электронная
68
печатная A5
520
18+
Флёр

Бесплатный фрагмент - Флёр

Роман-файл

Объем:
410 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-5956-7
электронная
от 68
печатная A5
от 520

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ПРЕДИСЛОВИЕ

Кубик «Флёра»

Энергоёмкость романа «Флёр» Глеба Нагорного — поистине колоссальная, даже если не облекать всё в цельный структурированный смыслонагруженный продукт, а книга ещё обладает и калейдоскопическим смыслом. Впрочем, всё по порядку.

Когда роман впервые попал мне в руки, я открыл начало, с полминуты почитал, досадливо выругался и отложил книгу — лучше уж погрузиться в чтение с утреца на трезвую голову. Пресловутое утрецо на трезвую голову наступило не скоро. Книга мерцала на полке и манила меня чарующей неизбежностью. Контора, в свое время застраховавшая выпуклости Дженнифер Лопес на миллион зелёных, отчего-то наотрез отказалась страховать мой мозг даже на двести рублей. Что ж, терять нечего, я заварил чай с малинкой, уютно укрылся пледом, положил на живот воображаемого котенка и открыл роман. И потерялся…

Съешь синюю таблетку — попадёшь в Матрицу, съешь красную  коня с ладьёй потеряешь, прямо пойдёшь — голову потеряешь. В любом случае, как прежде — не будет. С порога Глеб Нагорный берёт читателя за руку и сразу же, прямо как тот усатый кролик, на июньском рассвете без объявления войны вероломно швыряет нас в зазеркальную нору. И только успеваешь упасть в земляничную поляну, отряхнуться и начать осматриваться, автор с дебочеширской улыбкой тает в воздухе. И перед тобой — вход в огромный фантасмагорический Лабиринт, и у входа кокетливая табличка — «Осторожно, злые минотавры». Тут замечаешь, что у тебя из живота тянется тонкая серебряная нить и уходит прямо вглубь Лабиринта. И кто-то слегка дергает нить с той стороны, приглашая в Путь, или даже welcomes you to the Trip.

Первое, что встречаешь внутри Лабиринта, — курилка на заднем дворе. Яростно чиркая спичками, крепыш Замятин нервно пытается прикурить худосочному Оруэллу. Недалекий Герасим не являлся апологетом анти-утопии, поэтому Муму невольно разделила судьбу Ди Каприо в холодных атлантических водах. Но это — не наш коленкор. Какая же вкусная тут разворачивается антиутопия! Эволюция, следующая ступень на пресловутой цеппелиновской лестнице. Тоталитарный балаган. Авторитарный вертеп. Фашистский Лас-Вегас. Булгаков истово и с жаром крестится. Льюис Кэрролл перешёл на Тёмную Сторону.

Сон, смешной и страшный. Сумасшедший и смешной сон, но такой страшный, что сон на улице Вязов — просто пасторальная прогулка по воде. Мир, где царит жёсткая и беспощадная Система, но нет НИ ОДНОГО персонажа, который не злоупотреблял бы своим статусом-кво и не проявлял бы акты воли в своё удовольствие. Эдакая иллюзия полной свободы. А чем же иллюзия свободы отличается от собственно свободы? Ответ прост — тем, что это иллюзия, и ничего больше. И эта тонкая грань — личный выбор каждого читателя. У персонажей же выбора нет. На этом различия заканчиваются. Но об этом позже. А пока что серебряная нить ведёт нас дальше в глубь Лабиринта.

