Бесплатный фрагмент - Флегматоид

Первое создание

Я шёл по улице, полными жалкими людьми. Все они, как один, носят обноски того, что выкидывают сверху сюда. Эти люди, грязные и измученные, не подозревают, что среди них — создатель их замены. На их лицах лишь одно желание — получить еду за грязную, тяжёлую работу, а какую конкретно знают только они. А как только они её получат, то снова пойдут работать, дабы снова получить баланду с кое-как промытой картошкой, и опять по новой. Порочный, жалкий круговорот…

И этот человек гуляет здесь в поисках нового подопытного. Зачем он ему? Всё просто, как одноклеточный организм или формула воды: чтобы сделать что-то новое, надо взять компонент, а то и два, скомбинировать и использовать новинку себе во благо. Но если что-то не получится, то просто поменяй компоненты, и тогда должно всё получиться. По крайней мере, мой опыт мне так говорит.

Рядом со мной, как два помощника, идут мои телохранители — в старых, потрёпанных униформах, что носят эти трутни. Их лица открыты, но я так и чувствую, что им это не нравится. Понимаю — воздух здесь отвратительный, смердящий, зловонный, отдающий в нос неприятным «ароматом» застиранных штанов… Телохранители периодически смотрели по сторонам, дабы не подпустить кого-то близко. И с этим они прекрасно справляются — пару раз к нам приставали попрошайки, подмечая, что у нас что-то есть. Но единственное, что мы несём — это маркеры, которыми подмечаются дома и комнаты в них. Жучки эти крохотные и незаметные; только специально прощупав поверхность, можно было их обнаружить.

Моя следующая цель сегодняшней прогулки — семейка Лоусон: всего три человека, но их, скажем так, «данные» достаточно хорошие, чтобы ставить над ними опыты. Не курят, как другие, отвратительный табак местного производства; не пьют брагу из помоечной ржи; не колют себе всякую дрянь, лишь бы закрыться от этого грязного, немытого мира. Честно трудятся во благо всех. Только так можно охарактеризовать их. Если б они знали, что все их труды — это лишь ради нас, что живут наверху, ближе к солнцу.

Пришли. Дома никого не должно быть — мисс Лоусон должна была стирать вещи, мистер — перебрасывать уголь в печь, а сынок — где-то пропадать. По крайней мере так мне говорили соседи этой семейки — ещё те пьянчуги. Мерзость…

Но что я увидел? Посреди мелкой, типично бедняцкой комнатушки их сыночек сидел на полу возле стола и играл в кубики, собирая слова. Кубики были все в трещинах, а буквы на них — наполовину стёрты. И слово, которое он составил, было «мама».

— Как трогательно… — умилился я на секунду, — Дитя, а ты знаешь, где твои мама и папа?

— А кто ты? — с детским любопытством спросил он.

— Я? — опешил я. Не думал, что первой фразой будет знакомство, — Я дядя Роун. Знакомый отца.

— Да?

— Да. — приказал одному из телохранителей поставить метку. Тот прикрепил жучок под столом.

— Правда?

— Да правда, правда. — закатил я глаза. Какие же дети иногда бывают.

— Папа пошёл за котлетами к мистеру Хо, а мама — на работу. — тут он закашлял. Видимо, приболел.

— Тише, тише. На, держи, — дал я ему мятную конфетку, — Передай родителям, как придут, пусть ждут гостей.

— А ты уже уходишь? — с грустью посмотрел он на меня. «Его голубые глаза. — подумал я, — Такие невинные… Чистые… Единственное место, где есть первозданная чистота — в глазах ребёнка. Парадоксально, но это факт.»

— У меня ещё есть дела. А зашёл к тебе только потому, что вы были по пути.

— Жаль. Приходи ещё!

— Обязательно! — помахал, улыбаясь, рукой и запер за собой дверь.

Идя дальше в сторону семейки Прол, я думал об этом ребёнке. Почему? Сам не знаю. Чем-то он так зацепил, что думаю о нём. Его худое тельце, чуть ли не белоснежные волосы, и голубые, любопытные, неопределившиеся глаза… Неужели я на старости лет становлюсь сентиментальным? Да нет, чушь какая-то. Наверное, о жене вспоминаю.

Так. Ясно. Отставить ностальгию. Да, жены нет. Но тем не менее, остался сын. Этого достаточно. Когда приду домой, надо бы посмотреть, что в газете написали. А то уже неделю ничего не читал…

Вечер. Старые светильники, которые моют раз в месяц, наполовину, а некоторые и вовсе, потухли. На ночь включилась вентиляция, что не часто происходит. Стало немного свежее — так мне показалось, Стивену Лоусону, работнику отопительной станции. Ради того, чтобы сделать свою кожу жаронепроницаемой, надо было два месяца горбатиться без две трети зарплаты, а после ещё неделю ждать своей очереди, когда наконец доктор выйдет из запоя и сделает рисовую операцию с дрожащими руками. Все нервы себе истрепал, но зато теперь, когда на тебе есть вставки из кожи агамы, можно работать больше двенадцати часов. Ведь чем больше пашешь, тем больше тебе будут платить, не так ли? Не каждый день что-то подобное можно позволить, но я уже как месяц козыряю с красивой, чешуйчатой кожей на руках и ногах. Спасибо моему терпению и рвению сделать мою семью более счастливой.

Когда шёл домой, я радовался, так как через некоторое время его смогут не только повысить, но и перевести на более оплачиваемую работу. Ведь благодаря мне наша станция, а точнее — наш отдел вышел вперёд в гонке за статусом. Столько лет тяжёлого труда и стараний быть безупречным работником, чтобы наконец переехать из старой захудалой квартирки в более просторную и удобную. Теперь мой единственный сын, Кроун, сможет заиметь свой собственный уголок. «И там он сможет делать всё, что хочет, по возможности.» — думал я, чуть ли не вприпрыжку торопясь домой.

Но как только пришёл домой, то почувствовал нутром, что что-то не так. По моей спине прошли такие холодные мурашки, а ладони так вспотели, что казалось, будто у меня случился сильный перегрев. Да, сын до сих пор играется с кубиками, а ранее — с резными угольками, которые он принёс как игрушки. Но угольки были разбросаны, а на полу остался след нерабочей обуви. Значит — кто-то с верхнего этажа.

— Привет! — тем не менее обнял я сына.

— Привет, пап! — радостно подскочив, чуть не снес меня, — А ты знаешь — к нам заходили гости!

— Ну-ка расскажи — какие именно? — мои чувства меня не подвели.

— Две большие буки и твой друг, дядя Роун. Он мне ещё конфетку дал!

— Правда? И как, вкусная?

— Да! — улыбаясь, ответил Кроун.

— А скажи — этот человек был в очках?

— А что такое очки?

— Это такая штука, которые одеваются на глаза, чтоб сквозь них лучше видеть.

— Нет! У него такого не было! Но у него были необычные, яркие волосы.

— А скажи — они были примерно какого цвета? Как огонь?

— Да!

«Это плохо, очень плохо. — подумал Стивен, — Неужели это был действительно он? Надо что-то делать…»

— А ещё он сказал, чтобы ты ждал их снова. Мы их встретим, правда?

Я ничего не ответил — лишь обеспокоенно посмотрел на мальчика, потом оглядел квартиру, затем снова посмотрел на сына.

— Слушай, я тут всё подготовлю. Сможешь добежать до мамы и сказать ей о гостях?

— Да, конечно! — и мальчик закашлял.

— Нет. Лучше…

— Нет! — Кроун встал и топнул ножкой, — Я справлюсь!

— Что ж, хорошо. Беги!

И Кроун побежал. А в это время я сел на табуретку и схватился за волосы.

«Как? Зачем? Почему мы? — спрашивал себя, но никак не находил ответа, — Роун Родиотис, чтоб тебя. Что ты хочешь опять? Я и так потерял своих друзей. Я знаю, что именно ты забираешь людей для своих экспериментов. Но зачем? Зачем тебе я? Зачем тебе моя жена?.. Так, подожди, — успокаивал он, — без паники. Что можно сделать? Думай, думай… Наверное, лучше будет, если спрятать у кого-нибудь из знакомых сына. Жену и меня уведут точно, но, как я слышал, детей из-за чего-то редко берут. Но всё же берут, и это пугает… Оставлю у Краусов. Или у Надиров. Не самый лучший вариант, но это намного лучше, чем жить на улице…»

Пока думал, в дом забежала, запыхавшись, жена. Её короткие волосы ещё были в шапочке, а руки — в мыле. Красные, как поджигаемый уголь, и жёсткие, как пемза. Но раньше они были такими нежными и ласковыми, что при касании к ним ты ощущаешь, будто растекаешься…

— Милый! — за ней стоял Кроун в замешательстве, — Что ты сделал?

