электронная
324
печатная A5
470
18+
Гать

Бесплатный фрагмент - Гать

Стихотворения. Проза

Объем:
276 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-0081-1
электронная
от 324
печатная A5
от 470

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Вся СТИХИйная гать

«Гать» — новая книга стихов и прозы Алексея Болотникова, подводящая итог этапа творческой жизни. Есть в книге и подназвание «Вся СТИХИйная гать», подчеркивающее объединение в сборнике нескольких циклов стихов. Точнее, периодов работы над тем или иным циклом. Да и циклы имеют заголовки: «Первобытная эра», «XX век. Студенческая эра», «XX век. Экспедиционная эпоха», «XX век. Сезон туманных перспектив» и другие, объясняющие читателю и временные рамки написания стихов, и их тематические особенности.

Включение в книгу глав повествования «Экспедиция называется…» (под псевдонимом Антон Филатов) только расширили её тематический диапазон. Название книги «Гать», ведущее к понятию «дорога через болото, настил через трясину», выбраны автором в процессе осмысления творческого пути. «Гать делается из сучьев, жердей, бревен, уложенных обычно поперёк движения. Гатить — строить гать через болото». Именно такими представляются автору стилевые особенности его творений — зыбучесть метра и ритма, трудоемкое построение, психологический романтизм, образное многотемье… Конечным итогом выбора является непременное преодоление непроходимых троп и дорог. Словом, оптимизм жизни.

«Гать» увлекает читателей поэтическим колоритом авторской философии стихов. Их жанрово-тематическая сторона то склоняется к легкости бардовской поэзии, кто выделяет новые жанровые тенденции: стихи-размышления, стихи-диалог, монолог, стихи — пейзажные зарисовки и другое. Из этой многообразности родился сложный и увлекательный симбиоз поэзии автора. В книгу включены: поэма и три главы из книги «Экспедиция называется…», содержанием не выпадающие из образа «Гать».

Первобытная эра

***

Стихи — коробочки со спичками.

Сухие строчки — как запал.

Они пожарами напичканы,

Как атомы в сырой металл.

Одни — тягучие, как патока,

Как мёд — змеятся и горчат…

Другие, будто бы из пластика,

Блестят строкой, но не звучат.

И всё ж они — костры стихийные,

И всё ж пожары дум моих!..

Лежат не строфами — махинами! —

В коробках спичечных стихи.


Молитва

Господи, благоволи писать

Чистые, изящные глаголы,

Благоволи посмешищем не стать,

Чтоб не распяли:

— А поэт-то голый.

Донага ли обнажен в стихах,

Иль пишу, осмысленно не мысля…

Но мыслить в стаде, вторя пастухам,

Не Богом, извини, поэт немыслим.

Разреши подняться до тебя!

Я понимаю: зависть, дьявол, эго…

Но дай мне слово… Пастыря любя,

Благоволи записывать… от Бога!



***

В заветренных духмяных сеновалах

Осталась наша юность ночевать.

В потертых седлах зрелость отдневала,

Под током солнца в сотни тысяч ватт…


А что осталось в выпавшем остатке?

Ни вех, ни горизонтов… Лишь труха

Осталась, пыль… и запах её хваткий

С полей, что довелось перепахать.

Хакуна матата

Какие звезды! Все, как на пожог!

Мороз шугает с шоу новогодних.

Давай, крепчай, испытывай, дружок,

Гуляк и блудниц, никуда не годных!

…Пересечешь из года в год черту,

Задумаешься над пустым бокалом.

Гул в голове, как в аэропорту,

Идет-гудет неистовым накалом!

Что это? Лязг невыполненных дел?

Лихой правеж отсроченного бала?

…Я на морозе до утра седел…

Правеж — наставник, но не вышибала!


Возможно, совесть, сука, голосит

В отместку мне за то, что истерзалась.

Но этим криком я по горло сыт!

…Она мне главной мерою казалась.

Она в чести, пока ещё жива,

Бывает, как непрошенная гостья…

Вот и теперь зовет меня с погоста,

Как жвачку, новозаповедь жуя.

Висит луна, не праведный божок,

Мороз плетется с шоу новогодних.