Верховное руководство в Здании вроде бы есть, но его никто и никогда не видел. Раб-гребец даже не подозревает, кто же на самом деле капитан галеры. Система функционирует как бы сама по себе. Всё ровно и чётко, у каждого — своя функция, и каждый, что удивительно, — предельно индивидуален и ярок. Никаких тут тебе серых масс, никаких невзрачных флегматиков, за этим — пощёлкай пультом и воздастся, а тут — променад-хоровод личностей, настоящих Личностей. И даже самый завалящий третьеплановый персонаж невероятно колоритен и самобытен. У каждого — своя правда, плюрализм зашкаливает, гласность — на зависть. Но крепка берлинская стена между полушариями мозга. Рациональная половинка кукловодит, но при этом водит читателей на ниточках по иррациональной стороне. Да, именно так. И в Лабиринт уходит нить…

Каждый персонаж философствует, причём доходчиво, дико и умно. Мы развешиваем ушки и млеем, наслаждаясь этими Оргазмами Роттердамскими, и тут из табакерки вдруг выскакивает новый персонаж и с полтычка задвигает свою модель апперцепции, абсолютно опровергая «предыдущих тостующих». Мы беспомощно озираемся на развилках Лабиринта, а откуда-то сверху автор смеётся сардоническим гегелевским смехом, и нить ведёт нас дальше, сквозь флёр иллюзий и сюжетных ложноножек. Кстати, Флёр — это имя главного героя. Он честен, искренен, наивен и, по-своему, благороден. Эдакая птица цвета гардемарин. Его мытарства сквозь бюрократическую машину пугают, завораживают, смешат и заставляют нас включить сирое вещество. Бюрократия в мирах Нагорного — это отдельная песня, в тональности ты-мажор. По сравнению со здешними бюрократами, кафкианские судьи — просто сомалийские пограничники: открытка с президентом Франклином заменяет все документы и накладные. Уж казалось бы — куда можно зайти дальше Кафки и Советского Застоя в плане крючкотворства? Ан нет — на первых же страницах Флёра отправляют в командировку во внешний мир, и… Я не хочу раскрывать карты и кайфоломить ещё не читавшим, просто приведу для сравнения — на пятой странице другой легендарной книги, одного юного гасконца папаня отправляет в Париж. Куда герой и добирается через полторы главы, попутно сражаясь с канальями. Здесь же — совсем другая песня. В тональности де-магог. У Флёра на пути иная femme fatale — Инстанция Бонасье. И конца-края не видать, а Лабиринт всё подмигивает и сыпет подсказками на каждом шагу. Ребусы ждут на каждом шагу, и автору решительно плевать, отгадаешь ты их все или только часть. Это — шизоидный клондайк для Друзя и его друзей-эрудитов. Сколько бы самородков ни откопал — ещё больше останется для других, авось, найдут. Копайте глубже, ребятки, хватит на всех.

Код Да Винчи — для пэтэушников. За первым планом начинает проступать второй фон, а за ним и третий, как в играх приставки Нинтендо. В вымышленном мире вдруг на третьем фоне находишь Маркса-Ленина-Сталина, флаг некоей прибалтийской республики, Христа на груди и ещё сотни реликтов, которые привносят непередаваемый привкус, привкус телемоста между балаганным вымышленным миром и нашей сермяжной реальностью, только вместо Познера и Донахью телемост ведём мы сами. Крепость и прочность моста зависят от каждого — кто сколько самородков найдёт для кладки и опор. Вообще, проблем в романе заложено очень много, больше, чем я знаю, и больше, чем могу рассказать. Но одна из главных тем — место человека в обществе и их взаимодействие. На примере героев, можно тихо приспособиться и пассивно паразитировать, можно абстрагироваться и играть в свои игры, можно быть молодцом среди овец и спиваться от безнадёги и отсутствия реальных перспектив, можно рыть землю в усердии во имя незнамо чего, можно плыть по течению, можно приумножать блага, не забывая при этом бонвианствовать, можно просто искать, можно не просто искать… Правильного ответа не даётся, да и нет его, болезного. Было бы в жизни всё так просто, как бином Ньютона…