— Лили, я не знаю! Они просто пришли, и…

— Нас уведут? — одно лишь слово могло вызвать на лице этой девушки слово. И оно было произнесено.

— Да. — она тихо заплакала, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Пап, мам, куда вас уведут?

— Сыночек… Подойди сюда. — отец позвал Крона, всё также не понимавшего, что происходит, — Мы сегодня уйдём наверх по делам. Надолго. За тобой приглядит дядя и тётя Краус. Когда вернёмся — не знаю. Но давай договоримся — как вернёмся, мы покажем тебе новый дом. Мне как раз пришло известие, что меня рассматривают на повышение. Как тебе?

— У меня будет собственная комната?

— Да. У тебя будет своя комната и своя кровать. Мы будем жить наверху… — у меня на глазах появились предательские слёзы, — А как только мы с твоей мамой разберёмся, то позовём тебя. Хорошо?

— Возвращайтесь поскорее!

— Ты такой умница… — обнял он Кроуна. К ним присоединилась Лили.

Через несколько минут сборов я взял, какие возможно, пожитки сына и отправился вместе с ним к Кроунам. Они жили достаточно далеко и высоко, в трёх километрах от Лоунсов, в большом многоэтажном доме. У них был ребёнок, но он умер после перебоя с вентиляцией. Теперь Га́рем Краус вечерами после работы бухает, а иногда и бьёт свою жену Гизу Краус. Жалкое зрелище для честных трудяг, но Стивен прекрасно понимал — когда только родившееся дитя умирает из-за недостатка воздуха, это событие меняет тебя. Частично или полностью, но точно и бесповоротно.

Пока он над этим думал, Крон держал того за руку. На их пути вырастал большой дом с открытой лестницей. Вокруг него были построены здания с пыльными окнами, из которых доносились скрежещущие и грохочущие звуки, будто кто-то рвёт железо, как бумагу. Лифт не работал, но этого и не надо было — нужная им квартира находилась на пятом этаже.

— Гарем! Гиза! Вы тут? — постучался я.

— Ой, кто тут у нас? — открыла дверь простоволосая, улыбчивая женщина, ростом ниже на голову, чем у Стивена, — Давайте, заходите. Может, угостим чем-нибудь?

— Нет, спасибо, мало времени. Можете на некоторое время приглядеть за ребёнком?

— Конечно! Но что за срочность? — обеспокоенно спросила Гиза.

— Не при нём. — я глазами указал на Крона.

— А, ну… Крон, мальчик мой, проходи в дом, располагайся. А я пока поговорю с твоим отцом. — она открыла настежь дверь.

— Хорошо, тётя Ги! — Крон забежал в квартиру.

— Ты ж мой хороший! — на ходу погладила она растрёпанные волосы малыша, — Так в чём проблема? — спросила та, выйдя на улицу и закрыв за собой дверь. Её платье недавно постирано — от неё ещё исходит запах синтезированного мыла.

— Нас с Лили забирают. — обречённо сказал я.

Гиза, обычно говорливая, тут сумела только ахнуть.

— Да что ты говоришь? Куда?

— Скорее всего наверх.

— Боже мой! — я цыкнул на неё, и та быстро закрыла ладонью рот, — Надеюсь, я подумала о том, о чём не надо?

— Ты правильно подумала. Нас забирает Мучитель.

— Какое горе! Не нужно больше слов — беги домой, к Лили. Может, у вас ещё есть возможность скрыться!

— Нет. Не имеем. Слишком поздно… — повесил тот голову.

— Плохо, очень плохо… — сказала она, грызя ноготь большого пальца, — Может, вы сможете скрыться у кого-нибудь? У нас…

— Пообещай, что ты с мужем присмотрите за нашим ребёнком. — прервал её, — Я надеюсь, что мы всё же сумеем спастись, но этого, скорее всего, не случится. Потому просто пообещай.

— Клянусь нашим домом, что мы присмотрим за ребёнком! — после некоторой заминки тихо утвердила Гиза.

— Что ж. Мне этого достаточно. Прощай. — и я, повернувшись, побежал домой. На лице снова появились слёзы. Я знал, что больше не увижу сына. Никогда.

Меня вели с завязанными глазами. Как мне показалось, впереди и сзади шло как минимум пять человек. Среди них, возможно, была Лили. Но не рядом. Спереди был какой-то мужчина с грубым голосом, а сзади — бесконечно хныкающая женщина.

По двум сторонам, как он понял, были стены. Но на ощупь какие-то странные, с выпуклостями. Как позже узнал по орущему от боли мужчине где-то сзади, а также по характерному треску, это стены с электрошоком. По той коже, что оставалась человеческой, в очередной раз пробежали мурашки, а вместе с ними вздыбились волосы.

Их вели куда-то, но куда — не знал никто. Он лишь слышал, что там, на поверхности, проводят эксперименты по созданию чего-то такого, что заменит человека на любой работе. Но вот что это? Не может же быть, что для создания нового механизма нужен полностью человек? Он этого не знал. Его не обучали в так называемых «лицеях». Его обучали в школе, которых всего четыре на его этаже. А значит, он везунчик, раз ему выпал билет обучиться три класса. Ему буквально вдолбили линейкой, что он — рабочий сброд, который вылез из-под матки. Ему навязали мнение, что там, наверху, живут лишь те, кому суждено жить рядом с солнцем, и до них нет никакого дела. А чтоб не отсвечивали, построили под городом второй, и всех, кто не прошёл Отбор, переместили сюда. Мой отец как раз тот, кто не прошёл тот экзамен… Возможно ли было тогда решить вопрос с перенаселением городов как-то иначе? Можно же было как-то без разделения людей на умных и не очень? К примеру, послать в другие города, что, наверное, страдали от недостатка рабочих рук. Но нет — надо было отдать город в руки этим… Как он тогда говорил? Бизнесменам? Вроде так.

А теперь я стою с завязанными глазами, и чувствует, что откуда-то снизу отдаёт какой-то химией. Что-то похожее на порошок, которым застирывают униформу, но более резкий и при этом вязкий. Как я понял, скоро меня спихнут туда и тело растворится, чтобы…

«Какие же они все дохлые. — с недовольством и пренебрежением подумал я, — Нельзя было хотя бы аккуратнее их вести? Да и зачем разлучать парочек?»

В будке было видно, как над всеми резервуарами с прозрачным экспериментальным раствором стояло по одному человеку. Их раздели догола, но дабы никто не видел стыдобу закрыли глаза тряпками. Перед тем, как те прыгнут вниз, их глаза откроются на минуту, дабы найти свою подругу или друга. В корпорации это назвали милосердием…

«А хотя — плевать. Всё одно они переструктурируются. Хотя… Ладно, смилуюсь над ними. Слегка успокою.». Тот пододвинул к себе микрофон, потыкал в него пальцем и начал:

— Раз-раз. Слышно? Ага. Дамы и господа! Приветствую вас в вашем новом доме! Перед тем, как вы сюда заселитесь, компания FlegHuman Inc. просит вас немного искупаться. Квартиры только-только продезинфицированы, потому заносить новую грязь, как вы и сами понимаете, не стоит. Это новое вещество, которое делает из вас чистейших существ! И вы не просто сможете попробовать на себе это средство, но и станете теми, кто сделает это первым!

Нажав на выключение, я оставил микрофон и через радиоприёмник сказал: «Открыть глаза!». После чего, наблюдая, как люди переглядываются, продолжил:

— Итак, время искупаться! Перед тем, как зайти в воду, вы должны увидеть друг друга. Увидеть грязных, нищих, потрёпанных людей, что ни разу не мылись по нормальному! Даю минуты две на разглядывание.

После, окончив с прелюдиями, я нажал на таймер, где уже заранее было выставлено время. Как удобно! Спасибо за столь удобство! Мог бы и сам поставить. Авось, и выиграл для себя несколько секунд удовольствия не видеть жалких подобий людей. Но что уж поделать — таковы правила.

Я наблюдал, как эти люди сначала продирали глаза, потом этими же глазами находили друг друга, и говорили о чём-то своём. Но больше всего меня удивило, что мисс и мистер Лоунсоны, увидев рядом с собой другую половину, улыбнулись, но ничего не сказали. А после друг от друга отвернулись. Верно, это единственные, кто обо всём догадался, и они приняли свою судьбу. Как же жаль их бросать в котёл науки — авось, если б за них заранее заручиться, то могли подняться наверх… Кстати, где их сын? Он должен был стоять где-то рядом.

