электронная
144
печатная A5
351
16+
Гексаграмма: Рыцарь-алхимик

Бесплатный фрагмент - Гексаграмма: Рыцарь-алхимик

Объем:
146 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0051-1797-7
электронная
от 144
печатная A5
от 351

Глава 1. Сделка

Никогда не следует отчаиваться, в какой бы тупик ни загнала тебя суровая реальность. Даже если тебя объявил своим врагом весь мир — в нём непременно отыщутся хотя бы несколько личностей, которые тоже враждуют если не со всеми, то со многими, или просто никогда не откажутся как следует насолить ближним своим. Таким образом, даже если ты вне закона, и неважно, кто, в каком количестве и зачем гонится за тобой — если уметь искать и быстро бегать, а также смекать, куда и когда лучше всего сунуть любопытный нос, а куда вообще не стоит лезть, даже на самом дне отыщется кто-то, способный приобрести твои услуги. Да, возможно, шиковать и жировать у тебя не получится, но и в полной нищете от голода в подворотне не помрёшь.

Вагрус Неи Лонг отлично знал все эти нехитрые истины обитателей изнанки любого цивилизованного общества. Он жил в том, что можно назвать швами или стежками — безобразные, хорошо спрятанные с глаз долой, но накрепко соединяющие разрозненные лоскуты ткани или прорехи в них. На нем лет с десяти живого места не было, но он не понимал, что такое тоска, отчаяние, уныние, безделье и скука. Он отлично знал, что сегодня абсолютно все обстоятельства играют на руку, а завтра не будет везти буквально ни в чём, и первое — не повод зазнаваться, а второе — опускать руки. Жизни нет дела до того, чтобы испытывать каждую мелкую сошку или издеваться над ними, несчастными убогими смертными, слишком много чести для них — думать, что настолько огромное и вечное обращает на них внимание, но она просто так устроена, хорошее и плохое сменяется в ней, подобно дню и ночи или временам года, а материальные вещи помогают ей, как плавники рыбе — плавать, а крылья птице — летать. Изменить это невозможно, от всего не убережёшься, вечно фартить не будет, но и на дне бесконечно прозябать не останешься, если умеешь вертеться, и хоть какая-то воля у тебя есть. Жизнь откажется от тебя, только если ты больше не трепыхаешься. И то не она — сам ты на себе крест поставишь. Широкими, издалека заметными мазками.

Поэтому Вагрус и петлял с утра пораньше по извилистым переулкам сырых, так и не оконченных за всё время, сколько он себя помнил, застроек на окраинах родного города, не обращая внимания на клубящийся здесь и там привычный уже серый химический туман, стараясь лишь не касаться этой пакости, зная, что тогда такой кашель скрутит, что, пока он придёт в себя — его точно догонят. В многочисленные лужи, неестественно жирные, масляно блестящие, Вагрус наступать тоже не хотел — он рисковал бы прилипнуть к ним, или от них разъест его обувь, а достать новую он, мягко говоря, не скоро сможет. Вагрус ничего не украл и никого не убил, по крайней мере, за последние несколько недель, но его всё равно преследовали — по праву сильных. Всегда, испокон веков, подняться чуть выше удавалось по чужим спинам. Трудов это стоило меньше, чем от и до работать самим, постепенно добывая и крышу над головой, и хлеб насущный, а совесть заткнётся, если ей кинуть корку покрупнее в зубы. Они тут себе не позволяли такой роскоши, как очень уж чуткая совесть, она, зараза такая, в тупик загонит, да и оставит. Пусть небожители переживают за неудачно подобранные слова и брошенные искоса взгляды, которые кто-то понял не так, как они желали — не избалованные богатым выбором обитатели низов и после многих откровенно неблаговидных поступков крепко и спокойно спят. Если раскаиваешься в содеянном, не имея ни реального достатка, ни влияния — значит, сибарит и неженка ты в душе.

