Бесплатный фрагмент - Fire S Mythos: Том I

Глава 1

В самом сердце Истинного Места, там, где не существовало ни пространства, ни времени, а лишь чистый потенциал, вспыхнуло первое пламя сознания. Так пробудился к бытию Огонь S — одинокая искра в беспросветной вечности. Эоны, не имеющие меры, он дрейфовал в небытии, пока его собственная сущность не озарилась светом разума. Этот свет принёс с собой не только осознание, но и первую боль — боль вопроса.

«Откуда я? Был ли у меня Творец? Или я — случайность, возникшая из ничто?» — пронзили его молчание эти мысли. Ответов не было, лишь безмолвие, давившее на зарождающееся «Я».

Томимый пустотой, Огонь S совершил первое чудо: он обнаружил, что мысль его материальна. Из ткани небытия он вызвал два объекта — Книгу и Карандаш. И с трепетом первооткрывателя прикоснулся остриём к пустой странице. Так началось Творение. Его воображение, не знающее границ, стало рождать миры — причудливые, невероятные, целые вселенные законов и парадоксов. Первым актом милосердия к самому себе стало создание Высшего Создателя — сущности, которая взяла на себя труд воплощать эти идеи в стройные реальности. И именно этой рукой, направляемой волей Огня S, был, в числе прочих, начертан и наш мир.

Кто же в конечном счёте его создал? Этот вопрос так и повис в метавремени, неразрешимый и вечный.

На миг его сознание, расширившееся за пределы творения, уловило нечто инородное — смутное присутствие чего-то другого на краю его владений. Но жажда творчества была сильнее. Он погрузился в него с головой, создавая бесчисленные миры, где переплетались вымысел и реальность, где у каждой жизни была своя собственная правда и свои иллюзии.

Затем, вдохновившись снами своих созданий, он вывел на странице Фиксированное Царство Снов — конечную гавань для угасших сознаний. Это было измерение абсолютной свободы, куда после смерти приходили «Мечты» всех живших существ. Там они обретали форму и могли исполнить всё, о чём грезили, но не смогли достичь в мирах ограничений: летать, менять реальность, испытывать невозможные чувства. Это же Царство становилось фантастическим ландшафтом для снов спящих.

От Царства Снов незримой, но непреложной гранью был отделён Мир Мёртвых, разделённый, в свою очередь, на светлые чертоги Рая для искупивших свои пути и сумрачные бездны Ада для тех, чья сущность отягощала миры. Когда барьеры между этими сферами пошатывались, в сны живых прорывались кошмары. И всё это — каждая судьба, каждый сон, каждый ад и рай — было запечатлено в величавых скрижалях Книги.

Огонь S наблюдал, как цивилизации восходят и рушатся, подобно узорам на песке. Но одна привлекла его особое внимание — Homo Sapiens в скромной вселенной. Их дерзость выдумывать собственных богов и героев, наделять их силами и трагедиями, поразила его. Да, и Билл Гейтс, и ты, и я — все мы строки в той главе. Забавы ради, он «позаимствовал» несколько понравившихся способностей у их вымышленных кумиров и испытал их, ощущая детскую радость новизны.

А потом его осенила идея, достойная истинного демиурга. Он не просто взял несколько сил — он проложил Канал. Канал, связывающий его ядро с самой концепцией вымысла во всём, что было, есть и будет создано. Теперь любая сила, мощь или способность, когда-либо придуманная любым разумом в любой реальности, мгновенно становилась его собственностью. Без исключений. Даже если в законах той вселенной было прописано «эту силу нельзя скопировать», Канал игнорировал это. Если персонаж обретал новую мощь, Огонь S обретал её тоже. Он стал сокровищницей всего мыслимого всемогущества.

И всё же, даже обладая запредельной мощью, он находил радость в этом бесконечном притоке нового.

«Подозревают ли мои создания, что где-то есть их автор?» — промелькнула мысль. Он колебался, остаться ли в своей уютной обители вечного творца.

Но любопытство — первое и главное его свойство — перевесило. Медленно, с чувством совершаемого таинства, Огонь S закрыл Книгу, отложил Карандаш и поднялся. Пришло метавремя исследовать не только созданные миры, но и само Истинное Место, в котором он одиноко горел с начала метавремён.