«Ладно. — подумал он, — Дети — не тот материал, чтобы с ними возиться. Мелкие — в особенности: шумные, говорливые, непоседливые. Бррр… — встрепенулся он, — Никогда не понимал таких. Возможно, Никол смог бы. У него ж вечно шило в одном месте. Никогда усидеть не мог — везде ему надо быть.»

Зазвенел таймер. Время.

— Что ж. — включив микрофон, сказал Роун, — А теперь — в ванную.

И охранники толкнули — кто-то ногой, кто-то рукой, а кто и прикладом — подопытных. Как грубо.

Все плюхнулись в раствор. После они попытались выбраться, но не получилось — края слишком скользкие и высокие. Кто-то продолжил пытаться выбраться, а кто-то смирился с судьбой и просто плавал на поверхности. А от того, что трепыхались в «воде», она только заряжалась кислородом и энергией, нужными для результата. После пяти минут этого представления мне это наскучило, и я нажал на кнопку. Резервуары медленно закрылись.

После закрытия крышек начался обратный отсчёт. По моим подсчётам, через пять часов будет результат. Возможно, понадобится больше времени, возможно — меньше, но в районе пяти-шести часов. В этом я уверен. Надо лишь наблюдать через каждые тридцать минут и записывать, что случилось и какие изменения произошли… Это можно доверить лаборантам. Это их работа. Пусть отрабатывают свой паёк. А я пока схожу к товарищу по цеху. Авось, что-нибудь интересное расскажет.

В кабинете Никола, как обычно, было тихо и спокойно. Но за спокойствием стоял громадный труд и мозговое напряжение, которое изредка показывалось в виде смятых листов бумаги, кидаемых в мусорку. А в шкафах лежали его вещи, раскиданных хаотично, и рисунки его задумок, разложенные каждый на своём месте. И не дай бог кто-то переложит вещь в другое, более логичное место — Никол будет орать на всех, пока не найдёт и не положит обратно вещь. При этом он отрицает, что у него есть какие-то проблемы с психикой. Странный человек, но надёжный.

И этот человек, мой единственный, по-настоящему дорогой друг, любит делать всё своими руками, потому он рисовал схемы карандашом от руки, в то время как остальные рисовали на планшете. И не смотря на небольшой врождённый тремор, его линии получались удивительно точными и выверенными, как пучок света.

— Что ты делаешь? — тихонько постучавшись, спросил я.

Никол ничего не ответил. Похоже, что он погрузился с головой в свой проект.

— Кхе-кхе. — попробовал я приманить к себе внимание.

— А? Что? — опешил Никол. Он положил карандаш, повернулся ко мне и снял очки. Его модифицированные глаза напоминали глаза раков-богомолов. Только в отличие от них, глаза Никола видят не три картинки, а одну на каждый глаз. На обычном свету они видят более яркое оптическое изображение, а при темноте — инфракрасный спектр. Так что в кабинете обычно только на столе освещено, а в остальном — темнота.

— А, это ты, Роун. — продолжил он после паузы, во время которой он рассматривал меня, дабы узнать, кто перед ним, — Как идёт эксперимент?

— Да, ничего такого. Сейчас у меня маленький перерыв. Подопытные кролики пока что маринуются. А у тебя как?

— Да вот, почти довёл до ума проект робота-индивида. — тыкнул он в схемы.

— То есть?

— А то, что у робота будет своё сознание, которое программируется хозяевами на стадии распаковки.

— А, ты имеешь ввиду, что робот сможет применять эмоции? Будет самостоятельно думать?

— Что-то типа того. Я вот всё хотел спросить по поводу кроликов. — наклонился он, смотря мне прямо в глаза, — Тебе их не жалко?

— А кто они мне, чтобы их было жаль? — искренне удивился я.

— Действительно. Кроме своего сына, которого ты лелеешь, как только можно, ты на всех смотришь свысока. Даже на меня. — он ехидно улыбнулся.

— Это только потому, что стою на ногах, а не сижу на стуле. — парировал я.

— Что ж. Не спорю. Не хочешь ли присесть? — тот ногой пододвинул ко мне табуретку.

— Да вот нет теперь, уж спасибо. — саркастически сказал я, присаживаясь, — Кстати, а ты планируешь сделать… «массовых» роботов?

— Если надо будет, то сделаю. Но я думаю, что лучше уж делать по индивидуальному заказу. Так можно будет избежать переизбытка этих механоидов.

— Но ты же понимаешь, что директора с вероятностью в девяносто процентов тебя заставят это сделать?

— Знаю… Но что уж поделать? Хочется всё же верить в лучшее. — с улыбкой сказал Никол. Я же такого мнения не разделяю, но решил промолчать. А то опять, как на прошлой неделе, будут жёсткие дебаты, в которых я навряд ли выиграю.

И таким образом мы проговорили ещё часа полтора о его разработках, и когда меня вызвали к резервуарам, я попрощался с ним. А тот, помахав рукой, принялся снова исправлять и чертить.

— Доктор Роун! Посмотрите! — первое, что мне сказали, когда я подошёл.

Возле одного из них трое лаборантов стояли и записывали в свои электронные блокноты наблюдения. А один из них, что в очках и кудрявых волосах, так засмотрелся, что его пришлось толкнуть в плечо, чтоб он очнулся.

В резервуаре после полтора часа начался процесс. Кожа стала бесцветной, сделавшись прозрачной и изобразив, что находится внутри. А внутри людей растворилось большинство костей и внутренние органы частично сжались в размерах. Глаза вытекли из орбит, но не растворились до конца. Руки и ноги также реструктуризировались и стали похожи на ложноножки, как у амёб. Да и, по сути, это можно назвать процессом превращения из человека в амёбу. Амёбомизация? Нет, нет, не красиво. Надо бы подумать над термином…

— Интересно… — сказал я в нос, поглаживая усы, — Продолжайте наблюдение.

— А как же наши заключения? — спросил один из лаборантов, как раз тот, в очках.

— Что ж. Тогда напечатайте весь процесс, а я прочитаю, как всё закончится. Если что-то пойдёт не так или что-то будет интересное, то зовите меня.

— Но подождите! Ведь…

— Всё. Точка. — отрезал я все возражения. Не люблю, когда оспаривают моё мнение. А моё мнение такого, что они должны делать свою работу без ежесекундного наблюдения начальства, то есть самостоятельно и без меня.

После этого я пошёл к себе в кабинет. В отличие от моего друга, здесь у меня разложено всё по полочкам так, как должно быть. Книжечка к книжечке, чертёжики к чертёжикам. А мой проект, по сути, magnum opus — это… О! Придумал! Флегм! От греческого «слизь»! Главное творение будет называться «флегмом». Интересно, какие в итоге будут свойства у нового существа? Конечно, и раньше я экспериментировал с генокодом животных. Но вот с людьми… Это было впервые. Пусть с точки зрения этики это аморально, но кого не останавливала жажда наживы? А моя нажива — это новые ощущения и познания в генной инженерии. Уже давно надо было разрешить учёным проводить эксперименты. Спасибо, корпорация, что в своё время выкупила целый город.

Я сел перед тетрадью, одной из многих, в которой теоретическим путём выводил новых существ. Но это создание у меня заняло целых десять тетрадей! Да на этих тетрадях мог бы вывести формулу создания единорогов из носорогов! Но нет! Меня чуть ли не заставили сделать аля-суперсолдата, что нарушал бы все законы биологии! Хорошо хоть, что всё-таки убедил генеральных директоров не бросать разработки в генной инженерии. Всё же двадцать лет стажа против нуля в науке дают о себе знать!

Потом при осмотре кабинета на наличие чего-то нового, мне на глаза попалась фотография моего сына на одной из полок. Я поднялся, взял её и опустился на кресло. Он — единственное, что осталось с того момента…

Через некоторое время спустя, а именно через пять часов, мне принесли результаты моего эксперимента.

— Не верю… — сказал я удивлённо, и чуть ли не уронив сотрудника, что принёс эти листы бумаги, побежал смотреть на то, что в резервуарах.

Пока бежал, я пытался понять — как так получилось? Что я не взял в вычисления? Какие гены я пропустил? По моим расчётам, только два-три человека из двадцати должны были переструктурироваться так, как я это задумал. Все остальные должны — нет, обязаны! — были умереть, либо сделаться вязкой жижей из структур, которые остались бы после метаморфоз. Но этот результат меня не то, что удивил — он поверг в шок! Просто не может быть такого, что только один из всех не смог пройти!