Складские здания, гаражи для больших машин и недостроенные дома, похожие на развороченные, разбухшие от влаги, безобразные коробки невесть из-под чего или для чего, заросшие бурьяном рельсы, которые не видели поездов уже с пол столетия, наверно… Старый, никому не нужный, невесть почему до сих пор заселённый, хотя и агонизирующий, мир. Всегда облачное небо, всегда чёрная земля. Вагрус привык, конечно же, и его давно покинули детские фантазии о том, как было бы здорово, расцвети всё вокруг яркими пёстрыми красками вновь, как на картинках в книжках. Но… Это не означало, что ему вообще не было тошно и не тянуло хоть что-то исправить. Яму, где, если не пьёшь, не куришь и не стреляешь — уже сойдёшь за святого праведника. Могилу даже для тех, кто ещё дышит, насмешку над чаяниями предков. Место даже не завершили, а уже забросили, и только крысы, как обычные, так и двуногие, в одежде, с чужих плеч снятой, прямо ходящие и бесхвостые, заполонили всё, шныряют и ничего не боятся. Не правда ли, крыса очень похожа на человека? Она… И свинья ещё. Никакое другое животное не любит до такой степени купаться в грязи и рыться в отходах в поисках пропитания. Твари неразборчивые, всеядные, трусливые, готовые на всё, чтобы подставить кого-то другого, а самим протянуть хоть чуть-чуть подольше. И это уже не о крысах. Нет, Вагрус не ставил себя выше, ни в коем случае, не считал, что заслуживает лучшего.

Вдали, как старухи, которым на старости лет жизнь без трубки с ядрёным куревом не мила, дымили и чадили заводские трубы — дюжина, толстые, красные, будто ржавые, но Вагрус лазал туда в детстве и знал, что это их естественный цвет. С тех пор он и кашляет, как простуженный, только не излечиваясь всеми этими дурацкими круглыми таблетками, ни красными, ни белыми, ни зелёными, а больше здесь, в трущобах, никаких нет. Ещё и малыши с ними играют. Один притворяется больным, а другие его этой дрянью пичкают. Если не помер — значит, всё прошло удачно. И не спрячешь ведь, сопливые проныры от горшка два вершка ухитряются всюду найти. У Вагруса так младший брат был — и не стало. Только и запомнилось, что ныл вечно да находки из пустых районов, те, что поменьше, вроде пуговиц да напёрстков, клянчил. Вот же как бывает, а? Родился человек, рос, а тут оп — и тело одно, без дыхания, без разума, и то закопали. И хорошего про него толком ничего не скажешь, так как ничего не совершил. И зачем появлялся на свет? Вагрус, впрочем, не вполне глупым вышел у маменьки, а, значит, и отлично понимал — с ним самим дела ничуть не лучше обстоят. Такой же он, лишний и неприкаянный.

Болезнь ушла, но следы её, возможно, не изгладятся никогда. Вымерли целые кварталы, и такие, как Вагрус и как его преследователи, промышляли именно тем, что раздобывали там всякие полезные вещи, а потом либо приспосабливали их в быту, либо продавали втридорога каким-нибудь наивным глупцам. Когда вокруг тебя ещё недавно умирали все подряд, молодые и старые, женщины и мужчины, правые и виноватые — гораздо проще начинаешь относиться к так называемым моральным ценностям. Для Вагруса выживание стояло гораздо выше пресловутого уважения к мёртвым. Трупам уже всё равно. Тем, кто ещё не затронут тлением — нет. Мёртвые встают из могил, чтобы обвинить тёплых и дышащих в своей смерти или в присвоении того, что им не принадлежит, только в сказках. Реальность куда прозаичнее.

Вагрус понял, как сильно сглупил, когда сделал очередной крутой поворот на одну из боковых улочек и внезапно оказался в тупике. Впрочем, это не было его ошибкой — ещё пару дней назад, когда он бывал здесь в последний раз, проход не был перекрыт. Подметив это, и преследователи сбавили скорость, теперь они подходили неспешно, как хозяева положения — впрочем, ими и являлись. Вагрус зажмурился, гадая, будут ли его сначала бить, или же сразу убьют… Но пронзительно-зелёная вспышка, что полыхнула на весь этот неприглядный закуток, пробилась даже сквозь его плотно сомкнутые веки.

