Бесплатный фрагмент - Гетеродин

Мрачный не может быть ярким, как день не может быть ночью,

Как сон не может быть явью, хочешь или не хочешь.

Не может восход быть блеклым, не может быть сумрак ясным,

Не может быть злым и коварным все то, что должно быть прекрасным.

Настя Огаркина, 23 мая 1996 года.

Пролог

Едва уловимый шлейф духов в вечернем терпком воздухе тянется неведомо откуда. От этого немного кружится голова, но на душе становится удивительно спокойно. Стою на заборе и смотрю вдаль на массивы домиков, которыми усыпано пространство нескольких кварталов нашего небольшого городка. Вперемешку то тут, то там проскакивают то высокие ели, то каштаны, то клены, то яблони. Рядом дорога, по которой в редкую стежку с гулом проезжают машины. На противоположной стороне дороги хрущевка-пятиэтажка. Она стеной закрывает мой маленький мирок. Опираюсь на толстый деревянный столб одной ногой, а второй на доски забора. Легкий ветерок гладит кожу лица. Как заправский капитан разглядываю окрестности, пока воображаемый корабль рассекает окрестные просторы.

Все на волне приключенческого настроения, как его называю. Только что вернулся из деревни, где провожу каждое лето. Дедушка, известный в определенных кругах как ученый-океанолог, отдыхает в том укромном уголке от постоянных поездок по миру. Его жилище пропитано соленым воздухом странствий. Но дома дедушка любит покой. Каждый день, пока он дремлет в кресле-качалке, обхожу территорию вдоль и поперек, представляя, словно тоже путешествую по морям-океанам. Вечером мы усаживаемся смотреть старый «телевизионный приемник». Эта штука просто огромная с регуляторами по бокам, а по центру небольшой экранчик. Есть что-то таинственно прекрасное в том, чтобы наблюдать происходящее далеко отсюда в местах, в которых ты, возможно, никогда не побываешь. Почему-то запомнилось название одного из регуляторов. Ни над ним, ни под ним ничего не написано. Но мне нравится читать инструкцию, хоть я там мало что понимаю. Мне вообще нравится читать. Только спустя годы, когда успею повзрослеть и поступить в технический университет, на специальность, которая мне не нравилась и по которой не собирался работать, когда дедушка уйдет на покой, покинет свой дом в деревне, а потом покинет этот мир, только тогда я узнаю, что скрывается за этим таинственным словом.

Сейчас просто стою на мостике воображаемого корабля и смотрю вдаль. Закрываю глаза, и передо мной предстают океанские волны, которые вот-вот перехлестнут через борт и зальют палубу. Но почему-то уверен, что мне не встретятся рифы и скалы, что никогда не сяду на мель. А таинственный аромат, доносящийся неведомо откуда, словно невидимым эфиром окутывает меня, вдохновляя мечтать.

Часть 1. Едва уловимый шлейф ее духов

Глава 1

Вижу сон о своей жизни, от которого хочу очнуться, сон о том, как иду по тротуару летним днем. По обеим сторонам улицы медленно проплывают старые здания середины прошлого века. В одном из таких учился, а потом преподавал, пока не сбежал с этой подводной лодки, улучив редкий момент всплытия. На улице почти нет людей. Воздух плавится от зноя. Он словно втекает в ноздри жаркой лавой. На небе ни облачка. Солнце светит в лицо. Не чувствую под ногами тротуара. Плыву навстречу старым зданиям, которые все тянутся и тянутся.

Вспоминаю, что в правой руке папка с документами. Она сползла и удерживается едва ли не кончиками пальцев. Вот-вот бы упала. А там только что полученное свидетельство о смерти дедушки. Нельзя потерять. В левой руке бутылка минералки. Взял по пути, чтобы охладиться. Она не упадет. Сжимаю ее так, что она даже немного нагрелась. Вроде и нужно выпить воды и не хочу откупоривать бутылку. Меня хватает только на то, чтобы просто идти.

Представляю, как поднимусь на знакомый этаж и пройду по коридору. Арендуемый блок студенческого общежития доверху завален воспоминаниями. Не хочу туда возвращаться. Но в дом деда просто не вариант. Нужно поскорее его продать. Там словно коктейль из разрушенных иллюзий и страданий, и я хлебал его слишком долго.

Посреди безмятежного спокойствия на улице раздается громкий звук тормозов. Из-за спины выруливает внедорожник, проезжает немного дальше, а потом поворачивает и въезжает в небольшую арку между домами.

В воздухе стоит запах жженой резины. Проходя мимо арки, поворачиваю голову. Машина во дворике, дверца открыта и водитель, высунувшись, машет мне рукой. Обычно не общаюсь со странными незнакомцами, понятия не имея об их намерениях. Но сейчас пускаю все на самотек. Хотя бы выяснить, что у человека за ситуация.

***

Крепкий широкоплечий мужчина сидит, опираясь запястьем на открытую дверцу машины. Он наклонился вперед, и я замечаю, что ему нехорошо. Время от времени он пытается выдавить из себя что-то невнятное. Не нравится мне его состояние. Это явно что-то сердечное. Достаю телефон и набираю номер «скорой». Последние годы жизни деда приходилось так делать часто. Поэтому все происходит само собой.

Мужчине хорошо за пятьдесят, волосы серебрит седина. Он коротко стриженный и гладко выбритый в летней рубашке и светлых летних брюках, на голове бейболка с надписью «строим будущее».

«Сейчас подъедут», — смотрю на мужчину. Кивает. Ситуацию объяснял во время звонка, он слышал разговор. Замечаю, что он тяжело дышит. Разминаю в руке телефон, раздумывая, ни сбегать ли в ближайшую аптеку. Нет, лучше ничего не делать до приезда врача. Ближайшее отделение недалеко, так что надеюсь, что ждать придется недолго.

Откупориваю бутылку воды, которую всю дорогу держал в руке и протягиваю мужчине. Он льет себе на лицо, голову и шею и немного отпивает. Пальцы соскальзывают и, бутылка шлепается на асфальт.

Прохаживаюсь туда-сюда поблизости. Мужчина пару раз кашляет и пытается присесть поудобнее, но не получается.

Теперь остается ждать.

***

Слышу шелест шин по асфальту. Машина осторожно заруливает в арку.

Пару минут спустя мужчину грузят на носилки. Он шепчет что-то санитару.

— Просит вас поехать с ним, — врач общается спокойно и по-деловому.

— Да я его впервые вижу. Может позвонить кому-нибудь? — меня удивляет вся эта ситуация.

— Если бы было кому, он бы сказал, — возражает санитар. — Разговаривать некогда. Ситуация у него не очень.

Лезу в машину. Минут через десять подкатываем к больнице, готовой принять пациента.

***

Коридоры имеют схожесть во всех лечебных учреждениях. Стены могут окрашивать в разные цвета, вдоль стен могут стоять скамьи или стулья. Но там не хочется не только что сидеть, оттуда хочется сбежать поскорее. Сколько этих коридоров с дедом проходили, а всегда одно и то же.

Медсестра выходит из палаты и предлагает зайти. Мужчина с голым торсом лежит на койке и смотрит в потолок. Вокруг стеной стоит крепкий аромат туалетной воды. К венам на руке мужчины тянутся трубки. Койка стоит ближе к стене. Вторая, которая рядом с открытым окон, пустует. Рядом со стеной стоят несколько стульев.

Мужчина смотрит в мою сторону, а потом на меня.

— Виктор, — он указывает себе в грудину. — Я тебе жизнью обязан.

— Иван, — машу рукой. — Не преувеличивайте. Сделал что смог. Но я же не врач.

— Да, это понятно. Но мне сказали, что вовремя привезли, — он осторожно размеряет руками, стараясь не стряхнуть провода. — Прямо на дороге поплохело и не в первый раз.

— Это запускать нельзя. Деда недавно не стало из-за похожей проблемы.

— И что у него было? — он сходу становится серьезнее.

Как только дело касается здоровья, люди вдруг сразу включаются.

— Проще сказать, чего у него не было уже под конец. В двух словах не описать. Да и надо ли. Моя бывшая как-то резко устала слушать. А вам то зачем?

— Присядь, расскажи. Мне торопиться некуда. И что-то мне подсказывает, что и тебе тоже. Иначе ты вряд ли бы зарулил в ту арку. Я там впервые оказался, если честно. Да и в городе тоже. Из Москвы приехал по делам к бизнес-партнеру. Не договорились. Я подрасстроился и понеслась, — Виктор аккуратно размеряет руками.

В каждом жесте сквозит уверенность и твердость без выпендрежа и позерства.

— Так ты деда схоронил? Соболезную.

— Спасибо, — усаживаясь на стул рядом со стеной, стараюсь перевести разговор хоть в какое-нибудь позитивное русло. — Стараюсь жить дальше. А как ваша семья?

— Семья была, да разбежалась. Деток отучил в Колумбийском. Они так в Америке и остались. Жена вечно не довольная в результате сделала ручкой. Насчет деда могу понять. Сам за родителей переживал.

Собираюсь переспросить, с чего он взял, что я переживаю. Я ведь стараюсь ни с кем особо не откровенничать. Но понимаю, что не хочу во всем этом копаться.

— У меня ни семьи, ни детей, ни карьеры, — резко отрубаю я. — Запросто можно кучу ярлыков навесить. Вот только я не тупой, не слабак и не растяпа. Я боролся за каждый день жизни сколько себя помню. Я не неудачник. Я просто никто.

И тут сам не заметив как, начинаю рассказывать эпопею с самых истоков: как родители расстались, когда еще пешком ходил под стол, как бабушка от переживаний по поводу развода дочери и неприятия развода как такового слегла, как в результате обострилось ее хроническое заболевание, и что вскоре ее не стало, как мать умерла от унаследованного от бабушки недуга, когда еще ходил в среднюю школу, как дед взял меня на попечение и воспитал и как деда скосила коварная хворь, которая разрушила не только последние 10 лет его жизни, но и мой брак.

***

— То есть жена терпела 5 лет? — произносит Виктор после завершения рассказа.

— Она молодец, цену себе знает.

— Ну, кто-то по опыту столько не ждет. Хотя, не буду углубляться в эту тему…

— По ее словам она видела во мне перспективного автора, активную созидающую натуру…

— Все-все понятно. Знаю, как женщины могут закрутить эти свои объяснения. А по факту все из-за того, что денег у тебя не было толком.

— Ну, я, понимая, что, скорее всего, не напишу бестселлер, ушел в копирайтинг.

— Это востребовано. И что?

— До сих пор работаю в «Trading unlimited».

— Знаю, они крупные импортеры товаров из Китая. Ну, так тебе должны неплохо платить.

— Я один из сотен сотрудников. И копирайтеров штатных у них десятки. Сначала они вообще покупали и заказывали весь контент на стороне. Но потом поняли, что коммерческая тайна и все такое. Аутсорсинг остался. Но поняли, что нужно брать и в штат.

— Это логично, да. Но все равно…

— На жизнь хватало. Я непритязательный.

— Но женщине нужно больше. Понимаю…

— Еще подрабатываю в нескольких онлайновых изданиях, пишу статьи. Они вышли на меня еще когда на биржах толкался вместе с сотнями тех, кто в самом начале нулевых решил стать фрилансером. Да уж, та еще фантазия.

Виктор усмехается.

— Фриласер это когда тебя все знают в твоей сфере как высококлассного профи и готовы платить за работу любые деньги, и им при этом вовсе не важно, где ты будешь находиться в этот момент, настолько ты уважаем и востребован.

— Теперь я это понимаю. Тогда это было модное слово…

— Красивая иллюзия.

— У меня их слишком много было, иллюзий этих…

В какой-то момент мы оба замолкаем. Как будто пройден лимит коммуникации и теперь требуется перерыв.

***

— Тебе нужно в отпуск, — говорит Виктор, когда молчание становится затянувшимся.

— Вряд ли могу его себе позволить.

Мне становится неловко из-за того, что завалил фактами личной биографии человека на больничной койке. «Зачем это было рассказывать? Вот трепло…», — возникает ощущение, знакомое с детства. Когда делал что-то не то, казалось, словно руки и ноги на шарнирах свободно болтаются и поворачиваются в разные стороны, и я их почти не ощущаю.

— Чтобы выбраться из этого, тебе нужен перерыв. Ты крутишься годами с головой в одной и той же рутине. И это может быть даже нормально, если занимаешься любимым делом, скажем. Но твоем случае это не так. Когда у тебя день рождения?

— Ближе к концу года, — обтекаемо отвечаю, понимая, к чему он клонит.

Но остановить Виктора уже не получается. Он настаивает на том, что решил меня «поздравить». Все плавно перетекает в поздравление еще и с грядущим новым годом. Возражения насчет того, что впереди слишком много месяцев текущего года, результата не приносят. Виктор говорит, что чувствует, будто сегодня начал жизнь заново.

Как приличный человек благодарю Виктора. Он настаивает, чтобы записал его контактные данные. Мои не спрашивает, я не настаиваю и не особенно переживаю. Случайные знакомые часто обмениваются контактами, чтобы потом благополучно о них забыть. Виктор напоследок отдает в качестве сувенира бейсболку, лежащую рядом на тумбочке. Там нанесен логотип его строительной фирмы и тот самый пафосный слоган «строим будущее». Вещица выглядит довольно стильно, так что не отказываюсь от подарка. Еще раз благодарю Виктора, желаю ему здоровья и удачи в его «новой жизни».

Выходя из палаты, слышу, как Виктор начинает общаться по телефону: «Да, мне нужно срочно оформить перевод. Нет, сам не смогу подъехать, попал в больницу. Нет, к сожалению, вопрос нужно решать именно сейчас. Да, понимаю насчет безопасности. Но сколько времени я уже являюсь вашим верным клиентом…» Не имею привычки лезть в чужие дела. Просто выхожу из палаты и закрываю дверь.

***

На выходе из здания больницы обдает легким ветерком. Дело идет к вечеру. Воздух подостыл, и уже не так жарит. Кажется, будто попал в воздушный водоем. Делаю глубокой вдох и впервые за долгое время чувствую спокойствие. Мое обоняние, ослабленное после перенесенного три года назад сильного гриппа, словно возрождается ранней весной и летними вечерами. Хотя, возможно, это такой же фантомный запах из-за развитого воображения, как тот, что ощущал в детстве на заборе. Врач объяснил мне тогда три года назад, что нафантазировать запах вполне реально. Теперь же различаю только сильные запахи, как парфюм Виктора, например. Но ранней весной чувствую свежесть природного пробуждения. А летними вечерами, после того, как солнышко весь день нагревает земную поверхность, купаюсь в воздушных потоках словно в речке с кристально чистой водой. Возможно, не только Виктор начинает сегодня новую жизнь.

Вспоминаю, что телефон на протяжении всего времени нашего с Виктором общения издавал тоскливые звуки приходящих уведомлений. Наверное, что-то по рабочим контактам, что-то самого разного свойства. Все знают, что я взял паузу. Но какая-то информация все равно по инерции может сыпаться.

Достаю аппарат из кармана джинсов, и внимание сразу привлекает сообщение о поступлении средств на счет. Не сам факт. С этим вроде все понятно. Сумма. Мне на минуту становится нехорошо. От прежнего спокойствия и следа не остается. 5 миллионов? Он в своем уме? Может для него это нормально. Но как мне жить с этим?