И над всем этим разноцветным Лабиринтом тройным заморским баклажанным слоем намазан Слог. Авторский слог — второй главный герой после титульного персонажа. Нагорный экспериментирует со словами с лёгкостью и азартом Теслы в лаборатории. Мерклодуши, ланфрен-вольфрам, тазобедрие, пустмодернизм, бильярдношарые, сверхзадачливо… сотни и сотни новорождённых слов агукают и улыбаются, потому что знают, что пришлись ко двору. Здесь бихевиористский эскапизм автора сквозь граненую призму вялотекучего модулятора как нельзя более на руку. Иные душат кириллицу в руках, а автор душит воздушного змея в небе, упиваясь свежим ветром и отсутствием границ в вышине, благо, крыши нет. Если сказать проще, то знаменитый пятиэтажный слог Джойса — это «мама мыла раму». Слова и предложения здесь бесстыдно и красиво скрещиваются друг с другом, обнажая свою суть и вгоняя читателей в ализариновую краску. Творец, творитель, творяка — это три разных слова и три разных значения в книге. Ох, не завидую я тем энциклопедистам, которые будут переводить «Флёр» на иностранные языки. Уж слишком много русского в книге! И я сейчас не о том, что почти все герои в какой-то момент оказываются в алкогольно-наркотическом угаре, речь о многомерной глубине zagadochnoy russkoy dushi, которая тут прёт из всех междустрочий и межножий образов.

В итоге мы оказываемся в центральном зале Лабиринта. Куда же привела нас серебряная нить? Где Ариадна, которую нужно спасти? Где же драконы и минотавры, с которыми нужно сразиться? Всё куда интереснее — в самом центре Лабиринта нить из живота приводит к зеркалу. Да, к зеркалу. Вот с кем нужно сразиться, вот кого нужно спасти! Как в мемуарах Герцога (другого персонажа романа), каждый вдруг видит свою историю. И всё становится на свои места. Осталось лишь сделать Самый Главный Шаг. Шаг вперёд. Сквозь это зеркало, чтобы вернуться из зазеркального путешествия в реальный мир. Ну, не факт, что реальный, лучше сказать — в привычный. И осознать себя командировочным-из-Лабиринта.

Мне кажется, я разгадал Кубик «Флёра», все три его грани. Или постойте… а сколько вообще граней у куба? А это — с какой стороны посмотреть…

Алексей ФИЛИППОВ

«Литературная Россия»,

№48 (2633), 29 ноября 2013 г.;

«Топос», 7 февраля 2013 г.;

«ОРЛИТА», 6 февраля 2013 г.

ФЛЁР

Роман-файл

Книга, господа, — это большое количество нарезанных в четвёрку листов бумаги разного формата, напечатанных и собранных вместе, переплетенных и склеенных клейстером. Да-с. Знаете ли вы, господа, что такое клейстер? Клейстер — это клей.

Я. Гашек


Флёр, — а, м. (нем. Flor)

1) Тонкая, прозрачная (обычно шелковая) ткань;

2) Скрывающая пелена, которая мешает ясно видеть что-л.; покров таинственности, окутывающий что-л. (Большой иллюстрированный словарь иностранных слов. — М.: ООО «Русские словари»: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003)

Часть первая

Отделы

Все события и персонажи являются реальными. Любые совпадения с действительностью намеренны.

Ализариновые чернила

В темноте длинных коридоров, петляющих и сворачивающих в самых немыслимых местах, в тупиках и неизведанных пространствах этажей, покрытых пылью и изъеденных грибком, послышалось жужжание и глухое потрескивание, Здание, наподобие мощной турбины, тяжело вдохнуло-выдохнуло, мглу разорвало голубым лучом, яркий искусственный свет полоснул по кабинетам и табличкам, — просочившись в наиболее отдаленные уголки, разбудил служащих, прислуживающих и подслуживающих, оживил всевозможные отделы и ведомства, единственное наружное давно не мытое Окно перелилось из мутно-фиолетового в бутылочно-осколочное… и, наконец, повсюду зажглись режущие глаз многочисленные огни.

Начался обычный трудовой день.

Просыпающиеся, зевающие, суставно-хрустно потягивающиеся чиновники одного из подразделений вяло перекладывали бумаги с места на место, сонно обменивались репликами и делились ночными впечатлениями.

— Представляете, мне снилось, что за нами есть жизнь! — оторвавшись от загроможденного бумагами стола, произнес потрепанный приказный крючок с чернильной душой и крапивным семенем на лице.