Открыть глаза Вагрус решился далеко не сразу. Грешным делом, он даже предположил, что так и выглядит смерть, когда смотришь на неё «изнутри».

Но нет, он всё ещё дышал, сердце билось, а вокруг простиралось всё то же гнилое захолустье, осточертевшее ему ещё в первые десять лет жизни.

Странный мужчина, высокий и худой, одетый в тёмно-синий, похожий на мантию учёного, но помрачнее и попроще, длинный плащ с капюшоном, надвинутым так, что лицо было не разглядеть, стоял среди поверженных тел обидчиков Вагруса. Судя по их позам — все они больше не числились среди живых. Незнакомец же выглядел так, словно мух прихлопнул, а не людей. От него веяло чем-то морозно-враждебным, и сам он чем-то напоминал выходца из потустороннего мира, жестокого и жуткого.

— И что же я должен сделать для тебя в уплату за спасение? — подозрительно и нервно поинтересовался Вагрус.

— Твоё имя неплохо известно в определённых кругах, — промолвил незнакомец, холодно, изучающе и крайне неприветливо щурясь на него. — И репутация твоя идёт далеко впереди себя. Мне нужно, чтобы ты проник в дом одного из государственных алхимиков и взял оттуда кое-какие вещи. Пару мелочей.

Вагрус с трудом сглотнул.

— Ты же знаешь, что со мной будет, если любой из алхимиков поймает меня?

— Да. Поэтому в твоих интересах не попасться. Пойми ситуацию правильно — отказаться ты не можешь.

Больное солнце высунулось из-за рваного марева облаков. Вагрус быстро и тревожно облизнул губы и, стараясь не выдавать дрожь, кивнул.

***

Голубовато-серебристые бледные полосы лунного света, расчерчивая глядящие словно бы с немым укором стены домов и гладкую мостовую, почему-то напоминали об осеннем кладбище и о тайном, древнем, недобром колдовстве. Вагрус не ладил с ними, предпочитая тёмные пятна. Сияние ночного светила никогда не было милосердно у нему и отщепенцам вроде него — ворам, наёмным убийцам, соглядатаям и прочих представителей социального дна. Свет беспощадно искренний и честный — всегда, а они не могут даже смотреть на него без боли. Те, кто ещё не совсем пропащие — со стыдом, у других на мутном дне искалеченных душ шевелились остатки чего-то, навеки утраченного.

Вагрус крался к жилищу алхимика, понимая, что винить ему некого, кроме себя — за неосмотрительность и наглость, ведь они-то и привели его в нынешнее зависимое и почти самоубийственное положение. Если рыцари предпочитали закон и порядок, практически всегда доводя дело до официального суда, публичного и честного, то в руках алхимиков можно было бесследно сгинуть, и никто не сумел бы догадаться, то ли тебя в какой-то кислоте эксперимента ради растворили, то ли органы на ингредиенты пустили, то ли ты сидишь у них в подвале в качестве раба. Проверять на себе, каков на практике единственный человек, кто в настоящее время сочетал в себе и то, и другое, Вагрус не хотел бы. Слишком уж ненадёжно качались весы такой удачи.

Убрать задвижку на окне было плёвым делом, а вот обезвредить охранный символ — задача вышла посложнее. Вагрус покрылся холодным потом, пока занимался этим — к счастью, у него был с собой нейтрализующий любую вложенную в предметы энергию браслет, приобретённый на теневом рынке втридорога — но, по мнению Вагруса, золотая безделушка, украшенная мельчайшими вкраплениями рубиновой пыли, более чем стоила этого. Правда, браслет требовалось время от времени разряжать, чтобы тот, накопив слишком много, не взорвался прямо у него на руке, но ничто в мире не бывает без своих маленьких недостатков.