— Не верю… — глядел я на одного из подопытных, что превратился в медузообразное нечто и плавало в резервуаре. Невероятное зрелище — глядеть на искусственно созданное существо и быть по сути его отцом. Наверное, новозаветный Бог также смотрел на людей во время семидневной смены: с неприкрытым любопытством и чешущемся желанием улучшить своё творение, довести его до совершенства.

— Передайте директору, что проект успешно выполнен. — сказал я лаборантам, не глядя на них. Один из них, как я понял по грохоту закрытых дверей, пулей выбежал из лаборатории. Эта весть должна потрясти весь научный мир. Точно должна. А также в газете должна выйти статья: «Человек стал равным Богу!» или что-то типа того.

«Скоро, мой мальчик, скоро…» — подумал я, и по щеке тонкой дорожкой прошла слеза.

Внедрение

До сих пор помню этот достаточно тёплый день. Не помню — светило ли тогда солнце, или было пасмурно, но точно помню тёплую погоду. Из прожекторов ярко шёл свет, озаряя огромный стадион. Ещё помню звуки дождя — под прикрытием стеклометаллического купола никакая вода не могла просочиться.

Всё это кое-как разглядывается под ор болельщиков с плакатами для поддержки морального состояния бегунов. Да, фанатов бега, в отличие от того же футбола, не так много. Но то, что пришло так много людей — не помню, сколько именно — было неожиданно. В том городке, где мы жили, не такой большой, а следовательно, и народа набирается не так много. И тем не менее, благодаря покровительству некоторым корпорациям, одной из них которая была FlegHuman Inc., ещё молодая и только выходящая из-под тени других компаний.

За неделю до этого к нам пришёл представитель этой компании и предложил сделку: они проводят экспериментальное исследование на моём мальчике, дабы на реальных условиях показать практику биологического улучшения человека, а взамен мальчик вне зависимости от конечного результата получает вознаграждение и пожизненное медицинское обслуживание в случае неудачного исхода для его здоровья. На тот момент я уже работал на эту корпорацию, и они знали о моём сыне. Я сомневался в данной ситуации, и не хотел подвергать опасности сына, но он дал своё согласие. Я хотел его отговорить от сомнительной авантюры, но тот был непреклонен…

Теперь, на соревновании, у моего мальчика есть преимущество: его ноги стали длиннее, ноздри — расширены, сердце и лёгкие так вообще достались от гепарда. И он единственный, кто бежал без кроссовок — заместо этого на ногах имелись жёсткие подушечки, как у гепарда. Все же остальные соревновались с ним, как обычные люди. Этот забег должен был показать, как человек с модифицированным телом выдержит большие нагрузки на практике. И я надеялся, что мой Михоул выдержит это.

Судья дал старт. Все начали гонку на своих двоих. Михоул бежал под двенадцатым номером. Его соперник под пятым вырвался вперёд уже с первых секунд. Было видно, что моему мальчику ещё непривычно с такими изменениями в теле: его шаг пусть и был длиннее, но затрачивалось больше времени, чем нужно, а если ещё приглядеться, то при каждом соприкосновении с дорогой его ноги немного проскальзывали. Этого не видели комментаторы, но я чётко видел. И тем не менее, Михоул уверенно догонял соперника с каждым пройденным метром. И в то время, как остальные участники отставали от них как минимум на пять метров и уже выдыхались на втором круге, те двое не замедлились ни на секунду. Даже наоборот — ближе к финишу двенадцатый номер поднажал и стал обгонять соперника.

Но раздался выстрел, и мой мальчик упал с кровью в спине. Все сначала не поняли, что произошло — наверное, подумали, что бегун просто поскользнулся, в то время как пятый добежал до финиша. Но потом, через минуту, когда судья громко засвистел и побежал к раненому вместе с медиками, все поняли, что произошло. Покушение на убийство.

И тут же началась паника, а после — и давка. Хорошо, что я купил место ближе к выходу, потому быстро убежал с трибун, но не на улицу, а в сторону моего сына. Благо его везли по коридору в сторону улицы. Но медики и судья не давали подойти к мальчику, потому, когда мы вышли на улицу и его забрала скорая, я остался один на один со своими мрачными догадками.

Через день мне позвонили из больницы и сказали приехать. Я тут же собрался и выбежал из лаборатории под крики «Ты куда помчал?!». Конечно — а куда я мог помчать, как не к мальчику?

Через примерно тридцать минут, на такси, я приехал в больницу. Это двенадцатиэтажное здание нависало над всеми, кто в него входил, выходил или проходил мимо. Кажется абсурдным то, что данное здание сначала купили, потом переоборудовали в очередной офис FlegHuman Inc., при этом переместив всех людей и технику в пятиэтажное здание. Из шкафа в, казалось бы, коробку под принтер, если так сравнивать. Причём эту же коробку поставили рядом с собой и назвали корпоративной.

И именно в этой корпоративной больнице, в палате реанимации, лежал ребёнок с перебинтованной грудиной. Вокруг него стояли трое мужчин в медицинских халатах, шапках и перчатках. Я наблюдал за процессом за стеклом — в любой другой ситуации я бы выломал его, но на тот момент был необходим холодный рассудок и точная координация рук. У меня же было ровно наоборот — руки сильно дрожали, а глаза неадекватно пристально глядели за каждым движением скальпеля. Но момент — и аппарат внезапно запищал. Мгновенно все в операционной всполошились… Потом, в коридоре, они смотрели на меня с сожалением. Они сказали, что теперь мой мальчик — инвалид без нормально функционирующих ног.

Я никому тогда не рассказал о трагедии, ибо не хотел, чтобы кто-то знал об этом. Даже Николу, моему чуть ли не единственному приятелю, который наверняка всё знал, но решил тактично молча посочувствовать.

И вот снова мой мальчик сидит на кушетке в ожидании. Его некогда спортивное тело обмякло, стало неказистым из-за депрессии, каким он страдает долгое время. И несмотря на принятые недавно антидепрессанты, его лицо было задумчиво-печальным. Смотря на него за стеклом, я невольно думал о его судьбе после «флегматизации», как мне сказал доктор Натан, коллега по цеху. Не нравится мне его термин. Лучше сказать «процесс внедрения», ибо это действие так и называется, и происходит.

Ранее с теми полученными семнадцатью флегмами провели следующий эксперимент — взяли столько же человек, поместили в одиночные камеры, внедрили флегма, которые не могли долго жить без постоянной подпитки. Это мы узнали после того, как вынули из резервуаров посмотреть троих флегмов, как они поведут в воздушной среде. Коротко — они умерли через десять минут…

Так вот. Этих семнадцать человек после процесса внедрения дали разный результат: у тех, которых наблюдали какие-то отклонения в физическом здоровье, через некоторое время исцелялись; психически больные люди, к примеру психопаты или с синдромом Дауна, вылечивались; а полностью здоровые практически никак не поменялись, что самое интересное. Но было двое подопытных, что ранее боялись даже шелохнуться, после внедрения набрасывались на всех, кого видели и даже пытались откусить плоть охранников. К тому же, у всех них наблюдался один и тот же феномен — флегм через голосовые связки осознанно говорил с нами, но только тремя словами. Понять, почему так, мы не успели — их тут же устранили.

Когда был проведён данный эксперимент, я понял, что наконец смогу вылечить сына. Да, с риском окончательно потерять. Но я лучше рискну, чем буду смотреть на гаснущую родную кровь… Я тут же рванул к директору местного отделения — благо он был в своём кабинете — ворвался к нему во время очередного совещания и выкрикнул:

— Получилось!

— Что получилось? — спросил он, искренне недоумевая, — У нас совещание. Покиньте кабинет!

— Только после разрешения на эксперимент над моим сыном!

— Над этим инвалидом? — спросил один из важных офисных планктонов. Я подошёл к нему, моментально рассерженный, и влепил затрещину.

— Что вы себе позволяете?! — вскочил тот.

— А ну цыц! — стукнул о стол директор, — Никакой драки! Доктор Роун, успокойтесь и покиньте кабинет.

— А как же…

— Разрешение будет, и в бумажном виде, как полагается. Обещаю. А сейчас выйдите, повторяю.

Я, довольный и с вздёрнутым носом, ушёл, захлопнув дверь.

Перед началом процедуры, мне разрешили поговорить с сыном. Пока мы говорили, он всё время смотрел вниз, на свои ноги. Его обнажённый торс ещё хранил в себе тень спортивной формы, но всё же из-за неимения физической нагрузки мышцы стали дряблыми.

— Миш. Через некоторое время твои ноги возвратятся. — я взял его за плечи, стоя на коле — Ты снова будешь бегать, прыгать, понимаешь?