Останавливаюсь на тротуаре перед пешеходным переходом через улицу. Нужно вернуться и сказать, что не могу принять такую сумму. Можно смягчить и сформулировать как-то так: «Это слишком щедро с твоей стороны». Да, с его днем рождения, с которым его обязательно поздравлю, возникнут серьезные сложности.

Смотрю на противоположную сторону дороги. Машины редко проскакивают, но я жду на светофоре. Загорается зеленый свет. Почему-то начинаю переходить, хотя еще секунду назад думал совсем о другом сценарии развития событий.

Что мне теперь делать? В голове крутится фраза Виктора: «Тебе нужно в отпуск». Оказавшись на противоположно стороне улицы, бросаю быстрый взгляд в сторону больницы. Из их морга я забирал деда. Мне и правда надо в отпуск. Но мысль о том, что такие деньги как-то не согласуются с понятием «подарок», не дает мне покоя. Немного вяловато поворачиваю обратно, чтобы поступить правильно.

Подхожу к пешеходному переходу. Внимание привлекает черный внедорожник, подкативший к зданию больницы. Выходят три человека. Один идет впереди, двое следом. Продолжаю стоять на месте, несмотря на разрешающий сигнал светофора.

Спустя минут пять компания выходит из корпуса. Виктора тащат, очевидно вопреки его воле, двое парней. На него небрежно наброшена летняя рубашка, не застегнутая ни на одну пуговицу. Главный, который явно моложе Виктора, с улыбкой похлопывает его по плечу.

Виктор замечает меня на противоположной стороне дороги, стоящего вполне возможно с открытым от удивления ртом. Хотя от волнения даже не могу сказать по этому поводу ничего определенного. Мой новый знакомый аккуратно отворачивается в сторону, видимо, чтобы парни не заметили его движения. К этому моменту они уже подходят к машине.

Главный нарочито церемониально открывает дверцу, и парни запихивают Виктора внутрь. Через пару минут машина срывается с места.

Глава 2

Первые минуты стою не шелохнувшись. Потом начинает понемногу доходить. «Не договорились», — сказал Виктор о своем бизнес-партнере. 5 миллионов. Он не стал записывать мои контакты, но все разузнал обо мне.

Легкий июльский ветерок гладит кожу лица. От дороги доносится запах плавящегося асфальта. Виктор так удачно пристроил деньги, что никто не сможет их найти, кроме него самого. Это почти как в давние времена зарыть клад на необитаемом острове.

Виктор — крепкий орешек. Но под серьезным нажимом любой расколется. И тогда этот джип подъедет уже к моей общаге. Лихорадочно соображаю. Конечно, очевидное решение — сообщить в органы. Но я же понятия не имею, кто эти парни. Что я скажу? Руками только буду разводить? И Виктор наверняка не из тех, кто будет подавать заявление в случае чего.

Из-за поворота появляется троллейбус. Поворачиваюсь и иду к остановке, которую помню с детства. Мне ничего с этим не поделать. Не сейчас. Не так. Все, что остается действительно отправиться в отпуск. Я только недавно потерял последнего близкого человека. В моей семье остался только я. И видя финал жизненного пути, понимаешь, что все земные тревоги и волнения на самом деле того не стоят.

С каждым шагом все больше укрепляюсь в решимости и словно сбрасываю оцепенение. Троллейбус уже подъехал к остановке, и двери открываются. Поставив ногу на ступеньку, быстро шагаю в салон. Отдаю кондуктору плату и устраиваюсь возле окна. Там медленно проплывает город. Приходит мысль, что вижу все это в последний раз.

***

Шагаю за порог. Дверь закрыта. Наконец-то. Сегодня на вахте та странная женщина, которая смотрит на всех исподлобья, поверх стекол очков, опущенных на нос. Она только начала запоминать жильцов общежития, и потому приходится представляться каждый раз. Зато уверен, что она точно сказала бы, если бы те парни приходили.

Из узенькой прихожей блока сразу иду в «трешку», одну из двух сблокированных комнат, арендованных мной еще во время работы. Обычно после увольнения просят жилье сразу освободить, но мне удалось договориться.

Зайдя в комнату, бросаю папку с документами, оставшимися от деда, на стол и подхожу к встроенным шкафам. По ошибке открываю не тот. Взгляд падает на «лабутены» бывшей. Она вообще почти ничего не забрала, назвав это старьем и хламом. Молодец, цену себе знает.

Смотрю искоса на картину, стоящую на полу в углу комнаты. Это вид из окна местного кафе, памятный вид. В прошлом памятный. Хотя, для меня до сих пор. Солнечные лучи, проникающие к огромное окно, тротуар и деревце снаружи. Писал как мог и умел. Мама отправляла в детстве в самые разные секции и в художественной обнаружились способности. Правда, все осталось на уровне хобби.

Открываю на этот раз нужный шкаф и достаю старую дорожную сумку. Старая она потому, что куплена еще в аспирантуре и не покидала город около пятнадцати лет. Забрасываю туда все, что попадает под руку. Потом нервно выбрасываю обратно теплую куртку и свитер. Начинаю психовать. Вот что значит стараться для людей. Мог же пройти мимо. Мог же. Трясу головой и с сумкой в руках направляюсь к столу.

Беру в руки книгу, на обложке которой красуется псевдоним Иван Грин и название «8-я нота». Сюжет про фигуристку, которая продолжала кататься, несмотря на боль физическую и боль из-за разлада с мужем. Он слишком много работал, чтобы приходить на выступления. Ей все время казалось, что она недостаточно хороша в своем деле. В итоге героиня разбилась об лед на пике формы, когда достигла удивительной синхронности с фоновой музыкой.

Бывшая не оценила рукопись, назвала ее «графоманской околесицей», если не ошибаюсь в формулировках. Сказала, что она так не поступит, не «принесет себя в жертву нашим отношениям». А потом ушла еще до издания книги. До сих пор понятия не имею, о чем она тогда говорила. Ничего от нее не требовал. Видимо чего-то в упор не вижу.

Но зато вижу отчетливо даже сейчас, как главная героиня Катя Милонская исполняет тройной тулуп под Лару Фабиан, как зрители в восторге вскакивают мест. Я постарался узнать мельчайшие черты характера Кати, понять их и воплотить на страницах книги. Как же я радовался, когда книгу издали. Думал, вот, дело пошло. Даже написал Эвелине. Она не ответила. Вскоре слег с гриппом. Горше всего, что к деду не мог прийти. Даже выйти не мог за продуктами. Тогда рядом через дверь жил с семьей Сашка Васюнин, классный парень, мы с ним учились в аспирантуре. Они с его женой тогда мне еду приносили, потому что все, что мог сделать это присесть на кровати, что-то прожевать и выпить таблетку. В течение недели на большее меня не хватало. А в целом выпал на месяц. Дед тогда сказал по телефону: «Ванька, не переживай. Я тут разберусь. Ты в себя приходи. И выброси из головы свой развод. Знаю же, что это тебя подтачивает. Что я тебе всегда говорил, мы в нашей семье не сдаемся и не бросаем на полпути. Ты еще встретишь ту, которая станет твоей семьей, станет нашей семьей. А сейчас приводи себя в нормальное состояние. Тебе еще долгий путь топать». Он произносил это, уже с трудом выговаривая отдельные фразы.

Бросаю книгу на стол и выдыхаю. Хватит жевать сопли. Остатки небольшого гонорара давным-давно разлетелись. Хватит думать об этом. У меня есть какая никакая работа. Хватит жить в фантазиях. Нужно трезво смотреть на вещи.

Брошенная на стол книга задевает флэшку. Только сейчас обращаю на нее внимание. Там последний роман, который отправил сразу после болезни три года назад. Писал уже откровенно, чтобы отвлечься. Бросаю в сумку, сам не понимая зачем.

Из барсетки, что постоянно с собой таскаю, достаю документы и кошелек с картами и наличными и кидаю в ту же сумку. Потом направляюсь в соседнюю комнату «двушку». Там просто выключаю холодильник и проверяю остальные электроприборы. На этом все. Делать здесь больше нечего.

Закрываю дверь с номером 301—302, и перед глазами предстает та же дверь в день свадьбы. Вижу как заносил на руках бывшую в это пристанище молодости и энергии, где и прошел медовый месяц. Вспоминаю, как открывал этим самым ключом эту же самую дверь.

Невозмутимо минуя вахту, выхожу на улицу. Вечереет. Бывшая давно живет дальше. Мне тоже пора.

***

На конечной остановке троллейбуса выхожу только я. Пустая площадка заполнена воспоминаниями. Не так давно городской троллейбусный парк обновили. Но помню конец 90-х, когда поутру, чтобы успеть на занятия, приходилось трамбоваться в салон, и разбитые двери едва закрывались. Зимой в мороз люди спешили на работу, учебу и цеплялись за поручни, стараясь втиснуться в последний момент. А во время поездки освобожденные двери подпирали с внутренней стороны облегченно развалившиеся на них пассажиры. Но это в часы-пик. В свободные часы в полупустом салоне отчетливо слышалось постукивание створок разбитых дверей друг о друга и шелест ветра. А в щели между ними заметал снег.

Прохлада летнего вечера окутывает со всех сторон и возникает ощущение, что только что вышел из того троллейбуса, того разбитого заснеженного, в котором прошли подростковые годы. Я словно застрял в том времени. А жизнь идет дальше, идет своим чередом.

От остановки направляюсь к зданию железнодорожного вокзала. Последний раз уезжал отсюда лет двадцать назад в столичную государственную библиотеку, тогда еще учился в аспирантуре. Старое сероватое здание начали обшивать сайдингом и так и не закончили. Обхваченное строительными лесами, оно смотрится странно и угловато.

Открываю массивную дверь и оказываюсь в помещении. Внутри широкие просторные залы с высоченными потолками. Помню, как в детстве ездили на море с отцом и матерью. Похоже, с тех пор здесь почти ничего не изменилось. Только потолки растрескались местами.

У касс по нескольку человек в очереди. Подхожу к той, где женщина держит сынишку за руку, а второй рукой принимает билеты в кассе. Они сразу же отходят в сторонку. Мужчина в очках исподлобья смотрит на меня, а потом шагает на освободившееся место. Что-то говорит кассирше. Приходится ждать оформления. Уже не глядя в мою сторону, мужчина с билетом в руке деловито направляется к выходу из здания. Заранее покупал. Это правильно. Раньше я тоже так делал.

Кассирша, молодая девушка, смотрит на меня изучающе. Заметил бэйджик «Наталья». Прошу на ближайший до Москвы, сразу два билета в купе. Мне совершенно не нужны попутчики. Наталья вежливо кивает и улыбается. Берет у меня паспорт и поворачивается к компьютеру. Начинает быстро печатать, отмечаю отсутствие колец на ее пальцах. Набирая, параллельно поглядывает на разворот с фотографией. Нет, Наташ, смотреть там абсолютно не на что.

Поднимаю голову и замечаю сеть мелких трещин на потолке. Выцветшее полотно номенклатурного ампира рассекают многочисленные кракелюры. Но они не придают особую эстетику, а лишь отражают последнюю стадию разрушения. Надеюсь, ремонтники не просто замажут то здесь, то там, а переделают все.

Слышу, что кассир обращается ко мне и протягивает билеты. У нее красивая улыбка. Пожелала приятного пути. Спасибо тебе, Наташа. Сгребаю билеты с паспортом в руку и иду в зал ожидания.

***

Бросаю сумку на кушетку и выдыхаю. За два часа проведенные на вокзале прилично напрягся. Все ждал, что в любой момент тот джип подкатит к зданию и придется ноги уносить, импровизируя в процессе. Поезд двигается с места. Ложусь на койку и моментально проваливаюсь в сон.

Передо мной возникает диковинное старинное здание с колоннами, окруженное лесом. Высокие корабельные сосны тянутся вверх в чистое голубое небо. Слышу, как легкий ветерок едва колышет ветки и словно гладит их по хвое. К зданию ведет мощная лестница. На вершине стоит женщина. Лица не различить из-за яркого солнца, но вижу, как ветерок касается ее волос. Она в легком и длинном платье кремового оттенка с подолом до пола.

Просыпаюсь оттого, что меня кто-то тормошит. Бортпроводница принесла белье, за которым не пошел. Некоторое время выясняем отношения. Стараюсь оставаться тактичным. А потом стараюсь снова заснуть, но уже не получается. Просто сажусь у окна и смотрю на темные силуэты деревьев, мелькающие там и сям. Спать совсем не хочется.

Начинает светать. Скоро уже приедем. Смотрю на сумку и на стопку неиспользованного белья. Я готов.

Глава 3

Из окна самолета наблюдаю ускользающую поверхность земли. Сутолока метро и аэровокзала осталась позади. В соседнем кресле располагается бодрый старичок. У него усы и реденькая бородка. И он часто улыбается.

Горящую путевку на острова Французской Полинезии купил с телефона еще в зале ожидания. Оставался и старый загранпаспорт. На одной из работ, которые менял во множестве за долгие годы, потребовалось оформить. Оказалось, пригодился.

Откидываю кресло и показываю всем видом, что общению предпочту крепкий сон, насколько это возможно из-за постоянно кричащего где-то в соседних рядах ребенка. Купленные по пути беруши работают со скрипом. Но понемногу истома начинает меня окутывать. Понимаю, что нахожусь вне поля зрения Виктора и его приятелей. Хотя приятелями их можно назвать весьма условно, учитывая природу взаимоотношений. И все же мне нужно время подумать и разобраться. Я не просил Виктора впутывать меня в его дела. Так что придется воспользоваться его деньгами, которые полностью возмещу после продажи дома. Этим буду заниматься по возвращении. А пока мне и правда нужно в отпуск. В этом одном Виктор прав.

Проваливаюсь в забытье. И снова этот лес и здание. И женщина, которая поворачивается грациозно и изящно. Платье взлетает как волна и оседает. Она откидывает волосы и на ходу собирает их над головой в пучок. Она направляется к входу в здание, пересекая по пути лучи яркого солнца, которые выхватывают отдельные контуры фигуры. Впереди темный прямоугольник дверного проема. У меня возникает чувство беспокойства. «Не нужно туда ходить». Эта мысль стучит в голове отбойным молотком. Бегу к ней, но каждое движение получается словно в замедленной съемке. Начинаю кричать ей, что нужно остановиться.

***

— Молодой человек, с вами все в порядке? — сбивчиво вопрошает склонившийся надо мной старичок, который сейчас не улыбается, он встревожен.

— А почему я должен быть не в порядке? — губы слиплись после сна и потому цежу через них каждое слово.

— Ну не знаю, обычно, когда все хорошо, не кричат во сне.

— Извините.

— Да, ничего. Просто я заволновался.

— Не переживайте.

— Кроме того, вы спите уже часов восемнадцать, — видимо, глядя на мое удивленное лицо, он продолжает уже спокойный тоном. — Да, вот представьте себя на моем месте. Вы тут почти не подаете признаков жизни. Уже собирался пульс щупать.

Понемногу он успокаивается, а я снова опускаюсь в кресле.

— А вы там работаете? — старичок указывает на бейсболку, которую я надел перед отлетом.

— Нет. Знакомый подарил. Он работает.

Врать не люблю. Но в данном случае это не вранье, а просто часть правды. Виктор действительно там работает. Просто он владелец бизнеса и генеральный директор в одном лице.