Вагрус неслышно ступил на мягкий зелёный ковёр, наверняка стоящий целое состояние, и огляделся. В темноте угадывались очертания многочисленных книжных шкафов и письменного стола. Похоже, он в личной библиотеке алхимика. Мерцающие тускло-синим, фиолетовым и болотно-зелёным корешки толстенных фолиантов, сложенные пирамидами свитки, дощечки с выбитыми на них символами, перевязанные пропущенной через узкие дырочки в них прочной бечёвкой… Богатство, которым полнились бесчисленные полки со всех сторон, так и манило, но Вагрус благоразумно ни к чему не притрагивался. Ему чётко описали, как выглядят искомые предметы, и ничего похожего он ещё не увидел. Вместе с тем, он вдруг осознал, что дал бы дорого за право хоть раз побывать здесь без страха — с позволения обладателя всех этих чудес. И проникнуться хоть щепоткой хранящихся здесь мудрости и знаний.

— Вот это да! Неужели у нас гости? — нараспев, насмешливо и весело проговорил кто-то слева от Вагруса и немного позади.

Тот резко обернулся и увидел человекоподобную фигуру, стоящую у стены со скрещёнными на груди руками, в расслабленной и вальяжной позе.

— Ты кто такой?!

Вагрус видел изображения алхимика — тот выглядел иначе. Хотя мало ли, на что способны такие создания.

— Моё имя Д'артур Шейд. Считай, что я… присматриваю в отсутствие хозяина.

Враждебности от него Вагрус не улавливал. Скорее, изучающее любопытство. Не как у какого-нибудь там учёного — скорее, как у искателя приключений.

— То есть — ты нечто вроде сторожевого пса? — ехидно вырвалось у Вагруса прежде, чем он успел подумать.

— Ну, да, что-то вроде, — Шейд рассмеялся. — Правда, я, конечно же, не лаю… Но покусать вполне могу.

— И сколько же он тебе платит? Ты не за еду же трудишься в столь поздний час? — Вагрус попросту не мог остановиться, его язык пустился молоть ерунду.

— Я не за деньги работаю. И даже не за кров. Считай, что я плачу долг… И долг не перед ним.

Совершенно непонятно, почему этот тип был таким словоохотливым и, что Вагрус очень чётко улавливал обострённой интуицией, вполне искренним. Вся ситуация начала казаться ему гротескно-абсурдной, словно он попал в заколдованную историю, чей автор был сумасшедшим.

— Итак, юноша, расскажи мне, что ты ищешь, и, может быть, мы как-нибудь договоримся.

Шейд неторопливо пошёл вперёд, вернее, по дуге, огибая Вагруса, но, вместе с тем, понемногу приближаясь, вкрадчиво, осторожно, как охотящийся кот, хотя больше напоминал пещерного чёрного волка, миниатюрного и обманчиво хрупкого в сравнении с живущими под открытым небом собратьями, но куда проворнее и свирепее них.

— Вряд ли, — Вагрус не без усилия сглотнул, попятившись на несколько шагов.

— Да ты, никак, боишься меня! — Шейд тихо рассмеялся. — Зря. Вреда я тебе не причиню. Хотел бы — уже бы сделал, ты бы и опомниться не успел.

Не сказать, чтобы такое откровенное и честное заявление хоть как-то успокоило Вагруса. Он не собирался драться, но, будь его воля, он бы и сюда не сунулся, так что крепко подозревал — его опять не спросят. Однако, уверенность в себе Шейда выбивала из колеи настолько, что Вагрус был готов хоть сию минуту сбежать… Вот только и незнакомец, что в ультимативной форме нанял его для этого поручения, выглядел донельзя серьёзным и строгим, возвращаться к грозному то ли магу, то ли алхимику с пустыми руками было боязно не менее, чем прочувствовать на собственной родной шкуре, что умеет Шейд. Вагрус предполагал, что в королевстве его заказчику не были рады, и что эту крайне занятную личность посадили бы в темницу, если бы поймали, но куда там. Он даже догадывался, что требуемый предмет нужен отнюдь не для хороших целей, и что, если подумать, ему, возможно, не стоило ввязываться в сомнительную авантюру, как бы дорого ни обошёлся ему отказ.

— Слушай, ты или говори, зачем явился, или проваливай отсюда, не отнимай моё время, — Шейд притворно, это Вагрус сразу раскусил, рассердился.