Какие звезды!.. Все, как на пожог!

Живите без забот!

А совесть… меру… — вон их!

***

Отступила жизнь — оступилась.

А паденье не наступило.

Не взметнется ли всплеском ила

Лава пыла?

Затаилась, не начиняя

Домовину в углу сарая…

Ведь должна у смерти быть пауза?

Переходная, что-ли, фаза?

***

Жизнь натуральная, быт рукопашный…

Зной… Пасторальная преданность пашне.

Полю озимых и клинам запашным

Бью я поклоны, нездешний, вчерашний…


Да здравствует день моей юности летней!

Как сон о подсолнечном благостном лете…

Как стон расставанья с любимой деревней,

Точнее, облет мой прощальный, последний.

XX век. Студенческая эра

К Меркуцио

Люсе Щегловой

Твой голос низкий и притворный,

Срываясь на тончайший альт,

Летит по каменной Вероне,

Тревожит каменную даль.

C презреньем к страху и опеке

Ты там, где драка и кутёж,

Ты шут, Меркуцио Монтекки!

Ты славно, видимо, живешь!

Злословишь яростно, Меркуцио,

Смакуешь слог свой, словно мед,

А замолчишь — и станет скучно,

И кто молчание поймет?

Но вдруг — случится! — на минуту

Твой крик отчаянный замрет,

А человек услышит муку

И в то отчаянье войдет,

И станет близок человеку

Твой образ мысли и лица…

Но в мире том

От века к веку

Живет предчувствие конца,


От века к веку — мир прекрасен.

Но ты извечно смертен в нем.

А звук молчания напрасен.

А человек и глух и нем.

***

— Я известная маска,

На карнавале старая.

Таинственная гримаска

И гримаса лукавая,

Заслуженно-окаянная

По вечным анналам

И шепотом осиянная,

И опытная каналья…

Я знаю — не так скучает

Без стрел Амура колчан,

Как руки твои ночами

По нежным её плечам.

И — ни крика, ни стона —

В светлом лепете гамм

Свяжет тебя истома

И бросит к её ногам….

Но только — крепче оковы,

И только — мед по усам.

— О, маска, скажите, кто Вы?!

— Ромео, шерше ля фам.

Я тоже любить умела,

Но что обо мне сказать?..

Химера, синьор, химера…

Но есть у меня глаза.

И вижу, как жадно ищешь

Лицо синьориты Маски.

Знаю, синьор, ты нищий

Без щечек её атласных,

Без ласки её и…

— Полно терпенье мое пытать!

О, маска, ты просто клоун,

Не время теперь болтать!

В искусстве своем притворном

Ты славишься на веку…

Скажи, сеньорита в черном,

Иль в алом она шелку?

— Не горячись, Ромео.

Палла её, как шафран.

Ты можешь быть счастлив с нею,

Но помни: шерше ля фам!

                                        Рис. Н. Уляшиной


Автопортрет

Вихор зализан.

Бритое лицо.

Глаза по плошке.

Цвет — поддельный палех.

Губа, как лихо

Эхает в лесу.

Ну, может быть, ещё…

Душа в опале.


Портрет готов.

Есть что-то от совы…

«Сотри случайные черты…» загула

И ты услышишь беспокойство гула

Одной случайно взятой головы.

А ниже —

Абсолютно ничего!

Косой сажени,

Царственной осанки…

А что в душе?..

А поцелуй богов?..

А в душу не моги таращить зенки.

***

— Художники сегодня не сильны.

Художников сегодня обвинить бы…

Но кто из нас не чувствует вины

За творческое слабосилье? Либо

Без идола высокой Красоты

Не красно выражают образ краски.

Иль невезенья круг…

Иль праздник Маски,

Безликость наложивший на холсты…

Иль пьянства бесконечные ветра

Сгоняют огонечек вдохновенья,

Настала ль, как эпоха Возрожденья,

«Отчаянья безбрежного Пора»…


Он складывал большими словесами

Нелепые тенденции свои.

Вы улыбались тихими глазами.

Вы тихо отвечали: «се ля ви».


Пародистам А. Вознесенского

— Ещё чего!

Пародии на лучшего поэта?!