В итоге понимаю, что, возможно, не стоило брать бейсболку с собой. Также понимаю, что спать уже точно не смогу, да и не буду. Проверяю время. И правда надолго отключился.

Смотрю в окно. Не так давно там мелькали деревца и поля, а сейчас мы над океаном летим себе в облаках. Скорее бы уже добраться. Наверное, тогда просплю месяц.

***

Самолет начинает немного трясти. Стюардесса бегает между рядами и раздает инструкции. Паника ни к чему. Смотрю ненароком на своего попутчика и меня прошибает холодный пот. Он откинулся на кресле с открытым ртом, глаза закатил. Ору в сторону стюардессы. Она прибегает довольно быстро.

— Что с ним? — девушка старается держаться невозмутимо, но она заметно волнуется.

— Долго он уже в таком состоянии? — спрашивает подошедший мужчина из числа пассажиров.

— Простите, не могли бы вы вернуться на свое место, — начинает стюардесса.

— К сожалению нет, только не в таких обстоятельствах, — мужчина протягивает девушке небольшую «корочку» и обращается ко мне: — Молодой человек, можно попросить на время вас потеснить?

Рита, так зовут стюардессу, раскрывает удостоверение. Нахожусь рядом и потому замечаю, что оно выдано Андрею Владимировичу Томашевичу, врачу столичной клинической больницы. Тут же аккуратно вылезаю из кресла в проход. Доктор быстро занимает мое место и начинает осмотр. Почти сходу делает укол. И параллельно меряет пульс и давление. Также смотрит в глаза, аккуратно поворачивая обмякшую голову старика.

***

Андрей Владимирович просил какое–то время не трогать пациента. Спустя минут пятнадцать старик начинает шевелиться, еще пару минут приходит в себя, а потом признается, что голоден и что ему нужен сахар. Радостная стюардесса приносит огромный торт–мороженное. Старик, которого зовут Валентин, вполне доволен. Насколько может быть доволен человек, едва не расставшийся с жизнью.

Слово за слово начинаем общаться. Валентин тоже не из Москвы. Решил устроить себе отпуск. Звучит знакомо.

— А вы откуда, Иван?

— Энск.

— Знаю. Но никогда не был. Говорят, приятный городок.

— Тихий, спокойный.

Про себя вспоминаю, как в отрочестве мечтал поменять эту тишину на столичный шум.

— Сколько вы не были в отпуске? — удивляюсь я.

— С девяностых.

— Как же вы выдержали такой перегруз?

— В том то и дело. Никакого перегруза не было. Я люблю свою работу.

В этот момент сообщают, что скоро прибудем на место назначения. Сутки пролетели в один миг. Если подумать, вся эта ситуация возвращает меня в реальность. Спать месяц уже не хочется. Время от времени посматриваю на Валентина. Но в голове крутится этот сон. Давно не припомню таких ярких образов. Что все это значит?

Глава 4

Стою посреди роскошного бунгало, установленного на сваях на мелководье, и смотрю на небольшой естественный бассейн в помещении. Поднимаю глаза и смотрю по сторонам. Мебели по минимуму. Только кровать и небольшой столик со стульями. В широком окне видна почти неподвижная гладь океана. Что я здесь делаю? Как я здесь оказался?

Стаскиваю рубашку и меняю брюки на шорты. Стягиваю носки и туфли. Бросаю сумку. Выхожу прочь босиком в одних шортах. Уже не помню, когда гулял в таком виде. Вернее помню, в детстве на море.

Прохожу по мостику к берегу и останавливаюсь у кромки воды. Как вкопанный стою и смотрю вдаль. Мы добрались как раз к закату. Понимаю, что это прекрасно. Передо мной в ярких красках расцвечен горизонт. Тишина изредка прерывается звуками отдельных реплик людей, говорящих на разных языках. Вдыхаю полной грудью чистый воздух, через мое слабое обоняние все же пробивается запах океана. Под ступнями приятно проседает влажный теплый песок. Но когда парнишкой стоял на заборе, эмоций зашкаливали, а сейчас пустота.

Мне бы радоваться как Валентин. Всю жизнь, по его словам, мечтал приехать сюда. Он прошел через многое даже на последнем этапе пути. Хотя всегда говорит обтекаемо, деталей не рассказывает. Он по образованию юрист и всю жизнь проработал риэлтором. Но теперь он здесь и расплывается в улыбке каждый раз на вопрос о самочувствии. При этом усы и борода забавно топорщат.

По кромке воды, аккуратно ступая по песку, идет женщина в топе и длинной юбке. Она смотрит вниз на то, как шаг за шагом пропускает воду через ступни и сандалии. Когда она поднимает голову и устремляет задумчивый взгляд на горизонт, меня прошибает как электрическим разрядом. Это же Настя Лермонтова. Да, это она. Только сейчас ее волосы распущены, а не собраны в пучок как на фотках. Потому и не сразу узнал.

Но ужас ситуации даже не в том, чтобы столкнуться лицом к лицу с легендой креативной индустрии, а в том, что она моя одноклассница.

***

Собираюсь аккуратно ретироваться. Срываюсь с места слишком быстро и буквально спотыкаюсь на ровном месте. Приходится присесть на песок, чтобы не выглядеть глупо. Она смотрит в мою сторону, и взгляд заметно меняется. Обычное удивление. Потом любопытство. И, наконец, она меня узнала.

— Ваня?! Мне сначала показалось, что это сон, — и без того красивое лицо освещает улыбка.

Странно, что это вызывает у нее именно такие ассоциации. Если так, то в моем случае это просто ночной кошмар. Постоянно натыкался на ее фотки в сети. И это всегда являлось мощнейшим ударом по и без того не самой высокой самооценке. Годами всячески уворачивался от навязчивой рекламы социального проекта «Что есть креативный класс?», развиваемый ее пиар–агентством.

— Настя … — я запинаюсь. — Не хочу тебя обидеть, поэтому спрошу напрямик, ты предпочитаешь новую фамилию или можно по старинке?

— Лучше все же новую. Это для меня не просто амплуа или псевдоним. Хотела вырваться оттуда. Ты и сам наверное знаешь, раз ты здесь, — она разводит руками по сторонам.

Раньше меня задевали разговоры о статусе и финансовом положении, которое много лет оставалось непростым. Но по необъяснимой причине вдруг рублю прямо с плеча.

— Я здесь по стечению обстоятельств.

Делаю жест рукой, приглашая Настю присесть рядом. В конце концов, вряд ли она куда–то торопится. Она улыбается и, подойдя, грациозно присаживается в шаге от меня, изящно подогнув ноги и расправив юбку. Чувствую, как океанский бриз накатывает волнами свежести. Смотрю на Настю. Она на меня. Заметила у меня на груди золотое кольцо на цепочке.

— Это мамино. Так я чувствую, что она всегда со мной, — отвечаю на незаданный вопрос.

— Да, не могла еще в детстве понять, как ты справлялся после потери матери. Я недавно потеряла отца. С трудом отошла. А за мать просто трясусь.

— Ну, дедушка всегда был рядом. Он был классный. Кстати, его не стало совсем недавно.

Настя мгновенно меняется в лице.

— Какая же я дура! Ты приехал отдохнуть от утрат и потрясений, а я с твоих ран срываю свежие повязки. Ужас! Знаю как это больно. Прости меня, пожалуйста.

— Да не переживай. Я уже немного отошел, — мне стало стыдно, что вызвал у нее это чувство вины. — А мамы не стало уже настолько давно, что она просто в моей памяти, в которую время от времени возвращаюсь.

Настя понимающе кивает.

— Так, все, — она решительно усаживается ровнее и кладет руки на колени. — Знаю, что после такого тебе нужно выговориться, вылить это все, поорать. Я пять лет ходила по психологам и уже почти сама могу консультировать. Я буду твоей эмоциональной грушей.

— Звучит просто ужасно. Ни за что.

— Нет, нет, нет. Все отлично. Это меньшее, что могу для тебя сделать после такого неудачного начала разговора. Вперед. Расскажи всю историю. Торопиться нам ведь некуда.

— Ну, история моя не столько драматичная, сколько скучная.

— Не существует скучной истории жизни, если она правильно рассказана.

— Это кто сказал, Лев Толстой?

— Нет, Настя Лермонтова.

Она тепло улыбается. Улыбаюсь в ответ.

— Для меня это вызов. Я ведь часть жизни пытался стать писателем. Правда, выходило не очень.

Зачем я об этом упомянул? Уже решил не вспоминать, оставить иллюзии в прошлом. Настя делает замысловатый жест рукой, чтобы я продолжал развивать мысль.

— Просто говори, а я послушаю. Мне интересно узнать о твоей жизни с тех пока, как мы разлетелись из родительских домов.

Смотрю на ее волосы, небрежно откинутые назад. Ощущаю запах свежести, исходящий от океана. Деваться некуда и отступать тоже. Она станет презирать меня, но придется все рассказать.

***

Все время монолога смотрю вдаль. Второй раз за всю сознательную жизнь приходится рассказывать о себе другому человеку. Но насколько эти случаи отличаются. Да, здесь я тоже откровенен и не допускаю буйной фантазии и откровенного вранья. Здесь я тоже старательно избегаю жалоб и приписывания себе роли жертвы. Но в разговоре с Виктором чувствовалась напряженность. Сейчас смотрю вдаль, стараюсь не смотреть на Настю. Но мне почему-то хорошо оттого, что она рядом. Не потому, что рядом женщина. Не настолько одичал после развода. А потому что рядом она. До этого просто смотрел на линию горизонта и ничего не чувствовал. Сейчас говорю о сокровенном, что должно по идее выбивать из состояния комфорта, но мне спокойно и легко.

— …и все, что осталось от моего брака — это ложные лабутены. Хотя, признаю, они мне нравились.

— То есть твоя бывшая назвала тебя законченным неудачником за то, что деда на старости лет в немощи не оставил?

— Ну, она полагала, что я «как нормальный мужик», это цитата, — Настя в этом месте с насмешкой кивает, — должен заработать денег и нанять людей, которые делали бы свою работу профессионально. Я понимаю, это разумный подход. Что ж, у меня так не получилось. Ее это не устроило…

— Просто забудь. Живи своей жизнью, — от неожиданной реплики Насти останавливаюсь, слегка опешив.

Поворачиваю голову. В ее взгляде читается не жалость или пренебрежение, а сочувствие.

— Два моих брака рассыпались как карточные домики. Долго ходила по психологам, пытаясь понять, что со мной не так. Но в итоге все бросила и пришла к выводу, что все со мной в порядке. С тобой тоже, поверь.

Теперь этот знакомый по фоткам взгляд Насти Лермонтовой твердый и решительный. Как же она прекрасна сейчас. Слушает, подавшись слегка назад, и опирается на согнутую в локте руку. Распущенные волосы едва-едва колышутся слабеньким ветерком.

Я ведь помню ее совсем непримечательной девчонкой, с которой учился с седьмого класса. Но на нее все резко обратили внимание в одиннадцатом классе, когда на каком–то факультативе делились хобби и интересами. Настя, которую тогда еще звали Настя Огаркина прочла свои стихи. И шумный класс на полминуты просто затих. «И умру я никем не любимой, И остынет мой труп под дождем. По дорогам и тропам незримым Буду вечно бродить босяком…», — весь остаток учебного года эти строки крутились в голове. После выпуска все забылось. Мы ведь и правда разлетелись кто куда. Но сейчас это вернулось с новой силой. Не такие мрачные настроения, а та атмосфера, когда все еще только зарождается. Когда грусть еще только направление мысли, которое легко можно оборвать.

— Ладно, — подвожу итог, — моя история довольно ординарная и скучная. Это не значит, что я пытаюсь пожаловаться на суровую судьбу. Понимаю, что мы делаем выборы и несем ответственность за них. Я сказал Виктору, и я так обычно не делаю, но повторю свои слова о том, что я не неудачник, а просто никто…

— Ты не никто. Не надо так думать, — все тот же серьезный взгляд, пробирающий до костей. — У каждого человека свой путь в этом мире… Ну а, кроме того, после такого приключения с разборками в стиле 90–х историю скучной точно не назовешь.

Ее лицо разительно меняется. Она улыбается по-детски игриво, без флирта. Понимает, что в данной ситуации уместно.

***

Настя недолго сидит в задумчивости, а потом вдруг вспоминает.

— Да, кстати, а почему тебя нет ни в одной социалке?

— О чем бы стал там рассказывать? Выкладывал бы фотоотчеты о том, как бегал за лекарствами по всем аптекам? А может размещал бы видосы о том, как правильно колоть уколы? Хотя… — тут я кое о чем вспоминаю, — один аккаунт все–таки был с незапамятных времен. Там выкладывал кое-какие работы. Так, хобби…

Узнав, что я рисую, Настя срочно требует показать всю галерею. Для меня, у которого остаются стабильно около двадцати подписчиков, многие из которых коммерческие аккаунты, подписывающиеся взаимно, это в новинку. Настя сразу добавляет меня в друзья. И я не привык к такому потоку лайков.

Снова поворачиваю голову и смотрю на береговую линию. Вдалеке, мне кажется, какая–то тень маячит за деревьями. Скорее всего, турист или кто–то из обслуживающего персонала.

— Знаешь, — начинает Настя после некоторой паузы, — обо мне ведь известно то, что я оставила на поверхности. В отношении того, о чем не хотела говорить, широкая общественность не в курсе.

На «широкой общественности» она иронично хмыкает. Настя мнется, и я вижу, что она и хочет поделиться, и не знает, стоит ли.

— Не переживай, я никому не расскажу. И вообще я идеально подхожу на роль случайного слушателя. Наивный мечтатель, типаж «воздушный фантазер». Не удивляйся моим познаниям в психологии. Бывшая читала книгу «Мужчины, которые тебя не заслуживают». Это стало лейтмотивом нашего развода.

Она смеется, голова падает набок, волосы волной следуют за ней. Настя оттаивает, и ее лицо становится безмятежным.

— Помнишь, в старшей школе с классной ходили на природу? Как тогда весело было.

— Думал о том же как раз перед тем, как мы встретились. Смотрел на океан и вспоминал, что в детстве радовался мелочам.

— Да, — воодушевленно говорит Настя, — думала, что от всего убегу на край света. Была уже здесь, правда довольно давно. Ни у одного тебя не было отпуска, как этот твой Виктор тебе сказал…

— Да уж, мы с ним друзья, прямо таки, братаны..

Она опять беззвучно смеется.

— В общем, у нас возник на горизонте проект, к которому и близко не хотела подходить.

— Что-нибудь репутационное в стиле черного пиара?

— Оно самое.

— Да, непростая у тебя работа.

— Тут дело не в сложности. Мне приходилось отмывать репутацию клиентов и ковыряться в таком, о чем, даже не будучи связанной соглашениями о неразглашении, не стала бы говорить никогда, чтобы не стошнило. Но это другое.

— Это вопрос выбора. Не думаю, что могу здесь рассуждать. Мы играем в разных лигах. Масштаб задач отличается. Но мне приходилось через себя переступать много раз. Надо было выживать. И все же отказывался от любых темок по поводу репутации. Хотя деньги предлагали неплохие.

— Видимо ты лучше меня.

— Вовсе нет.

Делаю паузу и смотрю по сторонам. Картина кажется какой–то нереальной. Яркое солнце, океан и небо так близко.