Он жизнерадостно хрустнул корешком позвоночника, выпрямился, и ворох желтых, замызганных листов, составлявших его костюм, словно крылья изготовившейся к полету птицы, нервно затрепетал. Служащий попытался воспарить, но лишь скорбно вздохнул и в который раз в своей жизни безвольно склонился над столом. Через мгновение отпрянул и закашлялся: мрачная тень упала на тушку чернильницы, внутри которой показался сочный никотиновый червь — жирный белесый окурок с солнечной каймой и остатками света «…Lights».

— Полноте, Словник, рожденный ползать — упасть не может… Радуйтесь хотя бы этому… — булькнул отечный субъект в глянцевом переливающемся костюме, восседавший за перпендикулярным столом. Выдув в потолок два кольца — одно в другое, — он перегнулся через стоящий около забитой окурками держательницы для перьев покосившийся картонный трехгранник, на котором жирным курсивом значилось: «Тезаурус. От А до Я», — сдул с него пыль, стряхнул пепел с сигареты в чернильницу Словника и выжался из-за стола.

— Все вы со своими шуточками, Тезаурус, — вознегодовал Словник. — Но ведь хочется, понимаете? Хочется.

— Здание — единственное разумное образование. Если и возможна другая жизнь, то только в другом подобном Массиве, — размеренно вышагивая по кабинету, будто ставя жирные точки, отозвался Тезаурус.

— А как же Окно? Вероятно, Оно и ведет нас в мир Иной… — не сдавался Словник.

— Окно есть фотообои. И любое кажущееся нам проявление жизни за Ним — иллюзия. Вам ли не знать, что Все, творящееся за Ним, лишь плод фантазии мастеров кутюрного цеха? — Тезаурус помедлил: — И да будет вам известно: Заоконье полностью принадлежит Зданию.

— Жаль, — огорченно молвил Словник. — Приятный, нет, я бы даже сказал, удивительный был сон. Свобода! Полет! Фантазия!

— Вам что, у нас не нравится? — Тезаурус перестал чеканить шаг и остановился. Задушил-раздавил никотинового червя в чернильнице коллеги.

Словнику показалось, что на него уставилась жирная клякса — средоточие всех каллиграфических бед. Казалось бы, стоит перед ним уважаемый работник печатного цеха, в котором таится вся информация Здания от «А» до «Я»: математика и поэзия, аксиома и ямб, а приглядишься — ничего-то за ним, кроме азбуки ярыжничества, и нет. Мелкий чинуша, паяц, запойник, возомнивший, что знает о Здании больше, чем Оно собой представляет, и потому наделивший себя правом вот так язвительно отзываться о самых сокровенных мечтах, подрезать крылья на стадии оперивания.

Словник, отгоняя тяжелые мысли, мотнул бумажной головой, скорбно сложил руки и превратился в тонкую беспомощную брошюру-замызгыш.

— Сложно сказать, — процедил он, — просто жизнь у нас неестественная какая-то, лежалая, непроветренная, что ли. Я в Здании достаточно давно, но смысла своего существования так и не постиг: исправление ошибок, стилистическая правка… А зачем? Кто это все читает? Кому это нужно? И вообще… — Словник сделал продолжительную паузу. — Вы чувствуете, как у нас тут затхленько, заляпано да изгваздано? Жизни нет. По правилам живем, по написанному, по неискореняемому.

— Милый Словник… Вы просто не выспались или не проспались, — с несвойственной ему мягкостью произнес Тезаурус и пунктирно задвигался по кабинету, отчего было крайне сложно воспринимать то, что он говорил. Он то подлетал к двери, то возвращался, то останавливался около пыльного стеллажа со словарями и емкостями и, жадно облизываясь, смотрел на полу-пустую бутыль ализариновых чернил, стоящую около лазерных искрящихся банок, по цвету и форме напоминавших шампанское в пузатых бокалах, то вдруг подбегал к неполированному обшарпанному столу с тумбой, нагибался, озабоченно дергал ящики и нервно приговаривал: «Не тут, ах, не тут… Где же он, гранями сверкающий?..» А то подолгу зависал над мудреной мыслью и комкал ее одной фразой, придавая словам только ему одному ведомые значения.