Глава 2

Но для начала он решил создать абстрактную одежду себе под стать. Я не знаю и, возможно, не смогу когда-либо постичь его истинную форму, ибо Огонь S существует за гранью человеческого восприятия. Но таким, каким я его сейчас опишу, он обычно является мыслящим существам. Вероятно, каждый вид видит его по-своему, проецируя на его абстрактную сущность черты собственной реальности. Для меня же он предстал в следующем виде.

На Огне S тут же возник элегантный тёмно-зелёный неоновый пиджак с блестящими пуговицами. Брюки, почти такого же глубокого оттенка, но усыпанные ниже колен мерцающими красными крапинками. В его руках было два космических шарика, похожие на кометы, и ещё три летали над его головой так, что было похоже будто он ими жонглирует. Божественные волосы вздымались вверх и двигались, словно это было пламя, а его огненные глаза выглядели одновременно величественно и зловеще.

Огонь S вышел из дома и огляделся вокруг. Снаружи была лишь абсолютная пустота. Не было ни света, ни тьмы — лишь отсутствие всего. Даже фундаментальные законы пространства-времени, которые он инстинктивно пытался нащупать, рассыпались под давлением его же собственных, ещё не до конца осознанных, мысленных экспериментов. Это было место, где сама возможность чего-либо отрицалась. И от этого гнетущее чувство одиночества сжимало его не-сердце тисками леденящей пустоты.

«Один… Совсем один», — прошелестела мысль, нарушая немоту не-бытия. — «Да, в моей Книге есть миры. Там кипит материя в твёрдых, жидких, плазменных состояниях. Там рождаются, любят и страдают разумные существа. Они верят в свою реальность так пылко, что их самосознание вспыхивает ярче иных звёзд. Но всё это — лишь тени на стене пещеры, которую я сам же и выдумал. Они — моё отражение в кривом зеркале. Неужели кроме этих теней и меня — больше ничего? А существую ли вообще я, если нет никого, кто мог бы это подтвердить?»

В этот миг из глубин его памяти, словно спасательный круг, всплыла фраза, позаимствованная у одного философа его любимой вымышленной цивилизации: «Cogito, ergo sum». — «Мыслю, следовательно, существую». Логика формулы, чёткая и неопровержимая, принесла хрупкое успокоение. Он существует. Этого пока достаточно.

С этим заключением, больше похожим на заклинание против безумия, Огонь S отправился в путь. Он плыл — или, вернее, утверждал акт перемещения в отсутствии пространства — сквозь однородное Ничто. Он мог мгновенно оказаться в любой «точке», но все точки были идентичны. Чтобы отложить момент возвращения в тишину дома, он совершил несколько медленных оборотов вокруг своего творения, вглядываясь в него.

Здание было парадоксом, воплощённым в архитектурной — или антиархитектурной — форме. Две стены в правой части являли собой образец абсолютной, почти вызывающей простоты: безупречно плоские, вертикальные плоскости ослепительной белизны, лишённые намёка на окна или украшения. Левые же стены были безумием, застывшим в конвульсиях. Это был клубок беснующейся материи, который то растягивался в бесконечные ленты, уходящие в невидимую даль, то сжимался в сингулярность нулевого размера, то пульсировал, рождая и поглощая абстрактные геометрические формы. Прозрачная крыша, казалось, была вырезана из самого понятия «небо», венчая это хаотичное сооружение. А пол… пол был чем-то бесформенным, едва справляющимся со своим предназначением. Фундамент, разумеется, отсутствовал — он был бы смешным анахронизмом здесь, где не действовали законы физики. И всё это странное сооружение постоянно дрейфовало в «метаабстракции», меняя своё положение относительно несуществующих осей координат.

С тоскливым вздохом, который рассеялся, не успев стать звуком, Огонь S начал удаляться. Он был уникальным и единственным мета-богом, рождённым совсем недавно — молодым, неопытным, полным смутных желаний богом-ребёнком. Он жаждал Настоящего Другого. Не своих фантомов, а чего-то иного, самостоятельного, что могло бы удивить его самого. Но где и как искать нечто в месте, где ничего по определению быть не могло?