— Ты притормозила именно там, где возникла моральная дилемма. Именно тогда, когда она возникла. Тебе делать выбор. Но, возможно, ты его уже сделала, раз отошла от своего конвейера и приехала сюда. Я не знаю, просто говорю о том, что на поверхности.

Снова замечаю на удалении за деревьями какую–то тень. Да, скорее всего персонал следит за безопасностью туристов.

Наступают сумерки. Мы разбредаемся по бунгало. Падаю на кровать и сразу засыпаю.

Глава 5

Снова эта картина. Женщина почти вошла в здание. Забегаю по ступенькам и направляюсь поперек широкой колоннады. Незнакомка уже почти внутри, но я хватаю ее за запястье. Оно холодное. Тяну к себе. Она падает на меня. Беру на руки, иду к лестнице. Спускаюсь по ступенькам и кладу незнакомку на траву, освещенную ярким солнцем. Лицо закрыто копной густых волос. Осторожно отвожу их в сторону. И просыпаюсь в холодном поту.

«Настя…», — сижу на кровати пару минут, соображая, что происходит. Когда на старших курсах проходил практику на производстве и случайно стукнулся головой о железную балку, так себя не чувствовал.

Вроде припоминаю, прилетел во Французскую Полинезию и встретил одноклассницу Настю Огаркину. Это точно не галлюцинация?

Но тут же соображаю, что сон видел не просто так. Когда дед заболел хронически, видел много знаков. Другое дело идти сейчас к ней — это явный подкат. В моем ежедневнике не записано подкатить к Насте Лермонтовой.

Меняю направление мысли и думаю о том, что здесь с ней ничего не может случиться. С каждого туриста пылинки сдувают. Настя явно не глупая и в состоянии о себе позаботиться. Вроде успокаиваюсь и кладу голову на подушку. Не спится. За окном уже начинает светать. Надо же, я живу в помещении с естественным бассейном!

Настя обещала купить электронную версию первого романа и посмотреть рукопись второго, которую ей сбросил. И, конечно же, в голову начинают заползать ужи сомнений и душить любые мысли. А вдруг она критически оценит? А вдруг разнесет все здания сюжетов на камушки? Нет, конструктивная критика это здорово. Но лучше бы не в отношении моей работы. А вдруг это, а вдруг то…

Машу рукой на сон, выхожу наружу. Горизонт расписан оттенками алого и становится ярче с каждой минутой. Подхожу к тому месту, где недавно разговаривали с Настей. Присаживаюсь на песок и наблюдаю за рассветным небом.

Замечаю фигуру отделяющуюся от отдаленного бунгало. Она приближается.

— Ты ранняя пташка, — Настя приветственно поднимает ладонь, подходя ближе.

Она сегодня в легкой рубашке и шортах, но выглядит не менее грациозно и ярко.

— Знаешь, вот именно здесь понятия не имею.

— Ничего, мне тоже не спится. Тут один парень из местных предлагал вчера услуги тату.

Мне сильно не нравятся эти штуки. Но кто я такой, чтобы раздавать рекомендации о жизни своей сверстнице?

— По-моему ты и так прекрасно выглядишь, — стараюсь перевести на другую тему. — Забыл вчера спросить, надолго ты приехала?

— Скоро уезжаю, — она слегка улыбается после моего довольно безыскусного комплимента. — Кстати, посмотрела твои работы.

Закрываю глаза ладонью. Она смеется.

— «Вечность вторых шансов», который в рукописи, мне понравился. Задумка. Его можно слегка довести до ума. Уже связалась с издательством «Литера Пресс».

Только киваю. Отправлял им. Ничего не ответили.

— Они нашли твою рукопись. И теперь готовы работать.

— Спасибо. Посмотрим, что получится.

— Да нет, теперь они точно мотивированы.

— Ты классный переговорщик.

— Да всего-то объяснила, что они совершат ошибку, отказавшись от сотрудничества с перспективным автором.

— Тебе самой понравился сюжет?

В этой истории речь идет о супружеской паре. Муж постоянно занят бизнесом. Жена экскурсовод в местном музее. Здание музея старое и неожиданно рушится. Муж мчится в больницу, но попадает в аварию. Они оказываются в коме и постоянно возвращаются в сознании в самый счастливый день в жизни, когда вместе проводили новогодние праздники.

— Меня тронула последняя сцена. Это общее воспоминание. Тот оркестр, что он заказал для двоих, как они сидели на террасе. Очень акцентировано подчеркнута мысль о быстротечности жизни, о том, что нужно ценить все, что у тебя есть сегодня и сейчас. Но ты не думал сделать другую концовку? Не думал над хэппи эндом?

— Это говоришь ты, которая еще в школе сочиняла такие искренние и надрывные стихи?

— Та девочка выросла. А взрослая аудитория хочет прочитать что–то реалистичное, напоминающее их жизнь, но имеющее хорошую концовку. Надеюсь это не из–за страха редактуры?

— Боялся я за последние лет 15 только когда деда забирал из морга. А редактуры точно не боюсь.

— Видишь, в этом и проблема. Писать в стол проще всего. Для этого нужно просто извергать весь поток сознания и все. Если ты рассчитываешь, что люди это читать будут, нужно подумать о них, а не только о себе. Да, тебе сложно пришлось, это правда. Но в сфере профессиональной ты просто избегал риска. И потому застыл на месте. Без рисков и сложностей не будет мощного результата. С возрастом огромен соблазн начать оправдывать себя во всем тем, что мир якобы несправедлив к тебе. Но на самом деле все как раз наоборот. Подумай об этом.

Настя плотно сжимает губы и держит руки сведенными, а потом поворачивается и уходит. Она не идет к бунгало. Направляется дальше вдоль береговой линии, пока фигура не становится лишь очертаниями контура.

Никак не могу успокоиться после разговора, внутри все переворачивается. Я не дилетант, который не имеет представления о важности редактуры или боится трогать первоначальный текст. Если такое и встречалось у меня, то лишь во времена зеленой молодости. С годами научился проходить через подобное состояние, выслушав немало критики в свой адрес. И я никогда не считал себя жертвой обстоятельств и не ныл о том, что мир ко мне несправедлив. Меня дед воспитывал, я просто не мог стать таким. Она вообще слушала во время разговора или составила представление обо мне на основе своих подсознательных шаблонов?

Понемногу начинаю отходить и вместе с этим чуточку лучше понимать ситуацию. Настю зацепил сюжет, потому что она тоже в тупике. Она ведь тоже на распутье. Пусть даже это распутье иного рода. И потому она хочет в вымышленном мире увидеть, как герои преодолевают кризис и живут дальше. Она и правда хочет, чтобы книгу купили. Но мне ведь важно соблюсти баланс между стороной коммерческой и творческой. Надо поговорить с ней, а то я как–то неуклюже замолчал.

Направляюсь вдоль береговой линии. Спустя некоторое время замечаю мастерскую, о которой упоминала Настя, уходящую вглубь острова. Она окружена пальмами, словно дремучим лесом вокруг. Уже ярко светит взошедшее высоко солнце. Смотрю на небо и становится не по себе. Вспоминаю сон. Да зачем вообще думать об этом?!

Но постоянно думаю. Сегодня, когда Настя меня отчитывала, увидел в ее глазах и мимике оттенки волнения и даже неуверенности. Это уже не то лицо, которое в ярких лучах солнца блистало днем раньше. Я вспомнил ту скромную неприметную девочку, которая едва не дрожала, когда читала стихи классу. Но ее настолько переполняли эмоции, что удержать их она уже не могла. И сейчас за эту девочку я почему–то волнуюсь. Думал деликатно подождать снаружи, но лучше зайду. Это публичное заведение вроде парикмахерской. По крайней мере, так принято во всем цивилизованном мире. Если помешаю, просто выйду.

Шагаю за дверь, и второй раз за несколько дней прошибает холодный пот. Настя сидит, привязанная к стулу за корпус и запястья. В рту какое–то подобие кляпа, который дают пациенту зажать зубами во время болезненных процедур. Она шатается из стороны в сторону и странно машет головой. А рядом какой–то молодой человек готовит инструменты, подступаясь к ее предплечью.

На оклик реагирует мгновенно, поворачивается. Первое, что замечаю, тату в виде жирной точки на шее. Не нравятся мне эти штуки. Парень зачем–то хватает нож и бросается ко мне. До этого на ломанном английском, который я с трудом понимаю и при нормальном произношении, говорит что–то насчет не мешать ему и что его работа очень важна. Может для него она и важна, раз его настолько затягивает, но насчет остальных не думаю.

Нужно что–то делать. На меня несется психованный очевидно неадекватный тип с ножом в руке. Возможно, он под чем–то, не знаю. Единственное, что приходит в голову, что нужно использовать преимущество роста. Он значительно ниже, хотя и крепкий. Но я не паникую. Когда матери не стало, я еще в старшей школе учился. Дед сразу взял меня в тиски. Если бы он этого не сделал, я мог изойти на сопли от жалости к себе. Отец неведомо где, матери нет на свете. Дед стал прививать мне дисциплину и упорство, переходящее в упрямство. И потом, когда годами долбился о стену головой, он повторял: «Знаешь свою работу — делай ее. Потому что если чувствуешь, что твое, ничем другим заниматься ты не сможешь. А как будет, ты не знаешь. Человеческий глаз не способен заглянуть за горизонт».

Дисциплина пригодилась, когда дед не смог себя обслуживать. За годы ухода за ним у меня сформировалась привычка собираться каждый раз во время обострения его хронической болезни. Тогда других вариантов просто не оставалось. Уже под конец случались кризисы, когда у деда начало отказывать сердце. Тогда я не паниковал, а просто вызывал скорую и следовал инструкциям. В один момент понял, что если не научусь отключать эмоции, то ничего не смогу сделать. Хвататься за голову и бегать вокруг бесполезно. Нужно реагировать быстро, действовать четко и по возможности спокойно. Даже если внутри все переворачивается. После смерти деда этот режим поставил на паузу. Но сейчас в этой непонятной хижине на краю света я будто в один миг включаюсь снова.

***

Нельзя подпускать его с ножом слишком близко. Эта мысль крутится в голове. Все остальное отступает на второй план. Вот он находится на расстояние удара. Быстро хватаю стоящий рядом стул, слепленный из каких–то тростинок, и резко опускаю ему на голову. Стул разлетается вдребезги. Но парень крепкий и остается стоять на ногах. Воспользовавшись тем, что оглушил его, без промедления наношу удар в переносицу. Удар получается опять же сверху вниз. Парень шмякается на пол. Нож звякает о каменный пол где–то поблизости.

Фалангу безымянного пальца ниже костяшки пронзает резкая боль. Занимается рукой сейчас не могу. Слегка растираю, пока направляюсь к Насте. Она в полубреду. Отвязываю руки и корпус. Снимаю кляп. Да уж, отличный «специалист». Обслужит по высшему разряду, но вам придется потерпеть.

Рубашка на Насте приспущена на предплечье, на котором специалист и должен был выполнять свою работу. Правда, теперь непонятно какого рода действия он собирался предпринять. Замечаю на предплечье Насти след от лазерного удаления тату. Это не мое дело. Аккуратно поправляю рубашку.

Беру Настю на руки, и ее голова падает мне на грудь, а руки просто болтаются. Плохо дело. Но не паниковать. Вспоминаю про Андрея Владимировича, врача, с которым познакомился в самолете.

Подхожу к двери и толкаю ее ногой. Выхожу спиной и насколько возможно аккуратно выношу Настю из мастерской, чтобы она головой не задела дверной косяк. Ощущаю какой–то знакомый аромат. Хватит. На всю эту сентиментальность сейчас нет времени.

Быстрым шагом иду к бунгало Томашевича. Он, наверное, видел меня издали, потому уже на подходе к строению открывает дверь и говорит без церемоний: «Ну, что тут у нас сегодня, молодые люди? Давайте посмотрим». Я давно уже перестал считать себя молодым человеком, на минуточку. Однако спорить некогда. Аккуратно заношу Настю и укладываю ее на кушетку. Откуда здесь взялась эта кушетка понятия не имею. Она явно не вписывается в интерьер.

Томашевич, слегка закатывает рукав рубашки Насти, ставит катетер в вену на руке и делает первую инъекцию.

— Вы работаете в отпуске? — задаю вопрос, пытаясь прервать неловкое даже с учетом обстоятельств молчание.

— Аккуратнее, — Андрей Владимирович обращает внимание на то, что под голову пациентки нужно подложить подушку. — Для меня это не просто работа, это моя жизнь. В отпуске всегда ставлю кушетку в номере, куда бы ни поехал, а уж поколесил я по миру неплохо. И всегда кто–то находится.

Это довольно необычно, и при других обстоятельствам может и стал бы продолжать эту тему. Но сейчас сжато и быстро объясняю врачу ситуацию. Он кивает и одновременно перекладывает какие-то лекарства в аптечке.

— А вам разве не нужно ее осмотреть?

— Уже. Пару минут назад, пока мы ее укладывали. Времени у нас не много. Ей нужен детокс от той дряни, которой ее накачали, и сердце поддержать. А вы довольно спокойно уже второй раз реагируете. Из чего делаю вывод, что вам не впервой.

Рассказываю в двух словах историю болезни деда. Томашевич понимающе кивает и задает уточняющие вопросы, пока делает Насте инъекцию за инъекцией. На вопрос как ему разрешают возить все это с собой, он отвечает, что у него медицинские лицензии нескольких «ключевых» стран и он возит довольно простые препараты.

— Это мой главный принцип. Средство может или давать эффект, или нет. Простые препараты прошлых поколений дают не такую мощную побочку. И если они они работают, но недостаточно эффективно, можно найти уже на месте что–то поновее.

Томашевич смотрит на мою руку. Поднимаю кисть и вижу, что безымянный палец распух.

— Похоже ваш поединок имел последствия, — замечает Андрей Владимирович таким же спокойным тоном. — Ей нужно полежать. Давайте посмотрим, что у вас.

— Сразу было не до этого… — зачем-то пытаюсь оправдываться.

— Ну, это понятно. Но тут у вас наверняка трещина в кости, — замечает он, пока обрабатывает место отека. — Будем накладывать шину.

— Начинает знобить, — сообщаю по ходу дела.

Андрей Владимирович кивает, отходит к столу и возвращается со шприцем. После укола доктор быстро и вместе с тем аккуратно накладывает шину. Настя начинает бормотать что–то невнятное. Томашевич, завершая работу, смотрит в ее сторону.

— Почему бы вам не проветриться?

— Хорошо, подожду снаружи.

— Шину ни в коем случае не снимать. На амбразуру не лезть. Мне нужно провести диагностику и пораскинуть мозгами немного, — на этих словах Томашевич задумчиво смотрит поверх очков в окно, в котором поблескивает в ярких лучах поверхность океана.

Выхожу из бунгало на берег. Океанский бриз освежает лицо. Солнце палит уже вовсю. Усаживаюсь на песчаный пляж на некотором удалении от бунгало. Звоню куратору от турфирмы и объясняю ситуацию, дескать, так и так, стычка с местными. Она говорит, что в ее практике такое впервые и что «летит» к нам срочно. Она находится на другом конце острова. Эксцентричная дама. Надеюсь, с тем парнем все нормально.