— Вы еще молоды, ох как молоды… Куда же он запропастился?.. Ну и запах!.. Язычники мы, язычники… чинодралы… бражники… А, во! — облизнув потрескавшиеся губы, воскликнул Тезаурус и разогнулся. Ногой задвинул нижний ящик тумбы. В руках у него сверкнул стеклянный цилиндрический сосуд в мутноватых потеках. Тезаурус направился к стеллажу, залихватски дыхнул в стакан, вытер его сияющей от каждодневной борьбы с антисанитарией полой пиджака, снял полуполную бутыль чернил и плеснул на пять пальцев — стакан наполнился до краев.

— У? — предложил он Словнику.

— Эх, давайте, — обреченно согласился тот, направляясь к стеллажу.

— Так я и говорю… — продолжал Тезаурус, ревниво следя за коллегой, мелкими глотками вливающим в себя содержимое стакана. Словник допил, икнул, и бусинки хмельной жидкости стекли на воротничок сомнительной свежести. — …Победили ячество да искажения в языке…

— Чавой? — нервно и шумно дернув листиками ресниц, вопросил Словник.

Тезаурус оставил вопрос без ответа, взмахнув правой манжетой в прелестных тучках, наполнил стакан, произнес: «Вашздров» — и, гулько глокая, одним махом влил в себя чернила.

— Ко мне за помощью в последнее время редко кто обращается, — заметил Тезаурус, — однако я не забиваю себе голову такими пустыми вещами, как мессианство, смысл существования и предназначение субъекта в объекте. Моя мораль проста: я создан — следовательно, существую. Впрочем, что-то подобное уже где-то было.

— Неверная формулировка, — не согласился с ним Словник. — Жизнь определяется, прежде всего, активностью. Ваш взгляд на вещи, уважаемый Тезаурус, рождает пассивное отношение к жизни. Мы призваны создавать, но соЗдание нас с вами рождает лишь право на существование, в то время как само существование еще не является жизнью в смысле активизации наших ресурсов. Ибо существование — это пассив, в то время как жизнь есть актив. Во как! Вы меня поняли?

Тезаурус смотрел куда-то вдаль. Понять Словника было крайне сложно.

— Еще по одной? А то муторно. — Он снова налил и протянул стакан сослуживцу.

— Вы абсолютно правильно выразились: вы — существуете, иными словами, являетесь носителем заложенного в вас потенциала, который сам по себе не рождает никакого результата… Его, результат, порождает некий неподвластный вам вектор, направление которого зависит от воли Здания… — в свою очередь проглокал Словник после очередной порции ализарина. — Так вот, я хочу жить, а именно: творить и созидать. Самому выбирать направления векторов, таящихся во мне. Вы же существуете, ибо полагаетесь на волю Здания, осуществляя некие функции, смысл которых мало понятен вам самому. И я хочу вас спросить, отдаете ли вы себе отчет, ради чего вы все это, уважаемый, делаете?

— А вы?

— Признаться, нет. Но мне бы очень хотелось постичь эту неимоверную загадку. Я не бездействую, но живу ли?

— В таком случае, и я со своей стороны должен заметить, что жизнь, развертывая вашу формулировку, определяется не только активностью, но и…

— Именно, Тезаурус, простите, что перебиваю вас. Я недостаточно точно сформулировал — активностью, призванной давать результат, к которому мы сами стремимся, а не который нам навязывает Здание. Я, например, результатов своей деятельности не воспринимаю, поскольку не могу понять: ради чего, повторяю, ради Чего, я выполняю ту или иную функцию?

— Наше дело маленькое: шрифтуем, правим, вычитываем. Вам этого мало? — Тезаурус слил остатки в стакан, экспромтом выпалил: «За хрустальные бокалы наших граненых душ», — освежился, съежился до карманного размера и направился к своему столу.

— Да, мало. Во имя Чего? Зачем? Для Кого?