И Вагрус сдался. Во всяком случае, его уже поймали с поличным, и хуже вряд ли будет. Если он продолжит упорствовать — как раз-таки и рискует заставить Шейда злиться всерьёз.

— Мне сказали, что он занимается сферой, наполненной лиловым светом. Предположительно он создал её сам, и дубликата нет. Я понятия не имею, что это такое, но мне и ни к чему. Уж прости, я зарабатываю, как умею.

Шейд моментально перешёл на деловой тон, он выглядел по-настоящему обеспокоенным.

— Ах, это… Да, он создал такую вещь после того инцидента с ползущим по всему континенту мором. Говорил, что природа хвори была магической, и захотел изучить те стороны устройства нашей реальности, которых прежде не касался, чтобы предотвратить возможность повторения беды. Я бы не отказался, если бы она исчезла… Именно исчезла, а не попала в дурные руки. Поэтому вынужден отказать.

— Тебе-то что? Она ведь не твоя, — Вагрус, конечно, не считал себя противником, способным запугать, но… — Если тот человек сам придёт за ней — ты уверен, что выдержишь? Он убивает за секунды, я сам видел, оттого и нахожусь здесь, а не у себя дома, — Вагрус поёжился от леденящих кровь воспоминаний.

Шейд посмотрел на него как взрослый — на несмышлёного малыша.

— Потому что есть важнее, чем сохранность шкуры. Тем более, что она угодит в ещё худшую опасность, если такой мощью воспользуются не те руки. Сэр Ричард, к сожалению, сам не осознаёт, какое страшное оружие ему довелось случайно сотворить.

В такие моменты Вагрус одновременно был очень счастлив, что никогда не занимался ни магией, ни алхимией, и, следовательно, не имел ни малейшего касательства к этим многослойным и запутанным, поистине головоломным материям… и горько сожалел об этом, поскольку и способов обезопасить себя от их воздействия тоже не знал. Впрочем, тут, пожалуй, защитишься. Ну, да, как же.

— Разве этим должен заниматься ты? — Вагрус всё ещё ничего не понимал.

— Я не могу подвергать сэра Ричарда опасности, а ему не простят, что он связался с запретными искусствами. Так уж вышло, что меня вовлекли в это, а я… Мне стало любопытно. Сэр Ричард ни на кого не похож. Находиться рядом с ним, пусть и в тени — честь. И я не готов позволить ему упасть в кромешный мрак, что ожидает всех отступников его пути.

— А я не могу вернуться ни с чем. Вероятно, тогда со мной сделают что-то плохое. Даже хуже, чем просто убьют. Ты не видел его… Я не уверен что он — человек.

— Тогда оставайся, — просто улыбнулся Шейд. — Хотя признаюсь честно — я сам давно уже не совсем человек. Тебе придётся выбирать, кого ты боишься больше — нас с господином Ричардом или твоего таинственного незнакомца.

И Вагрус почувствовал тем самым чутким сердцем, что уже не раз выручало его из тупиков — Шейд умеет обеспечивать безопасность и благополучие тех, кто ему небезразличен. Этот не предаёт и не бросает. И, кажется, даже знаком с понятием «прийти на выручку бескорыстно». Это было чем-то новеньким для Вагруса, и он уставился на диковинное в его полном лжи и ножей в спину прозябании на дне общества явление.

Глава 2. Осквернение могил

Полчища бледно-синих и болотно-зелёных человекоподобных тварей, корчащих морды в бездумной агрессии, наступали на холм со всех сторон. Ричард сорвал с пояса скляночку с клубящимся внутри, мечущимся в поисках выхода, томящимся алым дымом и швырнул в гущу монстров. Едва лишь та разбилась — её содержимое взметнулось пламенем освобождённого пожара, и не менее двух дюжин даже не успевших осознать новую опасность чудовищ сгорели дотла прямо на месте. Не удовлетворённый ими, огонь перекинулся дальше, да так и пошёл гулять по толпе. Твари, очевидно, были начисто лишены инстинкта самосохранения — их ума не хватало даже на то, чтобы держаться подальше от гибнущих собратьев. Наоборот, огонь будто притягивал и манил их, как железо влечёт на магнит, а ночных мотыльков — на свечу или лампу. Они как будто не давали себе отчёта, что он разрушает их тела… Или они именно к этому где-то в глубине души и тянулись? Мозг отдавал им лишь простейшие команды, и они не узнавали никого, ни родственников, ни самих себя в зеркале, но… Может быть, остатков личности хватало на то, чтобы покончить с собой и больше не нести никому беду? Ричард, конечно, в данном случае ожидал от них уровень сознательности и ответственности, не всегда доступный полноценным, не искорёженным насильственной трансмутацией людям. Скорее всего, они просто замечали что-то яркое, режущее взгляд и совершенно непонятное, и тащились к источнику загадочных для них впечатлений, ища, нет ли чего поживиться. В их сером и бесприютном мире оно, наверно, казалось чем-то волшебным.