Это благородство пули пистолета.

Это одиозы из-за занавеса,

Или нечто вроде «дэз»ы…

Или — коль хотите —

В нашей федерации

Это похерительство

Экстрадеградации,

Это консервация

Экспериментаторства.

Все — антиовация.

Все — антимытаторство!

Настрогают перлы,

Прут, как на рога…

Ишь какие смелые!

Ну, а на фига?!


Натали

Натали, Натали, мой свет!

Лучшей женщине — право бала!

На музЫку запрета нет.

И кружится и кружит зала.

У свечей пикировок тир.

Пикировки вельможной спеси.

Иноземной страны сатир

Продырявил меня и — весел?!

Сноб, живущий века мельком!

Одиозное — и при этом

Тошнотворное! — из знакомств —

Прекратить его пистолетом!..

Мсье Данзас… пистолеты… милый!

Ах, как нынче рука легка,

Проводившая чрез чернилы

Поколения и века…

Камерюнкерство… Этот дар

Монархический давит плечи.

Друг Владимир Иванов Даль,

Растолкуй мне словечко «вечность»…

Ты молчишь? Отчего не рад?

Этот воск, серый гипс лица

Отчего принес на парад

Расставания у крыльца?

Этот бал, Натали… обман.

Ранит сладкое слово — жить!

Ах, опасно тебя кружит

Белобрысый щеголь шуан.


Натали… Натали… лежит

В январе белый снег, лучист.

Что рука твоя так дрожит,

Как осины осенний лист?


И кружится, ложится лист

На лучистый январский снег.

На лучистый январский снег

Человек опустился ниц.

***

Принимаю с утра атмосферную магию.

Солнце из-за бугра,

Восемнадцать по Цельсию.

И росою с куста, сокровенною влагою

Окропляю крыла…

Восемнадцать по Цельсию!

Впереди гул столицы, провинции зык.

Я таков, каков есть…

Поэтичен я…

То-то же!..

И, не зная какая настигнет эпоха,

Предвкушаю откушать

Свой дерзкий язык.

***

«Со мною вот что происходит:

Ко мне мой лучший друг не ходит»

Е. Евтушенко

Ну, что такое, что такое?..

Ко мне бывают эти двое:

Он — крови гул и приступ боя.

Она — суть небо голубое.

Точнее, царственна собою,

Она изяществом изводит,

Она в смущение приводит!

Он — забавляется трубою…

Они часами колобродят,

Чернят бумагу вкось и кривь,

Меня то сводят, то разводят

С не самой лучшею из рифм.

Они приходят, не звоня,

Средь бела дня, в бессоной ночи

Они бывают… А короче —

Они преследуют меня.

Они исследуют меня!

Под их влияньем существую.

Как будто красного коня

Купаю в речке и… рисую.

Пишу. Спешу, по крайней мере,

Постылых отрешиться слов.

Ищу божественность в Гомере,

А нахожу — средь сандунов.

Хожу, покуривая «Визант»,

Враг суматохи и стихии,

Опубликовываю вызов:

— Я не люблю писать стихи.

Да и вообще — ко мне нельзя!»

Как наилучшие друзья

Ко мне бывают эти двое…

Ну, что такое, что такое?!

Преподнесут букеты дыма

И требуют отображенья!

Он — властный зов стихосложенья,

Она — прелестнейшая тема.

Буряту Баяру Жигмытову, поэту

«…Рыжий конь по Боргою летит,

Хватая ноздрями ароматы костра из аргала»

Б. Жигмытов

Лунноликий!

В улыбке подобный луне,

Улыбаешься и безмолвно взгляд опускаешь

В беспредельной любви к аргамаку.

Милый друг мой! Тоскует седло по тебе,

Убивается-бьется птица в окне.

Наклоняется мама головою к полыни и маку.

Рыжий конь по Боргою летит, как стрела,

Сквозь отар вечеряющих шепоты…

Ты уехал, Баяр, поклониться спеша.

Прислониться щекой дорогому улусу.

Ты уехал.

Твой «скорый», спешащий в Пекин,

Перекинулся за горизонт.

Ты ушел. Но осталось вино на столе.