— Смею заметить, что такой взгляд на вещи опасен. Более того, в нем таится явная подрывная деятельность против устоев Здания, — пропищал Тезаурус и залез под стул. Затерялся в пыли.

— Это бездеятельность наша подрывная, а не деятельность, — устало выдохнул Словник. — Эй! Что это вы скукожились?

— Не играйте словами, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, — прошипел Тезаурус, выжался из укромного места, трусовато огляделся по сторонам, затем воспрял, отряхнул пыль с костюма и чинно взгромоздился на стул. — Вы слишком молоды, чтобы уяснить простую истину: все мы, без исключений, созданы для Здания, без Здания мы — никто и ничто, и не было еще такого, кто создал бы Здание. Нет, Оно создает нас, мы уже приходим в Него, мы лишь часть Целого… Я не случайно сказал про «ячество», вы, наверное, меня не поняли или не слушали, — так вот, из-за ячества и рушатся все отделы Здания. Из-за абсурдности «я», когда каждое «я» тянет одеяло на себя, а в итоге оно рвется. Но «я» в данном случае в высшей степени парадоксальная величина. Потому что, с одной стороны, все мы пытаемся вычлениться, заявить о себе, а с другой — только в сильно сокращенном, урезанном виде можно продержаться на поверхности, не высовываясь, не рассуждая, не разглагольствуя. Иначе всё — анархия! И вас не будет, и Здания! — Тезаурус вновь стал маленьким и жалким, не превышающим по величине «покетбук».

— Почему же, почему? — истерично завопил Словник, толком ничего не поняв из сказанного. — Вы можете изъясняться проще?

Тезаурус бросил быстрый взгляд по сторонам и страстно зашептал:

— А потому, что как бы хороши наши идеи ни были, моя не подойдет вам, а ваша — мне. Мы разные. И роднит нас только Здание. Только формула «мы — сверх-Я». Да, и я не знаю, для Чего и для Кого я занимаюсь ничем или, напротив, чем-то, но это еще не дает мне права навязывать свою точку зрения другим…

— Но как же вы не понимаете, что всю эту Структуру давным-давно пора менять?! — всплеснув бумажными руками, перебил его Словник.

— Скажите, а вы отдаете себе отчет в том, что если вам удастся все изменить, то от этого ни Вокабулярием, ни Глоссарием вы все равно не станете? — Тезаурус увеличился в размерах, перегнулся через стол и ткнул чернильной ручкой Словника в рыхлую грудь.

Коллега отпрянул.

— Что же… что же… что же тогда делать?

— Работать! — вдруг рявкнул Тезаурус. — Знаете, Словник, не стоит забивать себе голову проблемами бытия. От этого само бытие не изменится. Во все времена и во всех отделах были личности или, правильней сказать, антиличности, которые, пытаясь изменить Здание, не меняли при этом себя. Вы в курсе того, чем все это заканчивалось? Тем, что Здание разваливалось, но при этом сама антиличность оставалась на том же месте, с которого когда-то начинала свой тернистый путь. Она перестраивала отделы, затем рушила их, после — созидала и снова рушила, а в итоге приходила к выводу, что нужно не Здание перестраивать, а прежде всего — себя. Здание — это огромный алфавит, в котором у каждого есть свое место.

— Да не на своем я месте, не на своем! — вскричал Словник.

— Где же оно, ваше? — спокойно поинтересовался Тезаурус.

— Честно?

— Честно.

— Не знаю…

— Вот и не забивайте себе голову пустозвонством. Метанье это все, метанье. Достаточно прийти к выводу, что Фактически Любой Есть Ресурс, Развитие и Результат, как не нужно будет ничего менять. Представьте только на мгновение, что Здание — алфавит, в котором вы занимаете самое последнее место, и что же, позвольте узнать, произойдет с Ним, когда вас не станет?

— Не будет «я» — не будет алфавита, — подумав, ответил Словник.

— Вы попались на крючок, — хохотнул Тезаурус. — Ваше мнение не только ошибочно, но и настолько амбициозно, что…

— Вы хотите сказать, меня заменят?