Глава 6

Тот «специалист» исчез. Теперь выясняют кто он. Ведь настоящий мастер тату в отпуске. С ним связались, и он никак не мог добраться из Китая, где он на экскурсии осматривает достопримечательности, сюда.

Андрей Владимирович выглядывает из бунгало, и куратор отступает в сторонку, идет «решать организационные вопросы». Переступаю порог и вижу, что Настя сидит на кушетке, опираясь на нее руками и опустив голову. Она поднимает голову и смотрит на меня. На глазах слезы. Такой ранимой ее никогда не видел даже в детстве. По крайней мере я этого не помню. Зато помню прекрасно, что она жила неподалеку от нашего частного сектора в хрушевке на пятом этаже, помню, как стоял на заборе и наблюдал краем глаза, как она выходит на балкончик, который в сравнении с современными кажется просто микроскопическим.

— Помоги добраться, пожалуйста, — обращается она ко мне упавшим осипшим голосом. — Я и так уже доктора слишком напрягла.

— Не говорите, глупостей, дорогуша, — отзывается Андрей Владимирович и слегка приглаживает седеющую бороду. — Мои назначения рекомендую соблюдать для вашего же блага.

— Спасибо, доктор, — выдавливает с трудом Настя и сразу смотрит на меня.

Подхожу и подставляю плечо. Одновременно благодарю доктора за помощь и вообще за то, что он «такой прекрасный человек». Томашевич ухмыляется в усы и дает несколько финальных наставлений Насте насчет режима дня.

Выбираемся из бунгало с трудом. Долго мучаюсь, но потом предлагаю Насте понести ее на руках. Она отказывается с нервным ироничным смешком. Предлагаю еще раз, когда выбираемся на песчаный пляж.

— Мне нужно посидеть, — она задыхается, — подышать немного.

— Передохни, я постою рядом, — помогаю ей присесть на песок в тени под пальмой. — Ты меня здорово напугала сегодня.

— Не нужно за меня волноваться, — парирует она и при этом смотрит вниз на песок. — Я привыкла одна справляться. Все нормально. Всего–то сделала глупость. Спасибо, что вытащил оттуда. Но сейчас, наверное, побуду одна.

— Ты же не дойдешь до своего бунгало.

— С чего ты решил, что знаешь, на что я способна? Вы все считали меня чудачкой в лучшем случае, свихнувшейся поэтессой. Я росла через боль и отчуждение, росла над собой, над той реальностью, — сейчас заметно, что она еще с трудом выговаривает слова и немного под действием средства, что ей дали. — А ты вообще плевать на меня хотел. Я только стояла днями как дура на балконе и смотрела, как ты лазаешь по своим заборам. Куда тебя привел этот экстрим?

— Это не экстрим был, — пользуюсь паузой в ее словах, чтобы попробовать увести разговор в другое русло. — Я представлял будто вокруг море, неподалеку слышен крик чаек и дедушка в своем батискафе спускается в пучину. А я вроде как в этом участвую. И да, я видел тебя на балконе. Ты была стюардессой на дирижабле.

Смотрю на нее. Она подняла голову и странно улыбается.

— Серьезно? На дирижабле? И всего-то стюардесса? Как-то слишком слабенько.

— Ну, извини. Я много чего воображал. Но до тебя, очевидно, мне было далеко.

— Ты был далеко, — ее интонация, как и мимика, снова меняются.

— Я был там. Мы оба были там. Просто мы настоящие были запрятаны в фантик. Ты смогла его убрать, не переходя грани разумного, конечно. А я так и не смог. Не потому что боялся. Перестал понимать, кто я на самом деле. Фантик просто приклеился. В итоге потерял мотивацию. В итоге стал как та засахаренная старая конфета, которая никому не нужна. Ты наверняка еще помнишь, в нашем детстве такие были, — глубоко вдыхаю океанский свежий и чистый воздух. — Ладно, если нужна будет поддержка, дай знать.

— Нет, не уходи, — она смотрит не меня совсем по–другому, так же как у доктора некоторое время назад. — Я рада, что мы встретились. Хоть для меня это просто кошмар. Я и так кучу сил и времени потратила, чтобы забыть. У меня были нормальные мужики, но я все отношения отправила на свалку, потому что в голове у меня всегда тот балкон и мои тупые грезы подростка. Даже психологи ничего мне не дали, да они вообще ничего не могут!

Настя хрипит, хотя по виду готова орать, но на это ее пока не хватает.

— Как дура брызгалась духами, которые выпросила у мамы на день рождения. И чувствовала себя таинственной, загадочной. Да никому не нужна твоя тайна…

Она закрывает лицо ладонями и плачет навзрыд. Я стою как вкопанный после упоминания духов, и тут мне по лбу щелкает капля дождя. Она отскакивает из–за угла наклона, но выводит меня из оцепенения.

Опускаюсь рядом со всхлипывающей Настей на песок, и капля дождя попадает по затылку. Теперь еще одна на руку.

— Какими ты брызгалась духами?

От неожиданности Настя перестает всхлипывать, убирает ладони от лица и смотрит на меня красными глазами.

— Что? — она забавно шмыгает носом.

— Что за духи?

— С мамой ходили выбирали специально. У меня они с тех самых пор остались. Не смогла выбросить. Всем, даже психологам говорила, что это потому что мамин подарок. Но это не вся правда. Конечно, психологи все в один голос сказали «оставить прошлое в прошлом», или что–то вроде того. Мама и то не понимает, зачем мне это нужно. Но я таскаю этот балласт, — ее голос надламывается, она снова готова расплакаться, — эти вериги за собой всю жизнь. И сюда тоже притащила зачем–то.

Она подтягивает рукав рубашки, открывая запястье, и слегка небрежно но изящно машет кистью в моем направлении.

Меня окатывает нежная воздушная волна памяти, по сравнению с которой океанский бриз — обычный ветерок.

Просто не может этого быть! Я ни с чем не спутаю этот запах. Словно перенесся в счастливое детство и оказался на своем любимом заборе.

Вскакиваю на ноги. Настя удивленно смотрит на меня. Пауза повисает на полминуты. Я все еще ловлю сосредоточенный взгляд. Она раз за разом всхлипывает, но не отвлекается.

Достаю из кармана летней рубашки носовой платочек. Дедушка приучил всегда иметь на всякий случай. Протягиваю Насте, глядя ей в глаза. Она пристально смотрит на меня, благодарит.

— Да что у тебя такое с этими духами?

Начинаю ходить из стороны в сторону. Теперь она точно посчитает меня психом.

— Что такое? — снова переспрашивает Настя.

— Ты не понимаешь, я думал, что все это нереально!

— Что именно?

— Да все! Что этот запах фантомный, что я жил в иллюзиях, что все нафантазировал, что чуть ли не крыша у меня поехала. И что никакой я не писатель, а просто…

— …все, хватит, посмотри на меня… — ее голос еще слабый и немного хрипловатый.

Останавливаюсь и поднимаю глаза. Мы не двигаемся с места. Просто смотрим друг на друга впервые в жизни.

— Когда лазал по тем заборам, — парочку крупных капель падают на плечи и на щеку, — я чувствовал тонкий шлейф духов. Этих самых духов. Это спутник моих воображаемых странствий.

Дождевые капли несколько раз проскакивают по голове. По Насте тоже попадает. Она как будто не замечает этого. Она смотрит на меня внимательно и изучающе. Не тем твердым взглядом как на фотках. В ней все та же ранимость и уязвимость, которую она изо всех сил пыталась спрятать в процессе первого разговора. Но теперь вроде уже не хочет этого делать.

— Теперь ты можешь закрыть свой гештальт, — начинаю я осторожно.

— Даже не говори об этом! — она сразу заводится, но уже не так как раньше.

Между нами возникло что–то новое, и мы словно начали выяснять отношения. Это странное чувство для человека, который пробыл в разводе довольно долго. Думаю об этом и вспоминаю, что Настя ведь в таком же положении.

— Не надо этих психологических прибамбасов! Сыта ими по горло! Это не заскок, не загон, не свихнулась я…

— …ты меня вдохновляла, Настя Огаркина, — неловко прерываю ее, а ровно перед этим дождевые капли попали пару раз по лицу, и волосы стали уже намокать. — И я не считал тебя чудачкой. Кем меня можно было назвать, если вместо того, чтобы играть с ребятами в футбол, я стоял на заборе и воображал, что море переплываю?

Она слабо улыбается.

— Да большинство школьных приятелей просто покрутили бы у виска.

— Не обязательно.

— Так бы и было.

Дождевые капли начинают падать все чаще. Одежда начинает прилипать к телу. Настя широко улыбается. Я тоже, хотя получается не так красиво.

***

— И что теперь? — намного странно слышать от нее такие слова.

— Если позволишь, я хотел бы остаться в твоей жизни, — дождь шелестит маленькими струйками, перешёптывая мои слова. — Скажем, в роли друга, если ты согласна…

— Не согласна, — резко обрывает Настя с нотками разочарования и немного хмурит брови.

— Хорошо…

Медленно приближаюсь к ее лицу и по телу пробегает дрожь, сердце колотится как у астронавта, ступающего на неизвестную планету. Ее брови разглаживаются. Дождь уже хлещет вовсю. Но мы не обращаем на него никакого внимания. Аккуратно прикасаюсь губами к ее мокрым от дождя губам, и она отвечает.

Прижимаюсь плотнее, а потом слегка отстраняюсь. Мы оба мокрые насквозь и по лицам струится вода.

— Как насчет такого?

— Сойдет для начала.

Часть 2. Невидимые морщины и шрамы

Глава 7

Что за кавардак! Мой «номер в общаге», как в шутку именую арендуемый блок студенческого общежития, полностью разгромлен. Зачем я вообще сюда вернулся? Всего несколькими днями ранее жил словно в прекрасном сне.

Закрываю глаза и вижу, как мы сидим на нашем обычном месте на пляже и держим в руках по чашке свежесваренного кофе. Наш распорядок дня на весь месяц, проведенный на островах. Мне нравится, как Настя держит чашку двумя руками. Это мило и вместе с тем женственно и изящно. Но сейчас одна ее рука занята. Она листает текст на моем телефоне. А я смотрю на горизонт, расписанный яркими красками.

«Когда ты успел это написать? — поначалу удивилась Настя, когда попросил взглянуть на рукопись. — Тебе настолько наскучило мое общество?» «Твое общество побудило меня это написать», — отвечаю я. Она ухмыляется моим словам, но со временем углубляется в чтение. Сюжет о программисте, обнаружившем прорехи в системе безопасности крупной международной финансовой организации. Это событие становится отправной точкой, с которой начинает раскручиваться спираль заговоров и тайн. Герой не отступает и идет по этому лабиринту, чтобы разобраться и устранить проблему. В этом участвует подруга детства, ставшая известной журналисткой.

Пытаюсь что–то вставить, но Настя машет рукой. Ладно, не буду отвлекать. Укладываюсь на спину. Смотрю на ее силуэт на фоне рассвета. Странное дело, раньше отбоя не было от самых разных мыслей. А весь этот месяц строй раздумий шел как–то упорядоченно и целенаправленно.

Дальше неизбежна рутина. Но это здорово — открывать что-то новое в каждом дне. Например, новогодние праздники. Представляю Настю в теплом свитере с рукавами, вытянутыми до кончиков пальцев, держащую чашку кофе обеими руками.

Настя настаивает, чтобы отравил рукопись как можно скорее.

«Как назовешь? А то названия то не обнаружено», — поднимающееся солнце отсвечивает ее лицо. «„Совершенный код“. Суть ведь в том, что мы можем бежать куда-то и что-то искать, не видя того, что у нас все уже есть, все и так прекрасно. В мире не может быть хаоса, только гармония и упорядоченность», — отвечаю все тем же спокойным тоном.

Она понимающе кивает, ставит чашку на небольшую подставку, ложиться рядом на песок, кладет голову мне на плечо. «…все и так прекрасно», — почти шепотом произносит она у меня под ухом.

Голос явственно звучит в голове. Открываю глаза.

Смотрю на свой «номер» и не понимаю, зачем я сюда вернулся.

***

Стол перевернут, диван распорот и вывернут наизнанку. Холодильник лежит на боку, дверцы открыты. Только картина осталась на том же месте.

Забавно, вахтерша отметила, что ко мне приходили очень вежливые люди, от которых она, обычно не выказывающая эмоций, кажется, в восторге. Они, дескать, немного подождали и убедившись, что меня нет, ушли, оставив записку с контактной информацией. Просто забрал бумажку. Зайдя в блок, выбросил в мусорное ведро.

Стою посреди хлама, в который превратилась моя прошлая жизнь и ничего не ощущаю. Да, немного не по себе. Но все, что остается в голове после звонка помощницы Насти из ее агентства, содержащего недвусмысленный посыл типа «где вы там, мы зашиваемся», это стремление сохранить наши отношения. Звонок четко обозначил рубеж и пробудил нас от состояния полузабытьи. Мы знали, что возвращение к рутине простым не будет, потому что улетали с островов уже другими людьми. И все же.

— Какой кошмар! — восклицает Настя, когда включаю камеру на телефоне.

Нормальная женская реакция.

— Да, полюбуйся руинами моего прошлого. Знаешь, может оно и к лучшему. Вышвырну все на мусорку.

— Будь осторожен, ладно. Разбирайся со всем побыстрее и приезжай. Что тебе там делать? — и, видимо, спохватившись, вспоминая, что мы такие современные, начитавшие всяких книжек, договорились не давить друг на друга и соблюдать границы, добавляет. — Ты, конечно, сам решай по ситуации. Если нужно время…

— Нет, ты права. Жизнь нельзя поставить на паузу. Нужно жить дальше. Все это, — провожу телефоном вокруг комнаты, — просто трамплин для меня, чтобы меньше переживать.

— Есть еще кое–что, — произносит она изменившимся серьезным тоном, — может это глюк, но мне показалось, что видела возле нашего офиса какого–то типа азиатской внешности. И мне показалось, что он следит за мной. Может это фантомные переживания, конечно. Не подумай, что я спятила.

— После всего, что случилось, ни в коем случае. На всякий случай поменяй телефон, а старый просто выруби. Попроси помощницу купить симку на ее имя. А потом сбрось мне новый номер. Давай будем осторожнее на всякий случай.

Она кивает и поспешно переводит разговор на другую тему.

— Это те лабутены, о которых ты говорил? — цепкий женский глаз сразу приметил туфли, валяющиеся рядом с развороченными шкафами.

Надо же, упомянул о них всего раз в самом начале знакомства. Теперь кажется, что это случилось уже лет сто назад, хотя всего месяц прошел. Хорошо, что Настя картину не заметила. Нужно прекратить размахивать телефоном.

— Ты запомнила? Бывшая их только примерила. Долго выбирали перед свадьбой. Ей подошли, но в итоге одевать она не стала. Сказала, что не в ее стиле.

— А какой ее, мне просто интересно?

— Готический. Знаю, это необычно. В общем, хватит об этом — понимаю, что слишком перебрал с этой темой и быстро переключаюсь. — Как у тебя дела сегодня?

Сегодня, потому что мы на связи едва ли не круглосуточно, кроме времени сна. А сегодня с утра это первый созвон.