По правую сторону от Ричарда взмахивал огромным двуручным мечом статный длинноволосый блондин в латных доспехах, снося каждым ударом по пять-шесть врагов. Он широко улыбался, явно наслаждаясь схваткой… Да уж, Карои всегда был таким. Неистовым, целиком отдающимся пылу схватки, коллекционирующим их, как иные собирают редкие камни, произведения искусства или памятные реликвии тех мест, где побывали. Карои не собирался дожить до старости — и не скрывал этого. Подобный финал казался ему невыносимо скучным. Не то, чтобы он нарочно искал смерти, наоборот, ему нравилось жить, он пил приключения и в целом события вокруг большими жадными глотками — но, когда ему станет тяжело держать оружие, он ввяжется в свой последний бой, из которого не выйдет.

— Ты нечестно сражаешься, — почти обиженно выдохнул он.

— А разве тут идёт речь о том, честно или нет? Я никогда не прощу Старатоса за то, что он сделал с этими бедными сельчанами, — возразил Ричард, переводя взгляд обратно на изменённых до неузнаваемости жителей ближайших четырёх или пяти деревень.

Пока шёл бой — тот продолжал своё чёрное дело, и в эту самую минуту где-то ещё какие-то люди безвозвратно теряли свою суть. Вот почему Ричард никак не понимал радостного азарта Карои. Сам бы он предпочёл тихо и мирно сидеть в столице, корпеть над книгами в библиотеке и смесями — в лаборатории. Если ему дают поручение — значит, кто-то уже пострадал. Какой смысл рьяно и страстно карать зло, если куда лучше не давать ему шанса возникнуть? Хотя отступника Старатоса ухитрились проморгать все, а он ведь прямо в столице проворачивал по крайней мере половину грязных афер и подлых опытов.

— Ты рыцарь! Ты не имеешь права вести себя подло! Не говоря о том, что так ты не получишь удовольствия от сражения!

— Я и так никогда его не получаю. А ещё считаю, что продуктивность в данном случае гораздо важнее принципов, — Ричард не отступил бы от этого убеждения и за все богатства мира.

Нормальные, никакого зла не причинявшие, лояльные королю обыватели необратимо становились вот такими кровожадными уродами, которых вели только животные инстинкты и смутная ненависть к тем, кто не попал под ритуал и не потерял всё самое важное — дом, семью, друзей, даже смысл жизни. Он избавлял их от страданий в ужасной форме существования, а также уничтожал опасность, которую они в себе поневоле теперь несли, искалеченные, не помнящие, кем были прежде — но ему не приносило это радости. Они как будто приоткрывали собой завесу над тем измерением, куда живым людям путь заказан. Ричард обычно восхищался алхимией, но в такие моменты она внушала ему лишь отвращение, и в нём даже шевелился стыд за то, что он посвятил ей себя.

Ричард кинулся бегом вниз по склону холма, мимо горящих, дёргающихся, воющих тел. Он выхватил из-за пазухи маленький свиток и развернул его. Начертанные внутри символы стремительными копьями просвистели в воздухе и вонзились в ещё несколько целей, оборвав их атакующий прыжок на алхимика. Мёртвые, иссохшие, скрюченные деревья и пустые тускло-серые небеса равнодушно взирали на это побоище.

