлопнул капотом, и «Москвич» вздрогнул, будто испугался. Алёна села за руль, Горелов — рядом, Тавров устроился сзади, среди ящиков и тряпья.

Машина чихнула, кашлянула и покатила по пыльной дороге в сторону Кара-Дага.

Дорога от Орджоникидзе до биостанции шла вдоль моря — сначала через поселок, потом мимо пустынных пляжей, потом в гору, серпантином, над самыми скалами.

Алёна вела уверенно, хоть и медленно — видно, привыкла к этой машине с детства.

— Часто здесь ездили? — спросил Горелов.

— Каждое лето. Отец брал меня на экскурсии. В дельфинарий, на биостанцию. Он всех там знал.

— А Оленева?

— Ивана? Знала. Молодой ученый. Он недавно там работает, года три. Отец с ним подружился — оба фанатики своего дела. Иван ихтиолог, изучает глубоководных рыб. А отец…

Она не договорила, сжала губы.

Тавров сзади заворочался.

— А что за биостанция? Я слышал, там заповедник, просто так не пройдешь.

— Карадагская научная биостанция, — ответила Алёна. — Еще с дореволюционных времен работает. Терентий Вяземский основал, потом Тер-Оганезов… Там уникальная природа, море, горы. Сейчас это заповедник, вход только по пропускам. Но у отца был пропуск, как у волонтера. Он помогал с подводными съемками.

— А у нас?

— У нас — нет. — Алёна покосилась на Горелова. — Но Иван выйдет. Я ему написала.

«Москвич» взобрался на перевал, и открылось море — бескрайнее, синее до черноты, с белыми барашками волн у горизонта. Скалы Кара-Дага громоздились справа — причудливые, изломанные, похожие на застывших драконов.

— Чёртов палец, — сказала Алёна, кивая на скалу, торчащую из воды отдельно от берега. — Золотые ворота дальше. Красиво, правда?

— Красиво, — согласился Горелов.

— Отец говорил, что в этих скалах есть пещеры, которые никто не исследовал. Подводные гроты, уходящие глубоко в гору. Туда даже спелеологи боятся соваться — обвалы, узкие проходы.

— А он совался?

Алёна помолчала.

— Не знаю. Может, и совался. Он вообще ничего не боялся. Кроме одного…

— Чего?

— Что я узнаю правду. Про маму.

Горелов повернулся к ней.

— А что с мамой?

Алёна смотрела на дорогу.

— Она утонула. Когда мне было пять лет. Купалась в море и утонула. Отец всегда говорил — несчастный случай, судорога, бывает. Но я помню, как он плакал ночами. И помню, что мама плавала лучше него. Она была чемпионкой Феодосии по плаванию.

В машине повисла тишина.

— Думаете, ее тоже убили? — спросил Тавров тихо.

— Не знаю. — Алёна покачала головой. — Но теперь… теперь я хочу знать.

«Москвич» нырнул вниз, к воротам заповедника.

КПП был обычным для таких мест — шлагбаум, будка с охранником, табличка «Посторонним вход воспрещен». Алёна притормозила, опустила стекло.

— Мы к Оленеву, — сказала она.

Охранник, молодой парень с автоматом за плечом, глянул в машину, на пассажиров.

— Пропуска?

— Нет, мы по личному. Иван сказал, что встретит.

— Ждите.

Он ушел в будку, говорил по телефону минут пять. Вернулся, поднял шлагбаум.

— Проезжайте. Иван у пирса.

Машина покатила по узкой асфальтовой дороге между деревьями. Слева мелькнули корпуса — старые, еще дореволюционной постройки, с колоннами и лепниной, и новые, бетонные, советского времени. Справа открылось море — маленькая бухта, защищенная скалами, с пирсом и несколькими лодками.

На пирсе стоял человек и махал рукой.

Иван Оленев оказался молодым — лет двадцать восемь — тридцать, с рыжеватой бородкой и вечно удивленными глазами за круглыми очками. Одет был в выцветшие шорты и майку с надписью «Карадагская биостанция», босиком.

— Алёна! — Он подбежал, обнял ее, потом отстранился, заглядывая в лицо. — Я как узнал… Соболезную. Роберт Львович был… он был…

— Я знаю, — перебила Алёна. — Это Андрей Горелов, он нашел отца. А это капитан Тавров.

Оленев пожал руки, глядя настороженно.

— Вы по поводу письма? — спросил он. — Я догадался. Алёна написала.

— По поводу письма, — подтвердил Горелов. — И по поводу того, что искал Роберт.

— Пойдемте в лабораторию. Там поговорим.

Они прошли по пирсу, мимо лодок, к двухэтажному зданию с табличкой «Отдел ихтиологии». Внутри пахло формалином и водорослями. В коридорах стояли стеклянные банки с заспиртованными рыбами всех размеров и цветов.

— У нас тут небольшой музей, — сказал Оленев, открывая дверь в кабинет. — Только для научных целей.

Кабинет был завален бумагами, книгами, приборами. На столе — компьютер и микроскоп. На подоконнике — аквариум с какими-то мелкими рачками.

— Садитесь, где найдете место.

Горелов присел на табурет, Алёна — на подоконник, Тавров остался стоять у двери.

— Рассказывайте, — сказал Горелов. — Что это за вагонетки? Что за вход? И кто сторожит?

Оленев снял очки, протер их, надел снова.

— Это долгая история.

— Мы никуда не спешим.

Оленев начал рассказывать, и постепенно картина складывалась.

— Роберт Львович пришел ко мне года два назад. Тогда он искал затонувшие корабли времен войны в районе Феодосийского порта. Я помогал ему с архивами — у нас на биостанции есть старые записи, еще с 30-х годов. Нашел несколько интересных документов.

— Каких?

— Немецких. После войны здесь работали трофейные команды, поднимали имущество. Составляли описи. Часть документов потом попала в архив Академии наук. А часть осталась здесь — наши ученые вели наблюдения за затонувшими объектами, изучали обрастание, коррозию металлов.

— И что там было?

Оленев покопался в столе, достал пожелтевшую папку.

— Вот. Смотрите.