— Все, как и думала. Завал полный. Но месяц назад у меня сил на это не было. А сейчас половину дел уже за утро разрулили. Нора, ассистентка, поет дифирамбы. Но понимаю, — Настя начинает говорить тише, слышится перестук каблуков по паркету, а потом звук закрываемой двери, — что это только потому, что появились «мы». Я просто летаю.

Настя показывает на стене в ее кабинете картину, которую уговорила нарисовать на островах. Там ее силуэт с чашкой кофе на фона рассвета. Я вдруг на мгновение переношусь туда снова. Слышу шум океана, чувствую запах свежести. Мы были счастливы там. Самый восхитительный месяц в жизни. В ушах сами собой начинают звучать аккорды трека «Обнимашки» группы «Потоки», ставшей нашей с Настей песней. Забавно, я признался Насте, что никогда не слушал раньше такую музыку. Она, посмеиваясь, сказала, что тоже. Мы оба в основном слушаем англоязычных исполнителей. А тут попадается непонятная смесь фолка, софт-рока и электронной музыки и цепляет сразу и основательно. Саундтрек момента, что тут скажешь.

А сейчас в моменте договариваемся вскоре созвониться. Настя с улыбкой чмокает в камеру. Я возвращаюсь к прозе уборки.

Что за кавардак! А ведь я жил в этом больше пяти лет.

***

Выносить вещи из общежития можно только после расторжения договора и уведомления коменданта. Хорошо запомнил этот пункт договора аренды. Поэтому просто оставляю все как есть, докинув в сумку кое–какие уцелевшие личные вещи. Все на этом. Остальное только выбрасывать.

Невозмутимо прохожу вахту и выхожу наружу. По-августовски безмятежно и спокойно. Воздух свеж и наполнен терпкими ароматами вянущей травы и начинающих опадать листьев. Иду тем путем, которым курсировал много лет. Перехожу дорогу по «зебре» и направляюсь к близлежащему частному сектору. Там-то дружки Виктора искать меня не станут. Им пришлось бы хорошо копнуть. Обо мне можно найти не так много информации. Так что если у них нет серьезных связей, на что я рассчитываю, в доме детства они искать не будут. А мне нужно сосредоточится, чтобы закончить рукопись и отправить ее уже наконец.

С детства знакомая стежка-дорожка. Когда-то давно этот дом был моим миром. А сейчас остались только стены, сейчас он выглядит покинутым, забытым и одиноким, несмотря на то, что снаружи выкрашен в яркий малиновый цвет. Рядом слегка покосившийся палисадник, руки до него годами не доходили.

Открываю ключом дверь и вхожу внутрь. И снова, как и в течение долгих лет, ощущаю холод и тяжесть этого места. Да, здесь я вырос, здесь прошло мое довольно счастливое детство. И здесь я годами сыпал на голову пепел прошлых ошибок. От мысли о том, чтобы дойти до комнаты деда, где обнаружил его бездыханного, мне становится не по себе. В помещении спертый воздух в сочетании с удушливым запахом смерти. Этот запах ни с чем не спутать. Проветривалось сутками и все без толку. Начинает мутить. Нужно выйти наружу.

Закрываю дверь наскоро и выбегаю прочь. Выворачивает наизнанку. Долго стою согнувшись. Потом соображаю, что через дорогу вообще–то жилой многоэтажный дом, и люди очень не против посмотреть в окна на все происходящее в округе. Разгибаю спину и смотрю на балкон пятого этажа. И тут раздается звук уведомления о новом сообщении в мессенджере. Настюшка. За какие заслуги мне это счастье?

Беру телефон в руку, разблокирую и застываю на мгновение. Там с неизвестного номера пришло фото Виктора, застреленного в голову.

Стою и смотрю на пятиэтажку. Эта граница моего маленького детского мира. Как он расширился с тех пор. И как много всего увидел и узнал, чего лучше бы никогда не знать и не видеть.

Текст сообщения лаконичный: «Ты следующий, если не вернешь». Через пару минут сообщение удалили. Ловко. Увидели, что прочитано и подчистили. Не сориентировался сделать скриншот. До сих пор мутит еще, слабо соображаю. А теперь следов нет.

Ну ладно, отследить телефон они не смогут. Если, опять же подчеркиваю, у них нет соответствующих связей и оборудования. Но лучше не рисковать и поменять симку. Есть еще один старый номер.

Меняю карту в телефоне и кидаю Насте сообщение о смене номера, добавляя, что волноваться не о чем. Эх, зря это написал. Женская психология. Чем больше отрицаешь, тем она больше думает именно так. Но времени сомневаться нет.

В этом доме находиться не смогу и тем более не смогу тут работать. Придется напроситься пожить, само собой не бесплатно, у старого школьного приятеля. Он укатил в Москву, но навещает родителей время от времени, поэтому оставил квартиру. Пока его нет, квартира простаивает. Следовательно, почему бы не сдать ее по старой дружбе за символическую плату.

— Да не выдумывай, какие деньги! — Дима усмехается в микрофон. — Я только попрошу глянуть сантехнику. Очень спешил в прошлый раз, когда уезжал.

— Понятно, не вопрос.

— Сделаю для тебя дубликат ключа. Единственное, придется подождать, пока курьер подъедет. У тебя есть, где перекантоваться?

— Разберусь, не парься.

Получается, ночевать придется здесь. И надеяться при этом на то, что до этого времени меня не обнаружат новые знакомые.

***

Забегаю в дом и проскакиваю комнату деда. Прохожу к своей комнате, где жил до аспирантуры. Да, это будет непросто.

Быстро включаю свет. Кровать застелена в тот день, когда деда забирали в морг. Помню, что эта операция заняла у меня тогда около получаса. Приземляюсь на покрывало. Сумку ставлю туда же. Спать вряд ли смогу. Лучше посижу тут и все. Однако еще около полудня. Ждать, возможно, больше суток придется.

Осматриваю комнату. За все эти безумные годы беготни ничего здесь не трогал. Это остатки жизни целеустремленного молодого человека, который решил всегда смотреть только вперед и не останавливаться на достигнутом, преодолевая преграды, словно орешки щелкая. Да уж, тоже умник нашелся.

Мотивирующие фразы на стене на русском и английском, постеры, несколько картин, на полках много книг, кассет и дисков. На столе также наложены книги, между которыми как фонарь высовывается лампа с зеленым абажуром. Это все балласт. Нет, при грамотном использовании с поправкой на реальность, все нормально. Но если переусердствовать, можно сбиться с пути и заплутать в вымышленном мире иллюзий. Убедился на опыте.

Замечаю на столе стопку пособий вроде «Как решить все свои проблемы за неделю». Заплутал. Свернул не туда. Что еще можно сказать. Запудрил себе мозги всякими глупостями.

Встаю и беру книги в охапку. Проскакиваю комнату деда и выхожу во внутренний дворик за домом. Прохожу мимо старой яблони, которая здесь находилась еще до моего рождения и которая в этом году как-то сникла. Иду дальше к пустующему старому сараю. Дорожка пролегает мимо двух небольших парничков. Еще в прошлом году выращивал тут огурцы. Дед их очень любил.

Подхожу к сараю и неуклюже одной рукой распахиваю старую дверь. Быстро забегаю внутрь и бросаю поклажу в угол рядом с остатками кафельной плитки и мешком цемента.

Возвращаюсь в комнату и скольжу взглядом по полкам. Замечаю томик Мераба Константиновича Мамардашвили, смотрю дальше по титулам и беру в руки «Послезавтра» Аллана Фолсома. Пролистываю. Нет, что-то все-таки придется оставить.

Сношу в сарай все, что отсеиваю из своей комнаты. Со временем вынесу на мусорку, а сейчас просто уберу с глаз долой.

***

Основное убрано, иду в комнату. Больше оправдывать себя нечем. Надо возвращаться к рутине. Но почему–то так тоскливо. Усаживаюсь на кровать, достаю из сумки энергетический батончик, купленный в аэропорту. Медленно жую и думаю, что возвращаться в город не стоило. Потому что на автомате перешел в режим «нечего терять». Начинаю уже думать, что вряд ли Настя захочет долго развивать отношения. Отгоняю прочь эти мысли.

Прислоняюсь к стене, сложив руки под мышками, как делал последние годы, пока приходилось ждать по разным причинам в зависимости от обстоятельств. Начинаю дремать.

Просыпаюсь от звонка Насти. Она загружена и вечером будет уставшая. Да, конечно, все понимаю. Да, я тоже очень скучаю. Да, утром обязательно созвонимся чуть свет. Отключаюсь и скоро начинаю дремать снова.

Вижу опять все тот же лес. Но общая картина меняется. Вокруг здания со всех сторон собираются какие–то люди в странных нарядах. Какие–то средневековые рыцари, представители иных народностей и культур в традиционных облачениях. Я сижу на земле, но моментально вскакиваю, потому что увяз в гигантском муравейнике. И муравьи размером с ладонь не сильно рады этому факту. Сверху слышен звук вертолета. Пытаюсь поднять голову, и в этот момент передо мной падает веревочная лестница.

Гул становится невыносимым.

Глава 8

Слышу настойчивый сигнал, и он меня начинает напрягать. Резко вскакиваю, вспоминая, что жду нескольких звонков. Шея затекла. Растираю ее ладонью и смотрю рядом с собой на кровать, туда, где лежит телефон. На экране незнакомый номер, наверняка курьер.

Выбегаю из комнаты и на ходу протираю глаза, жмурясь от солнечных лучей, пробивающихся через тюлевые шторки в коридоре. Быстро осматриваю себя в зеркало. Вид немного помятый, но уверенный. Открываю дверь и выхожу наружу. Разбираюсь с курьером и, возвращаясь в дом, на ходу вскрываю упаковку.

Уже держа ключи в руках, набираю Диму. Говорим с ним пару минут, пока закидываю самое нужное в сумку и выхожу из дома. Когда уже проворачиваю ключ в замке, слышу сигнал параллельного звонка. Видимо от Насти. Завершаю разговор с Димой и на автомате собираюсь перезванивать. Вижу в пропущенных незнакомый номер. Набираю Настю, но она не отвечает.

Начинаю переживать.

Наскоро вызываю такси.

***

Минут через пятнадцать уже подъезжаю к месту назначения.

Взбегаю по знакомым с детства ступеням, и вот на втором этаже та самая квартира. Мы с Димой в детстве часто играли с его дедушкой в интеллектуальные настольные игры. А потом делали тут капремонт уже в позднейшие годы.

Сходу заглядываю на кухню. Зная основательность Димы, предполагаю, что холодильник отключен. Так и есть. Бегу в магазин, расположенный в этом же здании. По возвращении загружаю продукты и делаю символическую уборку в кухне, чтобы нормально пообедать.

Вспоминаю, что с Настей так и не созвонились. Она сейчас наверняка завалена работой. Но если не поддерживать отношения, то что с ними будет. Это мне прекрасно известно.

Достаю из кармана телефон. Пишу, что остановится у Димы в квартире. От Насти приходит сообщение, что пока занята, и предлагает созвон попозже. Разумно. Тем более, мне надо рукопись завершать.

Но сначала необходимо приготовить нормальный обед. Постоянно готовил деду и набил руку. У нас в роду мужчины часто и много готовили, был даже один известный повар. В последнее время расслабился, все на скорую руку и полуфабрикаты. Но сегодня в меню борщ на курином бульоне и куриная грудка «по-французски».

Делаю громче сигнал уведомления на телефоне, чтобы от Насти весточку не пропустить. Других сообщений не жду. Все, с кем контактирую по работе, знают, что просил не беспокоить.

В течении полутора часа кручусь волчком по маленькой кухне, но зато уже все на подходе.

Раздается музыкальный сигнал входной двери, который Дима решил поставить для разнообразия. Странно. Кто это может быть? Выключаю плиту, потому что все уже готово. Бегу в прихожую. Сигнал идет повторно и настойчиво. На ходу смотрю в направлении дверного глазка, но почему–то просто отпираю замок.

Отворяю дверь и вижу на лестничной площадке троих крепких молодых парней и мужчину постарше. Двое в рубашках с коротким рукавом разного кроя и цвета и в джинсах. Одного из них вспомнил. Он препроводил Виктора в машину месяц назад. Еще один парень в шортах, футболке и сланцах. А впереди всей группы седовласый гладко выбритый мужчина примерно за шестьдесят в дорогом костюме. На безымянном пальце правой руки сходу замечаю поблескивающий перстень–печатку. На мизинце той же руки очевидно не хватает одной фаланги. От всей группы исходит мощная волна туалетной воды в стилистике «мачо», которая устраивает газовую атаку на мои дыхательные пути.

— Здравствуй Ваня, — спокойный тоном начинает седовласый, — приличные люди должны представляться друг другу, верно? Меня зовут Анатолий Николаевич Скоков. Я тот, у кого ты украл деньги и кое–что еще. Можно нам войти?

Не сразу соображаю, что ответить.

— Я настаиваю, — Скоков кивает парню в шортах и тот как–то буднично дергает рукой в направлении моего лица.

Это последнее, что я помню перед тем, как отключиться.

***

Открываю глаза и чувствую, что сижу на стуле и руки прихвачены позади спинки. Передо мной предстает мило улыбающийся Скоков. Вспомнил его по телевизионной картинке в формате «вооружен и опасен». В 90–е его звали «Толя заскок» за сумасшедший нрав и безбашенность. И при всем этом на него никогда ничего не могли найти. Дошло до того, что он попал на телевизионное ток–шоу. Тогда все смотрели телевизор. Потому прекрасно помню, как присутствовавший в студии чиновник демонстративно вышел. Скоков с ухмылкой заявил, что тот очевидно не умеет признавать поражение. Его так ни на чем и не взяли. Хотя все прекрасно знали, что лучше с ним не связываться, и стали обходить стороной. Это сильно осложнило жизнь самому Скокову. С ним почти никто не хотел вести дела. Потому он спешно переквалифицировался в приличного бизнесмена и мецената. И вскоре о прошлом перестали говорить вовсе. Но и о самом Скокове новостей почти не появлялось. Единственное, о чем писали все медиа, это о гибели его единственной дочери. Но сообщение быстро затерялось в информационном шуме.

— Я обычно сам не занимаюсь такими мелочами, — ясное дело, он рулит бизнесами через своих людей, — но решил посмотреть на человека, который меня так прокинул впервые за… лет наверное двадцать пять.

Вижу вокруг разбросанные вещи Димы и разломанную мебель.

— Это не моя квартира, — произношу со странным спокойствием для человека, общающегося с одним из самых опасных головорезов в истории.

— Мне это известно, — так же спокойно отвечает Скоков. — Мы как–то пересекались с твоим знакомым Дмитрием Захариным. Он же у нас звезда. Ученый, книжек куча, на ТВ выступает. Странно, что у тебя такие люди в друзьях. Виктор, когда мы его хорошо попросили, все о тебе рассказал. С его слов ты классический неудачник и размазня. Или тебе есть что возразить?

Ухмыляюсь с тем же странным спокойствием.

— А я то думал он человек хороший.

У Скокова вырывается смешок.

— И просто так перевел тебе столько денег!

— Нет, я вовсе не идиот.

— Ну, разумеется, ты прекрасно провел время во Французской Полинезии на мои деньги.

— Я верну все до копейки после продажи недвижимости.

— Да не запаривайся, — машет рукой один из парней, тот, который забирал Виктора, — мы сами ее продадим.

Скоков смотрит на него неодобрительно. И тот мгновенно замолкает.