Откуда-то из-за домов взметнулось белоснежное зарево. Там, на втором фронте, оборону держали Ишка и Беатриче. За них Ричард был спокоен — но понимал, отчего Ишка предпочла пойти с по-прежнему раздражающей её донельзя заклинательницей карт, чем с Карои. Её методы были ещё беспощаднее и суровее, чем у Ричарда, и, конечно, она не хотела, чтобы чересчур благородный и светлый духом паладин застал подобное. Тот, конечно, прекрасно знал, как она дерётся, но одно дело просто знать, а другое — увидеть воочию. На их совместных заданиях прежде в битвы шли Карои и Ричард, а Ишка обеспечивала защиту или ограничивалась тем, что вспышками своей удивительной энергии ослепляла и дезориентировала противников. Самое большее — она выпускала дюжину-другую стрел, если их положение осложнялось. Сегодня позволить себе роль обычной поддержки она, увы, не могла. Ишка и Беатриче устроили зачистку во много раз яростнее, чем Ричард и Карои. И злость их была дурной, мрачной, не как у Карои — лёгкой и разудалой, бесшабашной и ярко искрящейся.

— Старатос там, в Кургане Цинтии! — выдохнул Ричард. Его поисковой знак сработал.

— Неужели он осквернил останки Леди-Целительницы?! — чуть ли не прорычал Карои, догоняя друга. Эмоции так переполнили его, что следующим ударом он отправил четырёх монстров в полёт.

— Я надеялся, что её остаточная благая аура не подпустит зло хотя бы к самому Кургану, но, видимо, я ошибся, — пасмурно проворчал Ричард.

Огромный валун, перегораживающий вход в усыпальницу леди Цинтии, разлетелся на крохотные обломки от направленного в него Ричардом знака грубой физической силы. Обычно этот знак использовался в алхимических ритуалах для укрепления предмета и придания ему большей мощи, но сейчас хватило его, применённого в чистом виде.

Заметив, как по каменным стенам пляшут багровые сполохи, идущие откуда-то из глубин, Ричард лишь пуще взбеленился. В королевстве жители разных городов часто презирали друг друга, знать ни во что не ставила «немытых плебеев», а простолюдины называли аристократов не иначе, как зажравшимися свиньями. Тем не менее, леди Цинтию уважали и любили равно верхи, низы и средний слой, потому что она никогда не делала никакой разницы, кто и откуда тот, кому необходима помощь. Она улыбалась всем и находила добрые слова для каждого, и, если не могла спасти — всегда облегчала смертные муки, провожала до самого конца. Чтобы у кого-то поднялась рука тревожить её могилу?.. Да кем для этого надо быть! Нет Старатосу ни прощения, ни снисхождения.

Они вбежали в просторную залу, своды которой терялись высоко у них над головами. Ради достойного упокоения госпожи Цинтии не пожалели ни времени, ни сил, ни ресурсов. Но теперь всё это огромное помещение ощущалось отравленным и больным. Нежное голубое освещение, которому здесь полагалось быть, исчезло. Зловещее алое сияние источали узоры из десятков переплетённых между собой алхимических символов, ими Старатос расписывал стены испоганенного его волей склепа. Он ещё не закончил, но, судя по всему, оставалось всего ничего.

— Как ты посмел?! — зарычал Ричард.

— А в чём дело? — Старатос перевёл на него задумчивый и совершенно невинный взгляд голубых глаз. — Все рано или поздно умирают, а кости одинаковые.

Ричард едва не задохнулся от ненависти.

— Ты не поймёшь меня, если у тебя в жизни ещё не появилась такая цель, ради достижения которой хороши все средства, — продолжал Старатос. — Ты будешь готов идти к ней, какие бы препятствия ни вставали на пути.

— Я не настолько эгоист, — оскалился Ричард.

— Конечно, пока ещё нет, ведь твоё сердце не горит. То, во что окунулся я, мне уже не забыть и не стереть. Сначала я хотел, чтобы это оказалось дурным сном, но затем осознал — мне дарована сладкая грёза, и ради неё мне ничего и никого не жаль.