Мы остались при нем околачивать груши

Самых спелых времен

Экспромт

О, ремесло!

И долг, и право,

Ком серой глины на станке.

О, бес извечный, бес лукавый,

Ты снова ластишься к строке.

Грунтуешь холст и кофе варишь.

И злишься — с мыслью наравне,

То бог, то раб, то друг-товарищ,

Живи и бражничай во мне!

***

Перпетуум-мобиле забыт,

Машина времени в загоне.

Но надо двигаться! В фургоне,

На самокате, может быть…

На лыжах, роликах, в седле,

На бумеранге и на шаре…

В скорлупках сферы полушарий

И на летающем ядре!..

Услугами «Аэрофлота»,

Пешком и лайнерами флота,

Плотом паромным, или «Ра»,

По шпалам и по швелерам

Парить скользить, лететь, бежать,

Мал-мальски техникой владея,

Свои преследуя идеи,

Свой тихий ход опережать.

В носилках — фараоном лежа,

На беломраморном коне…

…Но комфортабельнее все же

Туда-сюда летать во сне.

***

Людмиле Гульцевой

Ты живешь в эпицентре

Физически-нового поля,

Где посеяны песни твои,

Торжества и заботы.

Где без меры рассеян,

Иль полон своей работы,

Ходит кто-то «он гоша»,

С кем свел бы на нет разговоры…

Но и он вдруг уходит,

Как будто остаться боится.

Ах, всегда это так,

В болтовне кандидатов в постели.

А когда тебе грустно

И, может быть, долго не спится,

Посещает Грушницкий

В своей знаменитой шинели…

***

Учил меня студент филфака

Стихи писать и даже жить

Пифагорейски. Жить без флага,

Без родины, в себе изжив

«Всю муть материализма…

Идейный бред соцреализма»…

Он так учил меня искусно,

Как женщину — отдаться чувству.

Мы спорили до геммороя

О том, что: 1) нет жизни в обществе;

2) о том, что есть искусство лжи…

И в том сходились на ножи.

И он, вы знаете, он — плакал,

Когда над пропастью во ржи

Я торжествующе «а-а-кал».

И вот я вышел в тиражи

Амбициозности. По сучьи

Кружило жизнь мою во лжи.

А он… Он гений был. По сути.

XX век. Экспедиционная эпоха

***

Азиатская моя Ойкумена,

Тыщи лет твоим холмам и курганам.

Я цыганствую в степи с балаганом,

Поклоняюсь и ветрам и каменьям.


Балаган мой — родова утлым избам,

Рад-не рад роднится древним просторам.

А по бранным торжествам и по тризнам

Рад-не рад служить отечеству кровом.


***

Котловина — вместилище Гипербореев,

Легендарных насельников ранних эпох,

Неизвестного этноса, тех, с Енисея,

Средь которых не жил православный наш бог.


Населяли они эти райские кущи,

Голубые долины, оазисы рек,

Где паслись табуны и отары, как тучи

Средь зеленых небес — без кнута и телег.


Они мудро взирали, почти полубоги,

За черту горизонта и в темень, меж звезд.

Не судили нас, будущих, взвешенно-строги,

Не жалели, кичливых и глупых до слез.


Не бранили, не слали нам гневных посланий,

Не скрижалей на камне, не рун потайных —

Будто видели нас золотыми… ослами,

Перенявшими лишь котловину у них.


***

Океан тайги, зеленая вода…

Не акваланг — рюкзак, ничуть не легче.

Берем с тобой хребет на абордаж!

И полный штиль. И отдыхают плечи.

…Гляди, мужик, на палубе звезда.

Зеленая, еловая, как шишка.

В моей груди восторг, как в невода,

Волной тайги опутает сердчишко.

Океан тайги — девятая волна,

Застывшая за спинами — курумы…

Звенит не фал, а лишь в душе струна.

Мужик, ты не держись за эти струны.

Идем ко дну. Ныряем к новым рифам.

Тут боги сушат волглые штормовки.

Пора и нам. Ещё вернемся к рифмам.

Ещё отыщем время для рифмовки.