— Объясняю популярно как для полного кретина. Мне нужны мои деньги плюс компенсация за моральный ущерб. Мне было все это очень неприятно, — его лицо мгновенно искажается словно от только что произошедшего конфуза, — Не знаю, что наплел тебе Виктор. Но на нашей с ним деловой встрече произошло недопонимание с его стороны по поводу серьезности моих намерений. Он предлагал мне кое-что, что наверное отдал тебе. Причем я допускаю, что он мог сделать это, не сообщая о том, что передает.

Вспоминаю бейсболку с лого фирмы Виктора. Носил ее на отдыхе. Потом Настя попросила на память и я, разумеется, не смог отказать.

— Итак, — подводит итог Скоков.– Мне нужно пять миллионов и вернуть мне мою собственность. Насчет денег можешь не переживать. Мы продадим твой дом за гораздо большие деньги. Так что можно сказать, что мы в расчете. Но со второй частью все сложнее. И эта вещь нужна мне гораздо больше. Так что лучше бы тебе просто мне ее вернуть, и тогда у тебя возможно даже появится шанс выйти из этих обстоятельств живым. Хотя, обещать ничего не могу.

— Даже не думайте, — начинаю говорить спокойно, выбирая слова, — что я отдам вам дом моего деда, в котором он провел последние годы своей жизни. Я не кретин и вовсе не герой. И умирать не хочу. Но если у вас была мысль провернуть все так, то можете сразу пускать мне пулю в голову. Уверен, что есть другие варианты, и я верну вам все до копейки. Насчет этой вашей собственности, я знал Виктора пять минут. С какой стати ему что–то мне такое важное отдавать. Наверняка он это надежно спрятал.

— Конечно, спрятал.

Скоков вздыхает и смотрит в пол. Потом степенно переводит взгляд на меня.

— Виктор, похоже, все–таки ошибся. И это, молодой человек, — он поднимает указательный палец и печатка на соседнем поблескивает в лучах солнца, проходящих через расшторенное окно, — комплимент, которого от меня удостаивались немногие. Характер у тебя все же есть. Но для нас это означает только то, что все будет немного сложнее и дольше.

Он глубоко вздыхает и делает жест рукой парню в шортах. Тот резво срывается с места и подбегает из дверного проема, прислонившись к которому стоял все это время.

— Нужно все сделать профессионально, аккуратно и надежно, — на последнем слове Скоков делает упор. — Сделай фото его паспорта и его самого. Перешли Сане. Пусть человек работает.

Парень кивает, исподлобья глядя на босса.

— Вот и молодец. А мы пока, — Скоков поворачивается ко мне, — навестим Настеньку.

У меня внутри все сжимается.

— Да не волнуйся ты так. Она мне как дочь, — у меня внутри все сжимается еще больше.– У нас с ней долгая история, которую ты, конечно, знать не можешь. Я сам просил ее никому не говорить. Когда она закладывала фундамент своего агентства, я оказывал ей протекцию, предоставлял беспроцентные ссуды. Знаю, каково это с нуля подниматься. По сути, первым ее проектом стала пиар-компанию для одной из моих корпораций. Несмотря на то, что она стала бы прекрасным рычагом в нашем случае, этого не будет. Так что здесь тебе повезло. Но, думаю, она сможет посодействовать в решении наших вопросов.

Мой телефон, лежащий на столе, который остался цел в отличие от прочих предметов интерьера, издает звуки джазовой композиции, выбранной Настей для ее номера.

— Да она и сама нас нашла, — улыбается Скоков и оборачивается к парню в шортах. — Останься с ним, чтобы без фокусов.

Не успевает парень кивнуть в ответ на указание босса, как в дверном проеме прихожей появляется Настя.

***

Настя выглядит иначе, чем на курорте: туфли на высоком каблуке, строгий деловой костюм, волосы аккуратно собраны в пучок. Тщательно подобранный выразительный макияж подчеркивает и без того правильные черты лица.

— Надо же, эти хрущевки все примерно стандартной планировки, — Настя спокойно и внимательно осматривает помещение, в котором все собрались.

Две двери ведут в небольшие комнаты. В одной личный кабинет Димы. По крайней мере, так дела обстояли до всего этого. Вторую мой друг использовал как кладовку. И еще одна дверь, напротив которой стоит Настя, ведет в кухню.

— И я рад тебя видеть, моя дорогая, — лаконично с ухмылкой реагирует Скоков.

— Извини, что не ответил на звонок, — я решил вмешаться в разговор, даже понимая, что Скоков может психануть, — Как видишь, возникли обстоятельства.

— Да, — задумчиво отвечает Настя и обращается к Скокову. — Освободи ему руки, не занимайся ерундой. Ты и сам прекрасно понимаешь, что он никуда не денется. И нам нужно поговорить. Почему бы не в кухне. Насколько еще помню, кухня там.

Настя вопросительно указывает на дверь напротив. Я киваю.

— Запах приятный, — констатирует она с улыбкой.

— Лучше бы он учился не готовить, а деньги зарабатывать, — реагирует Скоков, правда не резко, а лишь немного язвительно.

На его лице появляется ехидная улыбка.

— С чего вдруг твое мнение здесь важно? — сразу отвечает Настя с оттенком раздражения.

— С того, что тебе же нужно мое благословение?

— Вовсе нет, — обрубает она и уверенно направляется в кухню. — Я тебя жду.

Скоков корчит недовольную гримасу и нехотя идет следом. Проходя мимо меня, он кивает парню, который забирал Виктора из больницы. Тот заходит ко мне за спину и срезает пластиковые браслеты. Растягиваюсь на стуле, потирая затекшие руки, и наблюдаю, как Настя закрывает дверь кухни за Скоковым. На краткий миг она смотрит на меня и аккуратно зажмуривает правый глаз. Не просто подмигивает. Она все делает грациозно. Может, конечно, меня немного на ней переклинило. Но не мог же я настолько потерять объективность?

И куда подевалась та застенчивая девочка, которая боялась читать кому–то свои стихи? Долгий путь. И мы сошлись именно в той точке, в которой нужно. Если бы подружились в детстве, то уже могли десять раз разбежаться. Да, дед правильно говорил, что глаз человека не может заглянуть за горизонт.

Время от времени из–за закрытой двери раздаются слова, произнесенные на повышенных тонах. В основном это Скоков. Следующие затем фразы Насти его явно останавливают. Просто удивительно, какое влияние она на него оказывает.

Парни Скокова ждут спокойно. Один пялится в телефон, время от времени посматривая на меня. Тот, который в шортах, вышел на балкон и смотрит по сторонам. И еще один стоит возле развороченного книжного стеллажа и по очереди просматривает разные книги.

— Нашел что-нибудь? — спрашивает парень с телефоном, не отрывая взгляд от экрана.

— Да нет. Наверное, здесь ничего. Мы даже толком не знаем что искать, — поворачивает голову в моем направлении. — У него бы спросить.

— Спросим, — второй парень отрывается от телефона и тоже смотрит на меня.

— Можете и дальше идти по ложному пути, — стараюсь невозмутимо парировать я, — но он вас никуда не приведет.

Парень с телефоном ухмыляется и опять обращает взгляд на экран. Второй возвращается к разбору.

Дверь кухни внезапно отворяется, и Скоков появляется в проеме с каменным лицом.

— Мы уходим, — он говорит прежним спокойным тоном.

Парни сразу направляются к нему, а тот, который стоял на балконе, уже зашел и делает то же самое. Скоков явно научился контролировать свои эмоции. Но его люди знают, что шутить с ним не стоит, потому что за его спокойствием вполне может скрываться ярость.

— Рома, останься с нашим новым другом, — Скоков обращается к парню в шортах и на его лице проскакивает ухмылка. — Нам нужно кое-что разрулить, и, если все срастется, можешь отпускать его. В этом случае он нам будет без надобности. Я тебе позвоню.

Рома только кивает. Наверное, это в нем Скокову и нравится — исполнительность и немногословность.

— Паша, хватит копаться в этих книгах, — Скоков возвращается в знакомое уверенное и спокойное состояние. — Сергей, подгони машину.

Сергей отправляет телефон в карман джинсов и резво направляется в прихожую. Вскоре входная дверь хлопает. Скоков делает жест вроде реверанса, пропуская вперед Настю. Она выходит из кухни и невозмутимо направляется к прихожей. Скоков следует за ней.

Паша выходит последним. А Рома идет за ними, очевидно, чтобы запереть дверь. В прихожей слышны негромкие переговоры Ромы и Паши. Следом за этим доносится звук запираемой двери и шаги Ромы обратно.

— Не вздумай ничего выкинуть, — приветствует меня новый знакомый.

— Не переживай. У тебя неплохо поставлен удар. Напрашиваться не буду.

Рома ухмыляется и указывает на кабинет Димы.

— Побудешь там. Так мне будет проще.

— Ладно. Мне бы что–то перехватить. У тебя ведь нет задачи меня убрать, по крайней мере, пока. Там на кухне есть еда. Может, туда заскочим?

— Уговорил. Что там у тебя есть?

Рома общается спокойно и по-деловому. Начинаю понимать, что исполнительность и немногословность далеко не единственные критерии, по которым его выделил Скоков.

Быстро уминаем приготовленное ранее, стоя на кухне. Борщ остыл, но это оказалось не важно. Потом Рома проводит меня в кабинет, возвращает с ухмылкой мои документы и закрывает дверь. По пути прошу взять несколько книг. Он не возражает после того как пролистываю их перед ним.

Усаживаюсь в удобное кресло «для раздумий» как его называет Дима. Оно, правда, лежало перевернутым, но поднять его не сложно. Держу в руке книги, и в голову как всегда в самый необычный момент приходит идея. Главный герой бросает все в родной стране. Да он и без того все потерял. Он приезжает в Тоскану, которую выбрал потому, что в квартире родителей все время рассматривал картинки итальянских городов, изображенные на фотообоях. Они как–то дружно всей семьей клеили эти обои до утра, когда он только окончил первый курс университета. Он помнит, как в то утро на восходе солнце, проникая через занавески, отпечатывалось на картинках и он видел не просто иллюстрации, а почти живые залитые ярким светом равнины и городские пейзажи. И когда заходил к родителям, всегда ими любовался. Мама мечтала там побывать, но так и не смогла. В Италии он поселяется в старом здании. Странника приютила девушка, которая, как и он недавно, потеряла родителей. Это здание очень напоминает один из рисунков на маминых обоях. Потом закручивается детективная история с участием сицилийской мафии. В голове возникает титул «Прибежище скитальца». Явно рабочее название. Надо на этом пока остановиться. Мне ведь еще предыдущую рукопись завершать. Добраться бы до телефона.

Собираюсь погрузиться в чтение. Но слышу мелодию звонка у входа в квартиру. Потом шаги Ромы по паркету к прихожей и звук открываемой двери. Потом звуки борьбы. Сердце начинает колотиться. Неужели это какие–то разборки прямо здесь? Только не хватало под рикошет попасть.

Подбегаю к окну и открываю его. Слышу все те же звуки борьбы. Но к этому добавляется иное. Мне приходилось рубить размороженное мясо из морозилки. Это напоминает один в один. И глухие возгласы напоследок. Точно разборка.

Дергаю окно и распахиваю его настежь. Выбираюсь на карниз и смотрю вниз. Второй этаж. В детстве и юности не сказал бы, что это высота. Зрелость многое меняет.

Слышу звук открываемой двери кабинета.

В комнату плавно заходят четверо коренастых мужчины азиатской внешности и один явно европейской. Вся группа с окровавленными мачете в руках. Узнаю парня, которого вырубил в той мастерской на курорте. У него нос залеплен пластырем. И он идет позади, очевидно, лидера группы. У лидера нет тату на шее в отличие от других. Он тот самый европеец. У него светлые коротко стриженые волосы и голубые глаза. Все одеты в футболки и джинсы, а этот в рабочем комбинезоне. Быстро пошарив глазами по комнате, все резко переводят взгляд на открытое окно и, естественно, на меня, стоящего на карнизе и держащегося за подоконник.

Главный делает шаг вперед. Он ступает уверенно. Вытягивает окровавленное мачете в моем направлении.

— Где она? — произносит с небольшим на удивление акцентом.

Тут я понимаю, что о возрасте в данном случае можно и забыть на время. А также понимаю, что просто обязан отвести от Насти удар.

— Вы никогда ее не найдете, — стараюсь говорить спокойно и уверенно. — Я ничего вам не скажу.

В голове виртуально пролистываются страницы советской детской книги, в которой рассказывалось об обучении прыжкам с парашютом. Почему–то явственно представляю это сейчас. Проскакивает шальная мысль, что парашют ведь всего лишь и нужен, чтобы замедлить падение.

Поворачиваюсь к двору и сигаю с карниза второго этажа.

Глава 9

Последние годы, несмотря на непростые семейные обстоятельства, старался не терять форму. Дедова школа. Он зарядку делал, пока мог стоять на ногах до самых преклонных лет. И все же бегать получалось не всегда. Это вызывало угрызения совести и сожаления. Но ничто из этого не сравниться с тем, как ругаю себя за лень сейчас, когда уношу ноги об банды каких–то повернутых азиатов с мачете.

Приземлился вроде нормально. Большей проблемой стало быстренько подняться и бежать. Но при виде их главаря, высунувшегося из окна, сходу обнаружил столь необходимые импульс и ускорение.

Забегаю за угол дома и оборачиваюсь. Вижу всю компанию, вытекающую ручейком из подъезда. Они прыгать не стали и это хорошо, потому что на то и был расчет. Мне нужен этот отрыв, учитывая разницу в физической форме. Понесся как пришпоренный.

В горячке в голову часто лезет всякая муть. Например, пришла мысль о том, что да, правда, что в экстремальных обстоятельствах задействуются все ресурсы организма. Также подумал, что квартира Димы будет стоять незакрытой. Вспомнил Рому почему–то. Он же меня вырубил. Но все же стало его жаль. И посреди этого горячечного потока сознания, пока несусь, огибая хрущевку за хрущевкой, в голове крутится мысль, что нужно путать след. Конечно, я же просто мастер конспирации.

Вспоминаю, что документы со мной и среди них банковская пластиковая карта. Поэтому сходу выруливаю на тротуар и, увидев боковым зрением подходящий автобус, залетаю на остановку.

Итак, я в автобусе. Двери закрываются. Плюхаюсь на сиденье и с облегчением выдыхаю. Но через какое-то время замечаю идущий в соседнем ряду транспорта седан и знакомое лицо с заклеенным носом. Тот «мастер» с курорта смотрит прямо на меня стеклянными глазами. Я вскакиваю с сиденья и направляюсь ближе к водителю. Обычно так не делаю, но прошу одного парня «набрать номер друга», потому что «телефон дома оставил». На удивление парень не рассказывает, что мне сделать со своей просьбой, а набирает номер и переключает на громкую связь.

Дима принимает звонок, но говорит, что занят. Прошу бросить все дела и встретить меня на выезде из города. И ничего, что он сейчас в Москве. И да, я все понимаю. Да, очень надо. Я ведь ни разу о таком его не просил. И да, понимаю, что это выглядит странно. Ну, хорошо, странно это не то слово. Скомкано завершаю разговор. Искренне благодарю парня. У него немного удивленное лицо, но он кивает. Хороший парень. Удачи ему. Пусть с ним такого никогда не случается.