— Угу. — ответил он. Ни радостно, ни грустно, будто ему всё равно, будут ли у него ноги или нет.

— Понимаю. Ты сейчас не в том расположении духа, чтобы радоваться. Но послушай — ты ж помнишь, как ты своего тренера обгонял? Как телохранитель за тобой кое-как бежал? Помнишь ту радость от победы?

Никакой реакции.

— Что ж. Хорошо. — я встал, кряхтя, и вышел из комнаты. За мной закрыли дверь.

— Подопытный Михоул. Мы предупреждаем — после того, как вас перевернут на спину, через некоторое время будет сильная боль. Потому рекомендуем схватиться за ручки внизу. Начинаем. — скомандовал я, а после нажал на старт на диктофоне.

«Эксперимент 034—47. Флегмизация молодого мужчины-инвалида под именем Михоул Родиотис. Начало в 16:41. Цель: успешное внедрения стабильного флегма в тело человека. Этап первый — привезти флегма №154. Реакция: флегм не проявляет агрессии, а подопытный — интерес. Этап второй — положить на спину подопытного, а после — флегма. Реакция: подопытный продолжает не проявлять интерес, флегм наоборот — ложный глаз смотрит на человека. Этап третий — наблюдение и контроль за флегмизацией.»

Я поставил диктофон на паузу и начал смотреть. Данная операция всегда может выйти из-под контроля, даже если исходные данные превосходны, в самый неожиданный момент. Ведь флегм — это бывший человек, что стал неким симбиотическим существом. А это существо, как оказалось в итоге, имеет своё подобие натуры. Хоть я и не задумывал их как разумный вид, однако так их можно лучше обучать даже сложным вещам.

И в этом им помогает связь со своим носителем через сеть ложноножек, которые проводятся через всё тело. А большие узлы образовывают ось мозг — лопатки — поясница. Таким образом образовывается наилучший контакт с носителем.

И как раз такой процесс происходит на моих глазах с моим же ребёнком. Одновременно и трогательно думать, как ребёнок исцеляется, и мучительно наблюдать, какие адские муки он испытывает, когда тысячи микроскопических иголок пронзают кожу в области нервных путей. Я понимаю, что был и другой способ вылечиться, но я не доверяю медикам, что могут просто отрезать атрофированные ткани и пришить металлические протезы. Я уж лучше доверюсь не до конца изученным флегмам, которых я породил, чем людям, которых выучили недотёпы и идиоты.

После пятнадцати минут нескончаемых оров сотрудники по-тихому начинают уходить из кабинета. Я это заметил, когда меня вывели из ступора.

— Не могу на это смотреть. — сказал Константин, трогая меня за плечо. Знакомый старший лаборант после выведения меня из созерцания вышел, оставив меня одного. Я хотел уже тоже уйти, отвернуться от сына во время «испытания», чтоб потом прийти к тому, что от него осталось. Но по предписанию требуется, чтобы хотя бы один человек должен быть на месте, чтобы в случае аврала позвать других на помощь. И этот последний человек — я.

Вспомнив это, я продолжил смотреть на него. Тело изгибалось, ноги тряслись, руки сжаты до предела, каждое волокно мышц кричало о боли, а по ним, как змеи, расползаются тонкие нитки ложноножек, что впиваются в кожу, по сути, сливаясь с носителем. Две из них, самых толстых, шли в сторону головы и поясницы на. В районе той же самой поясницы и лопаток образовались два центра, а между ними — трубкообразная перегородка, связывающие два центра…

Через тридцать минут после этого кошмара, наконец мальчик затих. Теперь он просто стонал и тяжело дышал. Но при этом, у него нигде не проступил пот. Этот побочный эффект будет постоянен, как минимум на три года точно.

«Время 17:26. Третий этап пройден. Реакция — стабильная. Четвёртый этап — проверка связи между носителем и флегмом.» — быстро я проговорил в диктофон, потом положил и, открыв дверь кнопкой, подбежал к ослабевшему телу.

— Ты как? — сказал я, аккуратно поднимая его, придерживая за плечи. Пока тот осознавал, где он, я решил узнать, каков на ощупь стал внедрённый флегм. А на ощупь он как корка на ране, только совершенно гладкая. Необычно.

— Я… Нормально… — успел он только сказать, и резко поник головой.

— Врача! — аккуратно положил тело и побежал из кабинета. — Скорее, врача! — кричал я.

— Что случилось? — спросил сын после того, как его привели в чувства медики.

— Из-за больших нагрузок вы упали в обморок. — сухо констатировал один из красных крестов.

— Как ты чувствуешь себя? — я беспокойно смотрел на него. Его мертвецки бледное лицо прямо говорило о прошедших муках. Тем не в глазах появился какой-то здоровый блеск. Тот, который раньше был…

— Вроде… — его нога пошевелилась. Внезапно его лицо приобрело удивление, будто ему сейчас дарили подарок на забытый всеми день рождения, — Мои ноги! Они… Двигаются! — он улыбнулся, а на глазах проступили слёзы. Через минуту он окончательно расплакался.

— Да, мой мальчик! Они двигаются! — сказал я, сам еле как сдерживая слёзы радости. После обнял его, тайно жестом попросил оставить одних.

Мы обнимались, как я понял, очень долго, так как идиллию разрушил один из работников громким кашлем. Опомнившись, я встал, также прокашлялся, и сухим голосом сказал:

— Эксперимент 034—47. Уведомляю вас, что теперь на вас сидит симбиотическое существо, называемым флегмом. Именно оно вылечило ваши ноги. Попробуйте встать.

Михоул неуверенно посмотрел на ноги, потом на пол, снова на ноги, и, решившись, слез с кушетки. Благо, что она была прикреплена к полу, ибо тогда сын бы упал.

— Ваши ноги ещё не окрепли. Вам предстоит реабилитация и обучение снова ходить. — я помог ему встать и посадить обратно, — Попробуйте помотать руками и головой. Вы что-нибудь ощущаете?

— Я чувствую некую слабость. — ответил он, мотая головой и руками.

— Это побочный эффект от внедрения…

— Флегматизации, если правильно говорить. — поправили меня из динамика.

— Да, флегматизации. — уничтожающе я посмотрел на людей за толстым стеклом, — Так вот. Данный побочный эффект продержится некоторое время — от одного до четырёх дней. Вы сейчас ощущаете головную боль в районе затылка?

— Есть такое.

— Это временный эффект после прикрепления флегма к коре мозга. Вам придётся подождать, пока боль не пройдёт.

— Хорошо… — задумчиво сказал Михоул.

— Хорошо. Мы оставим вас здесь на некоторое время одного, дабы вы адаптировались к новым ощущениям.

После этих слов я повернулся и вышел из комнаты. На меня смотрели лаборанты, старшие и младшие. Как-то странно, подозрительно…

— С вами всё в порядке, доктор? — спросил меня Константин.

— Да, а что? Я умудрился испачкаться? — раздражённо спросил.

— Нет-нет, вы стерильно чисты. — уверял он, — Нам просто показалось, что вы слишком расчувствовались…

— Расчувствовался?! — вскипел я, — Это, чтоб вы знали, мой родной сын! Он — единственный, кто у меня остался. И я был вынужден… Хотя что я перед вами оправдываюсь? У вас семей нет, вам не понять. — выдохнув, я продолжил, — Итак. Эксперимент удался. Записывайте все данные, продолжайте наблюдение за ним, а я пойду. — и хлопнув дверью, вышел из кабинета.

Через пятнадцать минут я сидел у себя вместе с Николом и пил кофе. За окном горели огни Санта-Лории — городе, что стал громадным экспериментом правительства при поддержке FlegHuman Inc. Говоря о всяком, мы в какой-то момент вспомнили юные годы ученичества. Если правильно помню — а это может быть и неправильно — чуть меньше ста лет назад Министерство Науки предложило сделку: они сдают в аренду целой город корпорации, а та в свою очередь напрямую поставляет флегмов для разработок суперсолдатов для Обороны. Конечно, в этой схеме есть свои нюансы, о которых я не знаю. Но то, что целый город под контролем одной корпорации, это был ошеломляющий инцидент.

И за несколько десятков лет относительно маленький город превратился в достаточно крупный центр научного прогресса, где районы и люди разделены по трём Лабораториям, образовывая треугольную «планировку». Но был один нюанс — из-за перенаселения города пришлось идти на крайние меры, и этой мерой стал Отбор. И на этом экзамене, в которой участвовало всё население, моим родителям удалось выбить место наверху. Раньше, до воцарения корпорации, правительство строило под городами бункеры, а последние в свою очередь разрастались и углублялись под землёй на километры вниз. Теперь под землёй живут грязные рабочие и всякий сброд, а на поверхности — прошедшие Отбор и важные люди, которых данное событие минуло стороной.