***

На кронах крайних островерхих елей

Глухариный брачный сыр да бор…

Боже мой! Мой вездесущий гений,

Как он мог вовлечь такое в хор,

В визг восторга, в радость восхищенья,

В торжество… тщеславного самца?!

А окрест — распадка гул весенний,

Глухомань без края, без конца…


***

В. Бондаренко

На той заре сгорев

(неслыханная милость —

гореть, не загорев!),

Ты, грешная, молилась.

Шептала: «Затаи,

Не предавай огласке…

Предательны твои

Мучительные ласки…».

И я тебя молил:

«Люблю!»… И торопился.

Глазами в след вцепился

И — не остановил.

***

То надкусишь яблоко,

Пригубишь молоко…

То замыслишь облако

И — где-то далеко…

Но поднимешь плечико —

Скрипкино крылечко, —

Пальцы потрясешь

И — не жизнь — кутеж!

***

Людмиле Ходыревой

Малыш играет гибель Трои.

Лошадку из папье-маше,

Других обидев малышей,

Меж гаражей тайком устроив…

Не знает соль игры мой милый,

Не ведал горечи троян.

Чужое счастье заманило:

И что-то там, внутри коня?

Ах, бич моих ассоциаций,

Не стал бы мальчика касаться,

Но… Как ахейский авангард,

Форпост незримого врага,

Ты, прерывая токи крови,

Стучишься в клавиши дверей

И все быстрей, быстрей, быстрей

Во мне играешь гибель Трои.


Экспромт

Высокий слог стихосложенья

И снега легкого круженье,

И августейшие движенья

Мне благосклонного перста

То обещают снисхожденье,

Зовут в друзья и в услуженье,

То бросят вдруг,

И грусть паденья

Лежит на белизне листа.

***

«…Вечор, ты помнишь»… эти строки!

Их русский стиль и русский лад…

Авроры образ волоокий

И карт пасьянсовый расклад.

Шумок застольный и пристойный

Беседы, чудящейся мне.

Гул томный, праздничный, престольный…

Обряд гаданья при луне.

А вьюга?!. Вьюжится и ныне.

И женщина глядит в окно

Упрямей тем, чем заунывней

Мужчина пьет свое вино.

И лампа меркнет вполнакала

В камина чреве жестяном.

Тепла — ничуть. И счастья мало

В гуденье вьюги за окном.

Ах, нынче противопоказан

Порыв влюбляться и парить,

Стихи отечественным азом

И по-французски говорить,

Блистать и делать реверансы,

А честь — так пулей защищать!…

Свои романы и романсы

Любимым дамам посвящать…

Уж говорим не русский — «рашен»,

Не понимаем слова «вящий»…

Увы, не славим день вчерашний

И укоряем настоящий.

Не можем жить без укоризны!

Мы в кровь впитали исстари

Обряд и русский образ жизни

Японским богом материть.

За что мы так «неровно дышим»

Своим отеческим дымам?

«Вечор…» мы помним, но не слышим.

И вьюга докучает нам.

***

Чай с сюитой пополам

И по-флотски рис…

— Ванька, ты не мсье Иван, а авантюрист.

Что ты варишь, дурачок,

Это можно есть?..

Верю… верю, но харчо

Невозможное.

На даче

Планы, как у мсье Наполеона…

Август — месяц августейших дел.

Я на поле в позе эмбриона

Разделяю кесарев удел

А.Б.

За августом слоняется легенда:

Август — месяц благородных дел.

Я на даче в бочке Диогена

Разделяю кесарев удел.

Как собаки, пчелы роют маки,

Искушая девственный нектар.

Роясь в грядках в образе собаки,

Искушаю перегнойный пар.

Как лимит союзного стандарта

(нормы отпускает нам ГОСПЛАН),

На трех сотках, словно иномарка,

Средь ботвы не вписываюсь в план.

Среди мака, астры, георгина —

И душой и телом здоровяк —

Лью, не плача, как зеленый Гена,

Крокодильи слезы в коровяк.


За августом такая вот легенда:

Август — лето, дачный беспредел.

Понимаю мысленно и генно:

Я — потомок огородных дел.

***

Аптека, улица, фонарь…

И женский облик силуэта.

Как символ века,

Он стонал

В воображении поэта.