Быстро выхожу на остановке и пересаживаюсь в следующий автобус. Мое преимущество в том, что они здесь чужаки и ничего не знают. Вижу, что мой автобус поворачивает к автовокзалу. Тот, из которого вышел, идет прежним маршрутом. Автомобиль с преследователями поотстал. Но как они смогли выйти на след Насти в незнакомой им стране? На этот вопрос не нахожу ответа. Тем временем начинаю отдаляться и вскоре теряю из виду эту компанию. Но мы с ними наверняка еще встретимся.

Спустя минут пять подъезжаю к автовокзалу. Помню, как в детстве отсюда уезжал в июне и возвращался уже ближе к концу августа.

Мне срочно нужен телефон.

***

Посещаю расположенный прямо в здании вокзала офис «Роллер-телеком». Выхожу с бюджетным смартфоном и россыпью проигнорированных маркетинговых приемов в голове. Набираю Диму и подтверждаю встречу. Говорит, что выехал. Хорошо, что он пока не знает про квартиру. Скорее всего, в этом случае не выехал бы. Но все по порядку, по одной проблеме за раз.

Захожу в здание и следую в зал ожидания, чтобы оставаться в людном месте. Подхожу к окошечку и беру билет на рейс до районного центра «Земляничная поляна». Когда в старшей школе стал слушать Битлов, вспоминал этот населенный пункт, а следующим летом, когда добирался туда, в наушниках стал звучать саундтрек.

Теперь звонок Насте. Она отвечает спокойным тоном. Потом голос теплеет, и слышу знакомый перестук каблуков.

— Ты где? — теперь тон встревоженный, видимо может говорить свободно. — Скоков вне себя. Это ты что ли разобрался с Ромой?

— О чем ты? Рома меня давеча одной левой вырубил. Это еще одни наши знакомые с островов. Ты была права насчет слежки. Найми частную охрану. Дело серьезное.

— За меня не волнуйся, — констатирует Настя. — Скоков приставил Пашу следить за мной. Он возле офиса как на дежурстве. Знаю, у тебя, наверное, много вопросов.

— Сейчас не до этого. Нужно сначала обеспечить твою безопасность.

— В двух словах, чтобы не было недосказанности, Скоков действительно очень поддерживал меня на ранних стадиях. Он сейчас не просто сменил имидж, Ваня, он просто другой. Он всю семью потерял. Потому считает своих ребят вроде как сыновьями, а меня кем-то вроде приемной дочери. Скоков сейчас антрепренер и меценат в очень крупных масштабах. Да, он сохранил повадки девяностых, когда речь заходит о выживании. Но тут мы попробуем порешать. Главное избавиться от этой новой проблемы.

— А что вы решали со Скоковым? Ты поняла насчет бейсболки, да?

— Конечно, но это тупик. В ней или на ней ничего не нашли.

— А о чем вообще речь?

— Виктор предлагал купить видео, компрометирующее Скокова. Предположительно оно на старой кассете. Речь о 90–х, напоминаю. И лежит пленка замурованной в стену где–то в одном из построенных компанией Виктора зданий. А это затрудняет поиск, как ты понимаешь. Виктор предлагал что–то вроде карты, чтобы найти запись.

— А он разве не мог ее оцифровать?

— Да мог наверное. Но Скоков то олдскульный. Сергей, его технарь, не мог ему об этом не сказать. Но он упрямо ищет пленку. В чем смог убедить его Сергей, так это искать также флэшку и карту памяти.

— Ты сегодня выглядела потрясно, — в один момент вылетает фраза.

Улавливаю в динамик телефона, как Настя едва слышно усмехается той самой кокетливой женской усмешкой, когда даме вроде и приятно слышать комплимент, но вроде и неловко в текущих обстоятельствах. Потом следует глубокий вздох.

— Я так волновалась за тебя. Так только за маму волнуюсь.

— Ну, они, по сути, гонятся не за мной. Я для них просто зацепка. Дай мне поговорить с Пашей.

Настя на мгновение замолкает, будто размышляет. Уже уловил эту ее особенность.

— Ты должен знать, что он один из моих бывших.

— Видимо, он тебя со Скоковым и познакомил, — быстро выпаливаю в ответ, стараясь отрешиться от услышанного, хотя это и резануло по уху аж до затылка, да так что в голове помутнело.

— Не совсем. Мы с коллегой продвигали одного музыканта, работающего в классическом стиле. И после одного из мероприятий какой–то парень стал ко мне агрессивно подкатывать. Он собирался меня ударить. Но Скоков схватил его за руку и отчитал так, что тот больше мне никогда на глаза не попадался. Они с Пашей там оба присутствовали тогда, — она делает небольшую паузу, видимо пытаясь сформулировать. — Но Паша уже очень давно женат, трое детей. И все такое.

— Не переживай. Это не проблема.

— А так и не скажешь. Как–то сухо ты отвечаешь.

Уже успел подзабыть за давностью развода, насколько в разговорах с женщиной важны эмоциональные нюансы и подтекст.

— Уверен, мы со всем справимся, — говорю максимально бодрым и уверенным тоном, стараясь улыбаться, потому что это заметно влияет на интонацию.

— Хорошо. Сейчас скину номер Паши.

Отсоединяюсь и смотрю на телефон. Очень хочется расколотить его об асфальт. Но голос из динамика, рядом с которым нахожусь, объявляет о начале посадки на автобус. Такое ощущение, что голос дикторши нисколько не изменился за 20 лет. Ладно, поехали в «Земляничную поляну».

***

В окно автобуса привык с детства не просто смотреть, а всматриваться в пейзажи вдали. Меня в транспорте часто мутило, и как–то один водитель посоветовал такой прием. Я стал смотреть вдаль, и мне открылись живописные картины.

Сейчас тоже смотрю в окна, правда, немного по другой причине. Вдоль обочины трассы идут бескрайние поля, местами засеянные зерновыми, а местами поросшие деревцами. Пассажиров почти нет, и потому выбрал место в конце салона рядом с выходом.

— Кто это? — Паша не сразу отвечает, тон спокойный.

— Тот, кого вы удерживали в заложниках.

— Если это ты уложил Рому, то я отключаюсь.

— Я похож на Рэмбо? У вас проблема посерьезнее. Я это говорю потому, что видимо твоему боссу не плевать на Настю.

— Мне тоже не плевать на Настю.

— Немного в курсе.

— И кто там похозяйничал в квартире?

— Ну, сначала вы, конечно. Мне теперь со своим другом придется всю жизнь рассчитываться. А потом прибежали одни повернутые. Там на отдыхе Насте пытались сделать какое-то тату на предплечье, где она его свела. Ее при этом зачем–то накачали. Потом тот парень просто испарился. Теперь их пятеро. У них мачете. Конечно, бегать с тесаками в руках они не будут. Но вполне возможно, что они под чем–то. Тот парень тогда точно был. Не понимаю, как они на нас вышли здесь. Но их одержимость Настей напоминает какую-то секту. Они, скорее всего, не остановятся.

— Наверняка, — подводит итог Паша. — Все ясно. За Настей мы присмотрим. А ты не высовывайся, если жизнь дорога. Все, отбой.

Отключаюсь и продолжаю смотреть на мелькающие то и дело вдоль дороги деревца. На всякий случай осматриваюсь по сторонам. И тут в поле зрения попадает точка на горизонте. Она увеличивается. Становятся отчетливо видны очертания машины. Да ладно, мне уже начинает мерещиться всякое. Под мысли об этом начинаю дремать.

Поначалу сознание заполняют абстрактные образы вроде Скокова с бензопилой, раскачивающего ею как гитарой на сцене в такт музыке. Но потом снова появляется то поле, и лес, и здание. Вокруг ползают и летают зловещие тени, которые частично начинают застилать свет. Эти тени сплетаются на возвышении, где какие–то разряженные люди к чему–то готовятся.

Вскакиваю в холодном поту и едва не слетаю с сиденья. «Она им нужна для какого–то повернутого ритуала», — надеюсь, что не сказал это вслух. Сижу и озираюсь по сторонам. Пустой салон. Гул двигателя. Запах старых кожаных сидений. В глаза бьет яркий солнечный свет. Смотрю на небо и замечаю, что за время поездки появились небольшие тучи. Поворачиваю голову и вижу в окне, что рядом с сопоставимой скоростью ползет седан, а из бокового окна на меня поглядывает старый знакомый, с которым лучше бы никогда не встречаться.

***

Автобус подъезжает к поселку городского типа «Земляничная поляна». Транспорт проходящий и пойдет дальше. Замечаю электрокар Димы и его самого, прислонившегося к капоту и хлебающего кофе из пластикового стаканчика. Помню, мама говорила: «Димка тебя никогда не обманет, не предаст. Он хороший, честный парень. Дружи с ним». Через месяц ее не стало. Но с Димой я и правда дружил всю старшую школу. Если бы мама видела его сейчас, глазам бы не поверила. В школе он был ничем не примечательным подростком. Ростом остался таким же. Зато неплохо поработал над своим телосложением. Еще бы, он гордится тренажерным залом, который устроил в подмосковном особняке.

Такое ощущение, что Дима в дорогом летнем костюме приехал прямо со съемок шоу на 38–м канале, в котором он регулярно участвует в качестве эксперта. Просто шикарно. Мы с ним сто лет не пересекались. Люди Скокова разгромили его квартиру, о чем сказать ему пока не могу. Потом там постарались эти повернутые. А сейчас мне нужно одолжить у него машину. И как мне с ним договориться, когда эти фанатики прямо здесь? Затолкать в автобус, а самому поехать? Объяснять все детали нет времени. Единственный вариант, попросить его немного меня подвезти. Притом, что он и так бросил все дела, сорвался и приехал сюда непонятно зачем и почему. Смотрю на то, как Дима мирно прихлебывает из стаканчика, и у меня вырывается нервный смешок.

Ладно, действовать нужно быстро. Вряд ли они станут размахивать мачете направо и налево. Они так привлекут слишком много внимания.

— Подъезжаю, — коротко приветствую Диму по телефону, — но нужно, чтобы ты подошел к автобусу.

— А как насчет красной ковровой дорожки?

— Это не нужно. Просто запри машину и подходи.

— Спасибо за подробную инструкцию. Что-нибудь еще?

Он уже психует. Надеюсь, что удастся побыстрее все решить.

Автобус плавно подходит к станции и разворачивается на площадке, готовясь ехать дальше, когда пассажиры выйдут. Меня начинает трясти от нервов. Двери открываются и несколько человек выходят. В автобусе не остается никого, кроме меня, потому что водитель тоже выходит и направляется к зданию вокзала.

Дима отделяется от машины и неторопливой размеренной походкой направляется ко мне. Те парни выходят из своего транспорта. Припарковались чуть поодаль. Они в незнакомой местности и осторожничают.

— Очень рад тебя видеть, — Дима с серьезным видом заходит в салон. — Может, наконец, объяснишь всю эту таинственность?

В общих чертах, сглаживая углы и замалчивая особенно шокирующие детали, обрисовываю ситуацию. Краем глаза замечаю, как те парни разбивают стекло в машине Димы и открывают дверцу. Приехали. Дима это тоже видит и застывает на некоторое время. Потом собирается к выходу. Я останавливаю его и отталкиваю так, что он плюхается на ближайшее сидение. «Это опасные люди, — по возможности тихо говорю ему. — Не тупи».

Срываюсь с места и подбегаю к кабине водителя. Тот уже вернулся в салон и как раз закрывает входную дверь. Признаюсь, у меня проскакивала даже шальная мысль вдвоем укатить на этом автобусе. Но теперь объясняю на нормальном таком языке, что мы едем дальше, на ходу сую деньги и прошу побыстрее отправляться. Хорошо, что не забыл снять немного налички на автовокзале.

Автобус неторопливо отъезжает от станции. Побледневший Дима безучастно наблюдает за происходящим. Преследователи видят ситуацию, спокойно усаживаются в новую машину и отправляются за нами. Следующая остановка — руины моего детства, или село «Верный путь».

Глава 10

По дороге описываю Диме ситуацию чуть более детально. Про квартиру тоже приходится упомянуть. Дима все это время не говорит ни слова. Только смотрит, как рядом с нами движется спортивный электрокар. Спустя полчаса пути машина вдруг начала замедляться. «Закончился заряд, — почти шепчет Дима. — Они же ее просто бросят, мою малышку». Значит они поотстанут. Хорошо.

Дима смотрит на меня стеклянным взглядом во время образовавшейся в этот момент паузы. Я понимаю, что зря замолчал и тут же продолжаю говорить.

— С квартирой все поправлю. Будет как новенькая, — говорю без остановки после того, как история в общих чертах рассказана. — Просто это займет чуть больше времени, чем простой ремонт сантехники.

— Ладно, — Дима бессмысленно смотрит на меня. — У меня вечером важная лекция. А завтра эфир. Я не думал, что придется жить в бегах какое-то время. Не успел подготовиться.

Пока мы ехали, тучи сгустились. На стеклах то и дело появляются капельки дождевой воды. Они сливаются в струйки. Постепенно эти ручейки разрастаются до потоков, когда дождь переходит в ливень.

Автобус подкатывает к остановке. Дверь открывается, и за ливневыми потоками проступают контуры окутанной сумерками знакомой местности. Дождь барабанит по крыше автобуса. Прошу у водителя какой-нибудь пакет, чтобы документы не намокли. «Я не ношу с собой документы», — экстравагантно отмахивается от моего вопроса Дима. Мы спешно выскакиваем в дождь, и потоки обдают со всех сторон как в душе. Разница в том, что в душе теплее. Августовский ливень еще не холодный, но уже и не июльский, который лишь немного охлаждает в жару.

Пробегаем через поле и на ходу заскакиваем в лесок. Укрываемся под раскидистым деревом. Дима усаживается на землю, уставившись в телефон, который очевидно не работает. Дождь все льет, потоки струятся по земле и стекают в низины тонкими ручейками. Посматриваю по сторонам. Никого не замечаю поблизости.

— Куда мы пойдем? И зачем? — Дима, похоже, расклеился.

— Ты же археолог. Разве ты не должен быть отважным путешественником и искателем приключений, который днями не меняет одежду и спит на земле?

— Лично я предпочитаю кроватку, — Дима смотрит на меня с явным недовольством.

— А ты представь, что светит яркое солнце.

— Что прости?

— Дед научил меня. Мы как–то так же попали под дождь, и он сказал: «Представь, что на небе сияет солнышко». Уже потом дед рассказывал, что когда на войне во время сильного ливня сидел в окопе, он представлял на небе солнце, а вместо земли гладь океана. А после того, как его комиссовали, дед сразу же подал заявление в институт, чтобы учиться на океанолога.

— Твой дед был сильным человеком, — констатирует Дима. — Но как же мне заявить об угоне моей малышки, если телефон накрылся?

Протягиваю свой девайс. Дима кивком благодарит, и уже собирается набрать номер. Раздается та самая мелодия, которую Настя выбрала, кажется, вечность тому назад. Заодно появляется ее фото.

— О, это же наша звездная одноклассница! Я отвечу, если не возражаешь, — не дожидаясь ответа от меня, Дима нажимает кнопку. — Настенька, привет. Это Дима Захарин.

На другом конце следует реакция, которая приводит его в замешательство. Протягивает мне телефон.