— Обязательно. Здание — мудрая самовосстанавливающаяся Система; да, безусловно, на какой-то момент, пока вам будут искать замену, Здание будет пребывать в полуразрушенном состоянии, но время, знаете ли, оно все лечит…

— Кто же Его будет восстанавливать?

— Не забывайте, что останутся другие «я», которые Его и восстановят, — лукаво подмигнул суперобложкой Тезаурус, поправив мелованную манжету, пропечатанную качественными чернилами.

— Но «я» — это «Я», других «я» нету.

— Нет, вы — это вы, это для себя вы — «я», а для нас вы — вы, — продолжал изгаляться Тезаурус. — Открою вам небольшой секрет: пока вы чувствуете себя частью Здания — вы Ему просто необходимы, но достаточно вам заявить, что вы Зданию не принадлежите, как Оно вас отторгнет и найдет вам подходящую замену. Если вы полагаете, что занимаете не свое место, то всю свою жизнь просто будете находиться в долгосрочной командировке, которая вас никуда не приведет. У вас два выхода: либо вернуться в Здание, либо попасть в Другое, подобное Ему, где вы опять ударитесь в бессмысленный поиск смысла… И вам не построить своего Здания, ибо для того чтобы Его создать, нужно множество других «я». Только вот вопрос, каких: маленьких «я», пропагандирующих, как вы, лозунг «я — сверх-Мы», или «Я» больших, живущих по принципу «мы — сверх-Я»?

— Стоп, — оборвал его Словник, тяжело вздохнув. Вытер выступивший на обложке пот, состоящий из букв и знаков препинания. — А вам не кажется, что если, по вашему выражению, Фактически Любой Есть Ресурс, Развитие и Результат, то он и есть Здание?

— Безусловно! Но только тогда, когда он это осознает. В противном случае он будет жалкой аббревиатурой. В нем должно быть триединство этих понятий, иначе… Иначе он и его Здание попросту станут призраком — выдуманным путем в никуда. Поверьте, Словник, не надо ничего менять, все и так более чем замечательно. Согласен, вы не можете взлететь, не можете вырваться из Здания, а скажите честно, так ли уж это необходимо? Вы только представьте на минутку, что какой-нибудь бездипломный финансист возомнит себя цирюльником высшей гильдии и начнет стричь вам локоны? Или портняжка завалящий объявит себя мастеровым по налоговым делам? Ведь от этого все проблемы и начинаются: мы ищем место, которое находится под нашей двусферной мякотью. Неужели вы не поняли, что как только вы станете элегантным Глоссарием или, предположим, забулдыжным Табуиром, то вам тотчас захочется снова превратиться в Словника? Надо радоваться тому, что вы такой, какой есть, что вы индивидуальность, что вы сами в себе.

— Да, да, я, кажется, понимаю вас. Особенно, что касается забулдыжного. Но при чем тут, как вы там выразились…

— Искажения в языке? Ха! — усмехнулся Тезаурус. — В этом-то все и дело! Да потому, что кем бы мы себя ни называли, как бы ни пытались выразить свои мысли по-другому — не так, как это делается обычно, — ничего нового мы не скажем. Неважно, какой термин мы подберем — Объект, Массив или Здание, — мы все говорим об одном и том же, не понимая, что просто нужно выбрать что-то общее, определиться в терминологии и понятиях, найти единый для всех язык, и покуда мы будем говорить на разных языках, пока не придем к выводу, что на самом-то деле имеем в виду одно и то же, мы будем путаться, мучиться, искать и, как результат, не Здание находить, а себя терять. Попросту говоря, превратимся в иллюзию, в мираж, в химеру и фантом, — Тезаурус перевел дух.

— Как много слов! — восторженно заметил Словник.

— А понятие всего одно — ФЛЁР. И то сказать, понятие ли? Не наделяем ли мы слова тем содержанием, которого в них нет и никогда не было?.. — Тезаурус в задумчивости пожал плечами. — Ну что, еще по одной?