Аптека… женщина?.. Луна ль

До измождения немая…

Поэт сходил с ума, стенал,

Псу заоконному внимая.

***

«…Все будет так…» —

Сказал с тоской поэт,

Сизифов вечный двигатель жалея.

Он — Александр Блок, сквозь сумрак лет

Предвидевший фантомы мавзолея.


***

Чем мы знамениты?

Отсутствием святости.

Пивнушки у нас алтари.

Дай нам улыбаться

До придурковатости,

Ведь мы же придурки твои.

…О, господи боже!

Безбожникам, бабникам

Открой же альковы свои

И дай нам — заблудшим,

Блуждающим — банщика.

И бани дотла натопи.

Отпарим, отмоем

До алебастра

Тела и улыбки свои.

Дай нам улыбаться

До придурковатости.

Ведь мы же придурки твои.

Театр

Константину Малинину,

режиссеру народного театра 90-х

Всё отражают зеркала.

Всю боголикость и безличье.

От жара мыслей и до тла,

И до деталей единичных,

Отображающиеся

И эстетически, и грубо,

Зевок (зевнула ты, Гекуба!)

И пресный взгляд поверх плеча…

Всю косметичность элементов

И всю сценическую ложь,

И теплый дождь аплодисментов

Из бельэтажа и из лож —

Всё отражают зеркала!


Крылатость

Пытали граждане орла:

Откуда в родове крылатость?

И были пытки их чреваты

Расчетом лётного крыла.

Себе подобных жгли, пытая,

Откуда крылья естества?

И был один, который тайно

Вкусил орлиного родства.

Он все решил. На все решился.

Дитяти посмотрел в глаза,

Как будто в этом отрешился

Земли. «Лететь!» — его стезя!

Он в полутьме затеплил свечи

(оплыло из-под острия).

Эффект свечи ума не лечит.

Он болен жаром бытия.

Парить на крыльях!.. Дымном шаре!..

На парусиновой суме!..

Лететь! — назло попу и сваре.

Ах, как легко летать во сне…

И из-под солнца, опаленный,

Залитый воском со спины,

Летит бескрылый, окрыленный

Икар, Аэрохерувим!..

………………………………….


Летят столетия — крылаты! —

Режимы плети и креста.

То слепо верим в постулаты,

То слабо веруем в Христа,

Разуверяемся уж в пришлом

И — новый век на рубеже.

Мы снова в небе и уже

Владеем пламенем,

Как дышлом…

Уже — прекрасен и уродлив —

Постигнут термодинамизм,

Но, как китайский иероглиф,

Крылатость — что за механизм?

Информационный спрут

Кто — политикой, кто — поэзией,

Кто довольствуется калачом…

Вожделяется Запад — Азией;

Правый — левым параличом.

Левый правых громит воззванием:

«Накормить страну… допьяна!»

И — «…на свете нет выше звания…» —

В лицах меряется страна.

Кто в стране гапон?

Кто здесь бог-господь?..

Не расценено — что по чём.

Тот в стране моей проливает пот,

Кто серпом и молотом окрещен.

Перезвон монет и тележный скрип,

И молва — мол, всем по компьютеру…

А газетный лист желтизной пестрит.

Желтизна проходит по литеру.

Нынче — телефакт, завтра — телефарс.

Атрофировался мой мозг.

Через телетайп, или телемост,

Положив на все, я лечу на Марс.

***

«Вставай, Ильич, Россия погибает».

(мелом на памятнике)

Дурак ли проскачет по улице Ленина,

Красотка ли шлейф свой проволочит —

На улице блеск. И будьте уверены:

Ничто ваше зрение не омрачит.

Деревья острижены. Женщины строгие.

А станут орать, вы разинете рот.

Гуляйте, счастливые членистоногие,

Да-да, прошвырнись, беззаботный народ!

Споткнется прохожий на улице Ленина

И отдыхает под тополем… Вдрызг!

С кем не бывает от солнца весеннего?

Картинка — вы скажете? Нет! Обелиск!

На улице Ленина грязь юбилейная.

Пьет и рыгает, хамит и смердит,

Как прежде разгульная Русь, гобеленная.

Кто тебя, милая, переродит?!