И теперь, попивая очередную чашку растворимого кофе и заедая медовым печеньем, я вместе с другом смотрю на великолепие синтеза науки и технологии, что сотворилось здесь, в лабораторном корпусе №3.

— Так ты, говоришь, сына наконец поставил на ноги? — лениво смакуя печенье, спросил Никол.

— Конечно. — ответил я, — Это странно?

— Нет, никак. В отличие от меня, у тебя есть сокровище, над которым ты вправе чахнуть — это дитя.

— Дитя, что долгих пять лет не мог избавиться от медленного самоубийства. После того, как у него отобрали мечту, которую вот-вот мог бы исполнить, его как будто переклинило, помнишь? Раньше, когда он ещё мог ходить, его было не усадить — постоянно хотел куда-нибудь сбежать. Его улыбка лучилась, глаза горели и смотрели вперёд…

— Но случай изменил всё.

— Да… — вздохнул я. — Сейчас я переживаю за него несколько по-другому. Как он теперь будет жить, когда на нём провели очередную операцию? Как он будет смотреть на меня, когда он свыкнется с новым положением? И простит ли он те пять лет, что я провёл не рядом с ним?

— Не знаю. Только от него будет зависеть, что будет дальше.

В это время, как мне докладывали на следующий день, Михоул всё также лежал на кушетке под чутким присмотром врачей, сменяющихся каждые два часа.

Как он говорил, на спине ему лежать было неудобно — спасательный флегм не давал по нормальному лечь на спину. На животе тоже было не приятно, как будто грудную клетку сжали, но не до конца, чтобы можно было дышать. Оставалось только переворачиваться с боку на бок, когда уже немели руки. В ушах звенело, но не громко, но тем не менее было слышно, как пульсирует кровь. Ощущение странное и неприятное, но терпимое. Ничего, потерпи, осталось недолго — ещё завтра продолжится наблюдение, а послезавтра уже выпишут.

Он пытался попросить у врачей хотя б что-то, чем можно было скрасить время, но за всё время ему дали только мячик. Мячик, чтоб его! Как будто его заперли в тюрьме, причём в одиночной камере. К тому же ещё недостаточно часто заходили в комнату и осматривали — всего раз в два часа. Я, конечно, сделал строгий выговор (хотя хотел откровенно наорать, но сдержался) и сам всё остальное время следил за ним.

И в одиннадцатом часу вечера я ему сказал ложиться спать, выдав подушку и одеяло. Это здание работает круглосуточно, а некоторые люди, такие как я, иной раз не имеют возможности или не хотят уйти домой.

Ложась, ему вдруг послышалось, что кто-то окликнул. Но осмотрев вокруг и никого не найдя в темноте, тот лишь молча пожал плечами и завалился на левый бок. Это мне показалось странным, но решил просто наблюдать.

Мальчик без семьи

Сегодня, как и вчера, как и в прошлом месяце, работал на заводе. Уже не помню, когда в последний раз ходил играть — все мысли были о том, как бы не просыпать топливо для отапливающих станций для первого этажа. Ведь если просыплю хоть один уголёк и это увидят — могут высечь.

Но сегодня мне повезло. Благодаря вставкам из кожи какой-то там ящерицы я не обжигаюсь, а из-за вставок из пластин броненосца на спине, которые тщательно скрываю под униформой, так вообще практически не чувствую боли от электроплётки.

Так как на первом этаже, а именно на улице, сейчас лето, то им не нужно отопление так таковое. То, что мы работаем даже в такой сезон, обозначает, что на поверхности будет холодно через какое-то время, и чтобы подготовиться, нас заставляют пахать. Но чтобы мы не возражали, нам увеличили зарплату, а также стали больше давать на обед. Как это называется? Индекслация, вроде.

Но мне кажется, что жить под землёй не так уж и плохо. Здесь постоянная температура, нет перемены погоды, постоянно какой-никакой, но поток воздуха есть. Да и свет, не смотря на давно не протираемые лампы, практически нигде не потухает. Изредка только ради смены огромной лампочки пригоняют машины и меняют на новые. Правда, на поверхности я никогда не был — там только родители побывали. И похоже, они меня позабыли…

— Крон, к тебе пришла мисс Гиза. — угрюмо сказал мой начальник. Очень хотел показать ему язык, но боюсь, как бы он не применил свою плётку и не обжог меня.

— Собирай инструменты и вали! Твоя смена окончена. — добавил он, — Сегодня у моей дочери день рождения, и я не хочу тут сидеть.

Начальник, хоть и суровый тип, иногда даже злющий, но иногда в нём что-то такое просыпается, что в итоге он становится добрым, хоть свою сварливость и не оставляет…

Я же в свою очередь моментально собрал кирочку и лопатку, положил на место и быстро побежал в душевую комнату, что находилась на втором этаже втором этаже завода. Там никого не было, так как все взрослые ещё работали, а я последний из «малышей», который остался на работе. Потому, раздевшись, я спокойно встал в кабинке номер двадцать — почему-то она была моей любимой — и открыл душ. Вода полилась сначала холодная, потому я с визгом отпрянул назад, но через минуту она нагрелась, и я спокойно вошёл обратно под струю и отмокал. «Это — одно из послаблений. — говорил дед Годв, что работал раньше у нас, — Пользуйся этим, малыш, пока есть возможность.» Этим я и занимаюсь.

Но как только я взял в руки мыло, меня тут же испугали возмущенным тоном из динамика:

— Кроун Краус! К вам пришли. Немедленно идите в сторону выхода!

Мыло ускользнуло, а я же в попытке его взять поскользнулся и упал. Больно!

Но всё же, подняв себя и мыло, я положил его на место, а рукой, которая никак не хотела, но вынуждена была закрыть воду и включить сушильню. Тёплый ветер постоянным потоком и гулом со всех сторон сушил меня, а я наслаждался этим. Я представлял, будто я — на поверхности, посреди поля с цветами, которые я видел на картинках в книжках… Но вот облом. Сушильня выключилась.

Переодевшись у своего шкафчика под номером 220-М, с цветочком на синем фоне, я моментом побежал на первый этаж вниз. Там меня уже какое время ждёт тётя Гиза в пёстром платье. Интересно, а у моей мамы было такое же? И как бы она выглядела?

— Ну, где ты там шляешься? — спросила она недовольно, — Давай быстрей.

— Да, да, сейчас! — отвечаю я ей, когда прохожу через ограждение.

Тётя Гиза когда-то давно приютила меня после того, как ушли родители. Она никогда не говорила, куда именно, но ясно одно — их путь вёл наверх. Я лично думаю, что они просто меня бросили на произвол судьбы.

— Ну, как прошёл твой день? — спросила торопливо она.

— Да ничего особенного. — отмахнулся я. Несмотря на то, что мне уже тринадцать лет, я уже работаю. Да, не столько времени, как взрослые, но всё же, — А куда мы идём?

— Домой, а куда ж ещё?

— Ну ладно.

Мы шли по дороге от завода. Изредка попадались люди, идущие или пробегающие мимо нас — сейчас все работают. Даже такие, как я, и то не выходят на улицу. Но из-за чего — непонятно. Наверное, тоже работают.

Дома из всего, что попало, сменялись один за другим. Вот дом из брусчатки, вот из глины, вот из строительного мусора, вот из пластика. И во всех живут люди. А интересно — как они в них живут? Вот, к примеру, из глины дома. Они же, наверное, хрупкие — ударил ногой, и сделал дыру. Ну, допустим, можно заклеить той же глиной. А как они там готовят? Глина же не даёт нормально что-то сготовить — рано или поздно, но какой-нибудь кусок отвалится же, и прямо в суп…

А вот дома поприличнее — из камня и подгнивших от сырости досок. Тут уже жить можно спокойно. Но есть нюанс — дома то маленькие, в них не сильно то расходишься. «Когда-то и я в такой жил. — говорила тётя Гиза, припоминая моих родителей, — Мне было всего пять лет, как родители бросили меня. И они со мной жили в одном из таких домов. Оставляли одного, благо был усидчивым и не сильно активным.». А интересно — какие у меня на тот момент были игрушки? Не помню…

Ну вот мы и пришли. Дом, милый дом. Один из немногих домов, как говорил дядя Гарем, что остался со времён Отбора и сохранил практически первозданный вид. Красивый, из какого-то там сайдинга. Говорю так, потому что стены снаружи были разноцветными, а получившееся украшение рваное… А крышу покрывала черепица. Только вот в некоторых местах её нет, так как в своё время строители своровали для собственных крыш. Где-то я даже видел подобные на более мелких домишках.