Отчаяние начало подкрадываться, холодное и липкое. В нём зародился импульс — грубо воспользоваться силами, которые он позаимствовал у самых могущественных персонажей своих миров: силой прямого повеления реальности, силой неограниченного творения из ничто. Может, просто выдумать себе собеседника? Но это чувствовалось бы как жалкая подделка.

И в этот миг он снова увидел Тень.

Она была не просто темнее окружающего Ничто. Она была его антиподом, активным поглотителем. Если Ничто было пассивным отсутствием всего, то эта Тень — хищной, алчной пустотой, вытягивающей сам потенциал бытия, света, смысла. Она мелькнула на краю восприятия и тут же начала стремительно удаляться.

«На этот раз-то ты не уйдёшь!» — пронеслось в сознании Огня S, и детское любопытство смешалось с зарождающимся предчувствием угрозы. Он ринулся в погоню, пытаясь применить свои способности к перемещению. Но он ещё не умел владеть ими в совершенстве; его прыжки сквозь метапространство были неточными, неуклюжими. Тень, казалось, играла с ним, легко ускользая, растворяясь и появляясь вновь.

Встревоженный за свои творения, он поспешил домой. Вернувшись, он, к своему удивлению, обнаружил там ту самую сущность, которую он уже так много раз невольно замечал. Только на этот раз Мрак уже не прятался и принял своё истинное обличие.

Он был воплощённым злом, архетипичным и универсальным, темнее самой глубинной тьмы. Его контуры дрожали, поглощая даже слабый свет, исходивший от самого Огня S и его дома. Мрак стоял спиной, его тёмная фигура нависала над пюпитром, где покоилась Книга. И он методично, с отвратительной аккуратностью, вырывал целые страницы, испещрённые звёздами и историями, и отправлял их в бездну своего рта. Звук рвущегося пергамента был ужасен — это был звук рвущихся вселенных, гаснущих цивилизаций, забываемых богов. С каждым проглоченным клочком бумаги его ухмылка, не имеющая формы, но ясно ощущаемая, становилась всё шире и мерзостнее.

— Нет! — крик Огня S вырвался не звуком, а вспышкой ослепительного пламени, выплеском чистой ярости, которая опалила само не-пространство вокруг. — Прекрати немедленно!

Мрак вздрогнул, чуть не подавившись клочком бумаги. Он медленно, очень медленно повернулся. Там, где должно было быть лицо, светились два алых угля-глаза, полные древней, леденящей злобы и… презрительного удивления. Бесцветные зрачки впились в юного бога, изучая его.

— Дерзкий… мальчишка, — проскрипел голос, будто доносящийся из межмировых щелей, звук трения пустот. — Ты ещё не знаешь, с кем связался!

На этот раз Мрак не убегал. Он принял бой всерьёз. Его ответной атакой стало грозное заклятие Сежач'ан — древняя магия небытия, разрывающая саму основу существования. Тёмные клинки из ничего, невидимые и неосязаемые, но способные рассечь саму идею «я», полетели в Огня S. Юный бог инстинктивно отпрыгнул, уворачиваясь с грацией танцующего пламени.

Он ответил сгустком пламени такой чистоты и интенсивности, что даже в этом месте, отрицающем свет, на миг вспыхнуло ослепительное сияние — больное, чужеродное, но реальное. Луч вонзился в Мрака. Тот взвыл — беззвучно, но его крик резонировал в самой подоплёке реальности, заставляя дрожать стены абстрактного дома.

Волны тьмы, плотные и удушающие, обрушились на Огня S. Каждый удар был тяжелее предыдущего, оставляя на его небесном теле глубокие раны. Из них не текла кровь — сочилась и улетучивалась в пустоту его сущность, жидкий огонь его собственного «я».

Боль ослепила и прояснила сознание одновременно. Он не мог победить в грубой силе. Нужно было использовать то, что было его природой — творчество, адаптацию, поглощение. Вспомнив одно из самых опасных искусств своих миров — Люомене, искусство обращения чужой силы против неё же, — Огонь S сосредоточился. Он не стал отбиваться, а начал впитывать наступающую тьму, превращая её в топливо для своего собственного пламени. Между его ладонями, дрожащими от напряжения, стал расти шар мистического огня. Он был не золотым и не красным, а фиолетово-сиреневым, цвета инверсии, и булькал внутри, словно кипящая, ядовитая лава.