На улице чванство комиссионное,

Связи на коррупционном «мое»,

Двестишестидесятимиллионное

Омерзительнейшее вранье.

Вшивость советской аристократии,

Лоск и невежество, их родство…

Боги всевышние! С площади Ленина

Рвется убожество в божество.

На улице Ленина зерна сомнения

И очищения семена — да будут посеяны!

Будут посеяны — лопнет асфальтовая толщина.

Дурак ли проскачет по улице Ленина,

Красотка ли шлейф свой проволочит —

На улице блеск. Но будьте уверены —

Улица Ленина кровоточит.

Апрель 1983 г.

***

Люблю атрибуты церкви:

Свечи, хоругви, пение…

Внешнее великолепие,

Сокрывшее крест и терния…

А купола и маковки,

Вознесшиеся корабельно,

Режут лучом оптическим

Восхищенные бельма!

Люблю церковные запахи:

Ладан и дым кадильный,

Как фимиам поэзии

Из костерка евангелия.

…Запах несвежей извести

Иль помет голубиный

Из прихожанской низости

Возносят до вечной глины.

…Люблю озираться в храме —

Не в поисках господа бога,

А в поисках бога в раме,

Униженного немного,

Глядящего с черных досок

Проницательно строго

На грешную паству масок…


Дано ль мне постигнуть Бога?..

***

Приехал гость

Смотреть библиотеку,

Взял библиографический каталог.

Я развожу руками: нету… нету…

Таки обескуражил почиталу…

Не угодил заезжему эстету!

Нет раритетов ветхого завета.

Развел и гость руками: нету-нету…

Не ожидал. Ушел без пиетета.


Стансы о музыке

Музыка — Мекка единоверцев

По крови. По зову божественности.

Музыка — мерка, вонзенная в сердце,

Как скальпель на поисках сгустков души.

Музыка — вера и индульгенция.

Грешная плоть сладострастных оргазмов.

Неизъяснимая консистенция

Муки душевной и страсти соблазнов.

Музыки горечь — как приторность патоки…

Будто… дотла пепелище пропитое

Тонет в Атлантике и Адриатике,

Валом обрушиваясь на пюпитр…

Располагающиеся крылато,

Руки беснуются вызволить музыку —

«Крейслениану… Апассионату» —

В камерном зале — забвенному узнику.

Музыка — тема и форма полета,

Крылья и взлетное поле души.

Аккорд — словно клавиша автопилота…

Эй, дирижер, от винта отмаши!

………

Эй, музыканты, звучаний художники!

Бросьте кантаты свои с колокольни.

Остановитесь, несчастные. Дожили…

Гимны да реквиемы… Доколе?!.

О, нотный стан, вопиющая площадь!

До-ми-фа-солились до маяты!

Я умоляю вас: дайте послушать

Звезды, спустившиеся с высоты.

……

Чтобы не слышать — немедленно срежу уши.

Уподобившись гулкому эху амфор,

Молча вою «оставьте нам наши души» —

Заскорузлейшую из заскорузлых метафор.

Господа музыканты, оставьте нам наши души!…

…Не орган кафедральный — воет бензопила.

«бз» — лишь звук натуральный…

Мы мечтаем слушать

Как токует глухарь, стонут перепела,

Как в сосновом бору эхо блудит хорально,

Как степных ковылей тонко свищет стрела

И свирель пастушка в тишине пасторальной

Генерирует флейту — не колокола…

***

Ах, глаза хорошие,

С милой сумасшедшинкой…

Ах, глаза лукавые

Ксюшки заводной…

Жемчуга-горошинки

Голубою вишенкой,

Искоркою карею

Следуют за мной.

Ах, глазастый лучик мой,

Ксюшка искрометная,

Искренность бедовая,

Штили и шторма…

Нежданны и непрошены,

Голубовато-карие,

Лукавые горошинки

Сведут меня с ума.

***

Вредная алхимия вина

Вдруг откроет истину, что друг

Комплексует дружбою и на

Пределе каиновских мук.

Подлое вино! Ты мне не шей

Компромат подкошенных колен.

Нет проблем у стойких алкашей.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 324
печатная A5
от 470