Внутри дома, где нет ничего лишнего, было просторно и… Пусто. Но эта пустота давала свободу мысли такую, какую я мог себе позволить. В одном месте мог изобразить принца на белом коне, взяв в руки добытую откуда-то сломанную ножку стула, повернуть спинку стула к груди и «поскакать» на нём в сторону гостиной, где «злой демон Амон-Ра» в виде дяди Гарема держал в заложниках «принцессу Фею» в лице тёти Гизы. И этот рыцарь пытался победить Амон-Ра в неравной схватке, и в итоге его просто бросали на пол и щекотали до слёз. Или, когда играешь в прятки там, где мало места, приходится изворачиваться, и не всегда успешно…

— Мы дома, муж! — крикнула Гиза.

— Да, да, слышу! — отвечал из другого конца дома мужчина лет сорока девяти, в застираной, истрёпанной футболке и потёртых рабочих штанах. Пышные усы и лысая голова придавали ему ложную учёность и строгость. На самом деле он добрый… — Кроун, малой, пойди сюда!

— Сейчас! — убрал в угол башмаки и побежал босиком к нему.

Он обнял меня крепким, мужским образом. От него воняло сигаретой, такой дешёвой, что даже если заткнуть все щели, то всё равно запах пробьёт преграды, и ты зачихаешь всё и всех. А ведь раньше он ещё пил. Много, очень много. Но в какой-то момент — не знаю, из-за чего — он вдруг перестал это делать. Но взамен он стал курить. Если Бог существует, то только он мог дать железные лёгкие. Или я не знаю, почему до сих пор моего дядю не увезли…

И через несколько секунд я почувствовал, что хочу чихнуть. Но сказать этого не мог, потому пришлось сделать это в себя и скорчить болезненную гримасу из-за неприятного ощущения в горле.

— Будь здоров! — похлопал он, — Ну как работа? Дед живой ещё?

— Живой и сварливый, как всегда. — ответил я.

— А как начальник?

— Сегодня у него день рождения, и мне разрешили уйти пораньше.

— Что-то он в последнее время хорошо ко всем относится. Даже у меня взял сигару и не оплевал всю землю после окурка.

— Ого! — удивилась Гиза, — Что это он?

— Да чей скоро придёт проверка, и, похоже, хочет выслужиться и нас умилостивить.

— А, вона как. — прищурилась она, — А случайно он тебе ничего не наплёл?

— Вроде нет. Не упомню такого.

— Думаешь?

— Да.

— Точно?

— Да.

— Уверен?

— Не особо… — сдался Гарем.

— Что он тебе предложил? — наседала Гиза.

— Предложил мне… — он осёкся, обернулся на меня, потом кашлянул и продолжил, — В общем, хорошую сделку. Ну да ладно, предлагаю приготовить ужин.

Когда Крон ушёл к себе на верх, провожавшая его взглядом Гиза обратила требовавший ответов взор на Гарема. При этом она упёрла недовольно руки в боки.

— Да что ты на меня так глядишь?

— Почему? Ты хочешь сказать, почему…

— Тише! — Гарем во избежание криков прикрыл рот жены и сам приложил палец к своему, — Спалишь нас.

— Хорошо, не буду кричать. — сказала она, отодвинув руку мужа от рта, — Только скажи мне — его хотят увести?

— Если кратко, то да.

— За сколько?

— За триста давнисов.

— Гарем, но это же целое состояние! Ты же понимаешь, что за эти деньги мы можем купить какое-никакое, но жильё да на том этаже? — показала пальцем наверх.

— Понимаю. Прекрасно понимаю. Ты хотела этого. Да и к чему таить — я сам этого желаю. Но я не уверен…

— Да что тут решать? Собирайся, я за…

— Да послушай ты! — схватил он крепко за руку жены.

— Не буду я тебя слушать! Отвянь! — попыталась вырваться из мужской хватки.

— Да погоди ты! Я тебе не всё рассказал.

Жена, настороженная и подозревавшая подвох, присела на стул.

— В общем, суть сделки простая. «Мы даём путёвку наверх, вы — наш недостающий ингредиент.» — вот, что сказал мой начальник. Понимаешь, наш мальчик — умный малый. Его погибшие родители дали нам возможность воспитать дитя, которое мы не можем иметь. И если мы отдадим ребёнка, то считай — мы продадим своего же сына на опыты тем, кто наверху.

— А если мы этого не сделаем?

— Придут за нами. Они всё равно заберут своё тем или иным образом.

— И когда он тебе сказал?

— Неделю назад. Они не торопятся…

— В смысле? Неделя?! И ты всё это время молчал?

— Я не хочу отдавать дитё.

— А я не хочу продолжать тут жить!

— Ты не понимаешь? Мы обязаны Лоунсам этим домом! Они дали нам тут жить!

— И что? Как дали, так и отдадим!

— Ты что, совсем уже?

И тут в дверь постучали.

— Кто там? — спросила она мужа.

— Это они… Не открывай! — его лицо побледнело, а глаза расширились. На них читался страх, который ощущается при приближении большой опасности и паники.

— Иду! — не послушав мужа, Гиза пошла открывать дверь.

За ней стоял человек с красными глазами из-за очков. Человек в зелёно-грязно-коричневой форме, держащий в руке пистолет-пулемёт. Человек, что своим видом показывает, что суд пришёл, и он вывел вердикт. Это был уже не человек по своей сути, но выглядел, как он.

Это был сигиловец, «полиция» первого этажа, на их языке называющийся Дном.

После еды я пошёл к себе в комнату. В ней была старая кровать, не очень большой шкаф со всякой всячиной, потрескавшийся от времени комод и стол без стула. Вместо него я использую коробки, которые сколотили бывшие владельцы этого дома. А если я правильно помню, то владельцев забрали из-за какой-то просрочки и каких-то плохих дел с материалами для строительства. Плохие люди…

Подойдя к шкафу, я вынул из него одну из книг. Как я знаю со слов Гарема, книги также остались тут от предыдущих хозяев. А если считать, что «книги самого дерьмового содержания» редкость, то, как я думаю, они очень дорогие. Эта книжка называется «История» Аристотеля. Кстати, кем он был?

«Скажем так, это моя гордость. — говорил дядя Гарем во время очередной битвы с бутылкой неприятной на вкус жижи, — В своё время, когда мы с твоим батей бродили по улицам этого города, мы наткнулись на какого-то непонятного человека. Как помню, он был кое-как прикрыт картонной коробкой, потому его называли Коробочником… И вот, когда мы его нашли, он смотрел в книгу, называя это чтением. Мы тогда глупые были, потому эту вещь стянули у мужчины. Но он, если память не подводит, не гнался за нами. Но я до сих пор помню эти понимающие грустные глаза, смотрящие на тебя и одновременно в никуда, когда отдавал ему обратно книгу. После мы стали у него брать и читать, как научил этот Коробочник.»

Вдруг внизу раздались грохот и шум. Если б не тот факт, что Гарем уже давно ни капли не пил, я бы подумал, что дядя опять начал ссориться с тётей Гизой и стал громить и то немногое, что осталось. Потому насторожился. Когда Гарем напивался, меня отправляли наверх, и я запирался в комнате. Но сейчас я уже был в комнате. Но любопытство меня подтолкнуло… В руки к страшному человеку.

Всех нас собрали внизу. Гиза и Гарем сидели на коленях, прижавшись к полу и протянув руки за спиной. Их же в свою очередь скрепили немного ржавыми наручниками. На лице Гарема синел отёк от удара перчатки с вставками на костяшках. На лице Гизы же краснела оплеуха на всю правую половину лица, а в глазах виднелись слёзы. Каждый раз, когда она всхлипывала, её несильно пинали в живот, чтоб с их слов «заткнулась».

А за столом в окружении страшных дядек с странными автоматами, к которым прикреплены были зеленовато-серые трубки, идущие из-за спины, сидел низковатый человек с тяжёлыми перчатками, скрепленных с рукой ярко-зелёными трубками, будто бы светящимися. Он смотрел на меня будто не своими глазами. Не знаю, как это объяснить, но мне кажется, будто у этого человека нет той самой «души», что иногда описывалась в книжках.

После некоторого времени молчания (видно, изучал меня) он заговорил гулким, несколько истеричным голосом:

— Так именно его мне надо было найти? Подопытного 117Р? Какой-то больно упитанный для очередного подопытного. Слышь, малой, а ты кто такой вообще, а?