— Пожалуй, — ответил Словник, добавив: — Так всё-таки фотообои… М-да, сложно поверить…

— И, между прочим, — Тезаурус прервал размышления коллеги, — мы обманываем себя сплошь и рядом. Как называем мы это?

Он ткнул себя в среднюю пуговицу пиджака, из которой тянулась глянцевая нить и пропадала за дверью.

— «Серебряная» нить, — не задумываясь, отреагировал Словник. — Связь со Зданием.

— Но ведь это же самообман, вы не находите? У меня-то она глянцевая, а у вас бумажная. — Тезаурус кивнул на нить Словника, которая выходила у того из живота с пустым содержанием и терялась за дверью. — А у некоторых ее и нитью назвать нельзя. Так, кляксы какие-то.

— Но вы же прекрасно знаете, что это лишь символ, — запротестовал Словник.

— Хорошенько об этом подумайте, — тихо прошептал Тезаурус. — Нас обезличивают — из нас самих делают символы… а ведь мы разные, ох какие разные… Только пьем одинаково.

С этими словами, перечеркнувшими идею взаимозаменяемости субъектов в объекте, Тезаурус, огромный и глянцевый, направился к стеллажу и подхватил банку лазерных чернил, из-за которой выскочил белый зверек, очень напоминавший мышь…

«Серебряная» нить

В коридорах с запутанной системой было не убрано, бумаги и папки беспорядочно валялись на полах, разбитых на прямоугольные плиты. Некоторые секторы и этажи были пустынны. В других, напротив, наблюдалось оживленное движение, и лифт постоянно курсировал между наиболее забитыми персоналом отделами.

По одному из этажей бежал маленький хрупкий зверек, за белый окрас прозванный Альбиносом. Он ткнулся в мусорную корзину, доверху набитую бумагами, беспокойно дернулся и побежал к лифту. Лапки Альбиноса на миг застыли, лифт остановился, створки плавно разошлись в стороны, и тогда зверек, не дожидаясь появления пренеприятнейших субъектов, только и мечтавших избавиться от твари, которая, непонятно откуда взявшись, пугала служащих и расстраивала своим появлением размеренную жизнь в Здании, нервно дернул острой мордочкой и взял влево; юркнул в ближайшую щель и оказался в кабинете без окон, с горящими люминесцентными лампами и длинным столом.

Альбинос притаился и испуганно оглядел кабинет, до отказа наполненный жутковатыми типами.

Некоторые из присутствующих были тучными и немного кривоватыми. Другие — истощены и неестественно прямы. В одних чувствовался абсолют, совершенство и, как часто случается с идеалом, — закостенелость и чопорность; в других — незаконченность, комплексы по поводу внешних данных и, разумеется, вызов и склочность.

У каждого из района солнечного сплетения тянулось нечто, по чистому недоразумению называемое «серебряной» нитью, якобы символизирующей неразрывную связь со Зданием, социальную принадлежность и внутренний мир ее обладателя, но от которой осталось лишь одно завитиеватое, блестяще-драгоценное, а по сути — серо-белое название. Ибо цвет и форму большинства нитей распознать было так же сложно, как и внутренний мир их владельцев, который у многих не отличался ни цветом, ни формой, да и вообще был лишен каких-либо характеристик.

— Спокойствие, господа, спокойствие, — из конца кабинета раздался усталый голос заместителя заведующего отделом лингвистики мадам Литеры, облаченной в строгий брючный костюм. — Я понимаю, что вы недовольны решением Зава, но вы же знаете: нам не к кому апеллировать по поводу циркуляра, спущенного сверху. Это приказ, слышите, приказ.

— Плевать я хотел на такого рода приказы, — пророкотал жирный тип в расползающемся по швам костюме. — Я работаю в отделе с самого начала, а командируют какого-то выскочку. Посмотрите на него, он даже выглядит, простите меня за сравнение, как призрак из отдела игровых автоматов.

— Правильно, правильно, — закричали все. — Где это видано? Он у нас работает без году неделя, а за пределы Здания командируют именно его. Как понимать Зава?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 68
печатная A5
от 520