— Да что ты с ним разговариваешь?! Не сам ли собирался истребить его сразу, как застанешь?! — выдохнул Карои и бросился на Старатоса первым.

Его зачарованный меч и прочнейшие доспехи выдержали бы погружение в магму и удар тарана, но Старатос даже внимания на них не обратил. Он сделал простой отвращающий жест рукой — и Карои впечатало в дальнюю стену. Ричард заметил на ладони Старатоса знак трансформации окружающей среды. Обычно тот просто ускорял реакцию компонентов всевозможных смесей друг на друга или менял свойства какого-то вещества — и то лишь чуть-чуть, во что-то кардинально другое не преобразовывал.

— У меня нет причин вас убивать. Воин забавен, а ты, Ричард… Я верю, что однажды ты непременно откроешь ту же непревзойдённую красоту, что и я.

— Ну уж нет! Или ты полагаешь благом то, что произошло с теми людьми снаружи?!

— Именно так. Я освободил их от привязанностей и страстей. И чьей-то внешности или богатству ни один из них не завидует, они теперь во всём равны.

Старатос вовсе не издевался, в его миропредставлении всё так и обстояло. Он и впрямь считал, что убрал у этих людей всё лишнее.

— Ну, ты и тварь!

Ричард направил на него собственные руки, на правой белоснежно красовался древний знак алеф, на левой — рдел обрамлённый «короной» языков пламени треугольник огня, заключённый в круг могущества. Первый безвредно впитала мантия Старатоса, второй он погасил встречным символом воды. Этот бледный, выглядящий гораздо моложе своих лет мужчина сейчас казался даже отчасти величественным, и это было хуже всего. Он смотрел на товарища-алхимика как на дорогое, но несмышлёное и строптивое дитя.

— Если ты думаешь, что это нормально — сделай и себя таким же, зачем ты медлишь?! — ядовито выплюнул Ричард.

— На себя у меня другие планы… Я изучаю формы и границы.

Следующим, что применил Ричард, было сочетание призыва воды с его моментальной конверсией в лёд. Полсотни острых стрел посыпались дождём на Старатоса, и кого-то другого они бы изрешетили, но Старатос отклонил атаку — стрелы вонзались повсюду, но его не задела ни одна.

— Это бесполезно. Идём со мной. Я тебя научу такому, чего ни в одной книге нет.

Но, прежде, чем Ричард успел ответить, вбежала Ишка. Всплеск её духовной энергии прошёлся по трудам Старатоса, подчистую стирая их.

— Очень жаль. Но мы ещё вернёмся к этому, — вздохнул Старатос и вошёл в начерченную на полу гексаграмму переноса. Её контуры зажглись пульсирующим золотым, и тёмный алхимик исчез.

Ишка кинулась к распростёртому на полу ничком Карои, а Ричард стоял, безвольно опустив руки вдоль тела, оглушённый и расстроенный. Он не привык настолько откровенно сталкиваться со своей полной неспособностью что-либо сделать врагу. Похоже, что этот клин другим клином, то есть, алхимию — алхимией не вышибить. И у Ричарда не нашлось аргументов против риторики Старатоса, хотя она и была очевидно гнилой и мерзостной. Он знал, что нашлись бы те, кто добровольно разделил бы такую точку зрения и добровольно отказался бы от привязанностей и обязательств, эмоций и чувств. Они страдают, их сердца перегружены заботами и ранены потерями. Избавить от такой ноши они сочтут за счастье. Правда, вряд ли облик монстра кому бы то ни было понравится, но, как говорится, незачем заранее сообщать всю правду о таких житейских мелочах… Кроме того, Ричард не понимал, почему едва ли не каждый отступник предрекал ему, что он однажды пополнит их ряды. Это задевало, словно им было доступно подмечать в нём что-то такое, о чём сам Ричард даже и не догадывался.

***

Старатос вышел на серый каменный пол своего убежища и, стянув рабочие перчатки, бросил их в урну около входа. Он никогда не надевал одни и те же дважды. Мимоходом, даже не задумываясь об этом, он начертил в воздухе такой же знак огня, как тот, которым бросался Ричард — и содержимое урны вспыхнуло.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 351