Я уже хотел сказать, уже открыл рот, как Гарем повернул ко мне лицо, и тихо сказал: «Беги». Я повернулся, но мой путь преградил тот человек, что спустил меня сюда.

— Ты куда рванул? Тебя не учили отвечать на вопросы? — снова спросил этот неприятный.

— А ты кто?

— Я? Я?! Ты что себе позволяешь, мелкий!

— Пожалуйста, ответьте на вопрос.

— Здесь не ты задаёшь, а я! — тот тяжело стукнул кулаком о стол, да так, что тот даже заскрипел.

— Л-ладно. Я Кроун Краус, рабочий на теплогенераторе фабрики номер три. — заикаясь, пролепетал я.

— А, сразу смекнул, кто перед тобой. Молодец. За это я разрешу услышать, кто есть я. Я… — его лицо внезапно перекосилось от боли и тут же успокоилось. — Хотя на кой тебе это? Мне самое главное забрать то, за чем пришёл. А именно — тебя.

— Что? Зачем?

— А ты не догадался? Вроде умный пацан, а до этого не допёр. Тебя забирают наверх, в лабораторию.

— Куда? — услышав это, я не поверил.

Он встал, быстро подошёл, взял меня за ухо и чуть ли не проорал:

— Ты глухой? В лабораторию!

— Да понял я! — огрызнулся в ответ.

Тот уже поднял другую руку для удара, но его лицо снова омрачилось болью, и он отпустил меня.

— Тебе везёт сегодня, парень. Ты спасаешь своих приёмных родителей от долгов!

— Что…

— Да, ты представляешь? Тебя продали! И теперь ты принадлежишь всецело компании!

— Какой ещё…

— Захлопни пасть! — снова стукнул по столу, но уже ладонью, — Тебе слова не давали! — и облокотился на спинку стула, — Но я понимаю твои чувства, хоть их меня и лишили. Когда твои собственные родители, упорно взращивающие тебя, продают как картошку, как уголь, как что-то ещё, что можно продать — это больно. А я люблю боль. И потому я тебе расскажу… А хотя, почему я это должен? Пусть твой батя всё и расскажет. Да, Гарем Краус?

— Я… Я… — хрипло что-то хотел сказать дядя, но на него наступил один из страшных людей и придавил.

— Что? Ты не хочешь говорить? Хорошо. Раз ты не хочешь, то всё-таки сделаю я. — низкий человек повернул ко мне оскаленное в улыбке лицо, — И кстати говоря, я до сих пор не представился. Меня зовут Ко-45, но можешь звать Гийомом. Говорю так, ибо мы с тобой больше не увидимся. А раз мы с тобой не увидимся, значит, мне ничего не стоит рассказать, что тебя ждёт.

Меня насильно посадили на колени, а Гийом подошёл и грубо поднял моё лицо. Улыбнувшись, он так же отпустил и снова сел на стул. Тот жалобно скрипнул. Потом он приложил к левому уху пальцы, надавил на него, некоторое время помолчал, лишь серьёзно качая головой, и, улыбнувшись, продолжил.

— Как я уже сказал ранее, тебя эти овцы продали за возможность выплатить свои долги, а также возможность выбраться на поверхность. Вот насколько ты дорогой. А знаешь, кто покупатель? Сам Роун Родиотис! А знаешь кто это?

— Это… Тот учёный?

— Да! Тот, кто твоих родоков растворил! И скажи спасибо — взамен Родиотис создал лекарство от всех болезней! Но он естественно не забыл о тебе. Не знаю, почему, но ты являешься для него лакомым кусочком. Тем ингредиентом в эксперименте, какой недостаёт для успеха.

— Пожалуйста… Уходите… — подала жалобно голос тётя, но её тут же утихомирили.

— Так вот. Гарем, не знаю как — скорее всего, через своего начальника — узнал, что ищут мальчика, что потерялся во время «охоты». Гарем сразу, скорее всего, смекнул, что если он отдаст мальчика, то за него отвесят кучу бабла. А это бабло можно растратить на все долги, что были накоплены во время затяжных попоек. Так, Гарем?

— Да… — прохрипел дядя.

— Теперь понимаешь, что значит семья?

— Нет… Нет! — я попытался вырваться из рук страшного дядьки, но тот ещё крепче сжал мои плечи, да так, что мне показалось, будто пальцы вошли в моё тело. И мне послышалось, что хрустнули чьи-то кости.

— Не, не, не! Так не пойдёт, молодой человек. Вы, щенок Лоунсов, пройдёте с нами! А Краусы останутся тут, при деньгах. И пусть они этим подавятся.

Один из страшных людей положил на стол какой-то аппарат. Другой страшила достал из своего кармана карточку Гарема, и приложил к штуке. Потом он нажал на несколько кнопок, аппарат пикнул, и страшила утвердительно кивнул. Гийом так же кивнул, и с довольной ухмылкой посмотрел на меня.

— Что ж. Сделка совершена. Да благословит нас всех Корпорация!

После этого меня вывели из дома. Передо мной шёл Гийом, сложив за спиной руки. Я же сверлил глазами, ругая его про себя, дабы опять не влепили оплеуху.

После того, как эта «сделка была совершена», Гизу и Гарема отпустили и даже, хоть и неаккуратно, но подняли. Тётя и дядя не хотели смотреть мне в глаза. Последний же отвернулся от меня, предав всё, чем он дорожил. Раньше он говорил, что с Стивеном — моим настоящим папой — он был не разлей вода. После того, как к нему пришли, дядя обещал меня защищать, и как мне казалось, заменил умершего отца. Но теперь, мне кажется, это была вынужденная мера. И мой папа сделал ошибку, когда отвёл к Краусам. Последняя ошибка.

Теперь, я еду на автобусе, с двумя страшными людьми, от дома, какой он был до недавнего времени — тёплым, просторным, родным. На крыльце стояли Гиза и Гарем, провожали меня взглядом. Продали, так ещё и провожают на смерть. Ненавижу. Ненавижу их. Ненавижу отца. Ненавижу Гийома. Ненавижу Роуна.

Теперь у меня ничего нет и не будет. Как объяснил Гийом, меня поведут на эксперименты, и моё тело в итоге станет одним из так называемых флегмов — противных, желеобразных существ, выведенных из тех же людей. И среди первой удачной партии были мои родители. Интересно — о чём они думали, когда летели вниз, в кислоту? О чём думал доктор, что командовал ими? О чём думали все несчастные?

Ненавижу. Всех.

У учёных тоже есть сердце

— Мистер Роун, к вам пришли!

Один из множества лаборантов, что находились под моей властью, постучавшись, вошёл в кабинет.

— Кого ко мне принесло? — спросил с недовольством через плечо.

— Говорят, что пришли из Дна. — испугавшись такого тона, пролепетал лаборант.

— Уже? Так быстро? — теперь я спросил уже с неприкрытым удивлением, — Ведите их сюда.

Обычно, когда мне нужен какой-то подопытный, сигиловцы задерживаются до следующего дня на Дне. Да и путь к нам от пропускного пункта из-за сделанного в форме вертикально прорытой ямы за территорией Лаборатории Клонирования, в народе называющегося Колодцем, вообще не близкий и не быстрый. Наверное, на пункте уже устали проверять одних и тех же клонов, посылаемых мной, и решили просто пропустить без досмотра.

Лаборант вышел, а через минуту вошёл Гийом и мальчик. С виду вроде десять лет. Но его ужасные, грязные блондинистые волосы, его отвратительно-уставшие карие глаза, худоба — всё это мне показалось издевательством.

— Кто это? — повернувшись полностью, спросил я у Гийома.

— Это тот, кого вы просили отыскать — Кроун Лаунсон.

— Лаунсон… Кроун… — из-за отрыва от работы я не сразу сообразил, о ком он, — А, точно, было такое. Уйди, надо поговорить с мальцом глазу на глаз.

— Что? — уже Гийом был ошарашен.

Я знаю, что в широких кругах меня называют Мучителем, человеком суровым и жестоким, но я тоже человек. Тем более, в рамках научного интереса мне хотелось осмотреть повнимательнее этого маленького человечка, что вырос внизу, под землёй, считай — в трущобах.

— Что слышал? Вали отсюда! — приказал я.

Гийом послушался и ушёл из рабочего кабинета. Мы остались с ним наедине. Интересно, что он сейчас думает? Наверное, думает, как бы мне отомстить за родителей. И вообще — знает ли он, что с ними случилось?

— Подойди сюда. — повелел я.