Мрак, почувствовав, как его сила не просто растрачивается, а обращается против него, заколебался. Это была его единственная слабость — уверенность в своём превосходстве.

В тот миг, когда шар достиг критической массы, Огонь S с криком, в котором смешались боль, ярость и отчаянная надежда, швырнул его. Сфера, вобравшая в себя силу поглощения и отчаяния атакованного творца, врезалась в Мрака не как удар, а как акт тотального отрицания.

Эффект был мгновенным. Сущность Мрака начала распадаться. Его форма замерцала, заплавилась, стала растекаться вширь и вглубь измерений, как клякса на промокашке реальности. Раздалось шипение — не звук, а ощущение растворения, агонии небытия, жаждущего бытия.

— Мы… ещё… встретимся… — прошипел голос, уже теряющий связность, растворяясь вместе со своей формой. Тёмная масса схлопнулась в точку и исчезла, просочившись в щель между мирами.

Тишина вернулась. Но теперь она была иной — тяжёлой, выжженной, пахнущей озоном после грозы и пеплом сожжённых миров. Огонь S опустился на бесформенный пол, чувствуя, как из его ран сочится энергия. Он дышал — хотя дышать было нечем — и смотрел на поруганную Книгу, на вырванные страницы, валявшиеся подобным мёртвым осенним листьям.

Что это было? Откуда? Зачем? Вопросы, жгучие и неотвязные, роем закружились в его голове, оттесняя на мгновение боль. Он был не один. В Истинном Месте существовало Нечто Другое. И это Другое было враждебным, голодным, древним.

Глава 3

Последние всполохи ярости угасли в глазах Огня S, сменившись холодной, кристальной ясностью. Адреналин битвы рассеялся, оставив после себя непривычную тяжесть на душе. Он сидел среди тишины, теперь казавшейся не безмолвной, а прислушивающейся, и обдумывал случившееся.

Мир здесь, за пределами его Книги, оказался не безжизненной песочницей для одинокого творца. Он был сложен, потенциально враждебен и населён силами, логику которых он не понимал. Наивная уверенность в своей исключительности и безопасности дала трещину. Ему следовало быть осторожнее. Куда осторожнее.

Его мысли вновь и вновь возвращались к нападению. Не к самой схватке, а к её смыслу. Каков был мотив этой тёмной сущности? Почему фундаментальная, казалось бы, сила — Тьма, Небытие, Хаос — вела себя не как стихия, а как разумный хищник? И почему её добычей стала именно Книга? Разве это примитивное существо не понимало простейшего принципа — чужие вещи портить нельзя?

«Понимает, — с ледяным ужасом осознал Огонь S. — Оно понимает прекрасно. Оно разумно. И оно делает это целенаправленно. Оно не просто пожирало… оно вредило».

Вопрос висел в пустоте, жгучий и безответный: что он такого сделал? Он лишь существовал и творил. Неужели само его существование было вызовом, оскорблением для чего-то другого? Может, Мрак и был олицетворением того самого абстрактного Зла, о котором философствовали его вымышленные народы? Сущности, для которой разрушение чужих творений — не акт голода, а акт философии, утверждение собственного бытия через отрицание чужого.

«Оно сделало мне больно. Я защищался. Я наказал его. Но… достаточно ли этого?»

В этом хаосе мыслей родилось нечто твёрдое — новая грань его собственной идентичности. В схватке он не просто отбился. Он обратил силу врага против него самого. Он поглотил тьму. Имя пришло само, как итог битвы: «Поглотитель Тьмы». Оно звучало не как хвастовство, а как констатация факта, как обет и предупреждение — в первую очередь, самому себе.

Осознав свою уязвимость, Огонь S обратил взор на свои владения. Его способности были всё ещё дикими, необузданными, но опыт первой реальной угрозы стал суровым учителем. Он научился большему — не просто создавать, но и защищать.

Первым делом он заглянул в Величайшую Книгу. Его взгляд, теперь более проницательный и лишённый прежней беспечности, скользнул по звёздным спиралям и остановился на одной, от которой исходил холодный, металлический отсвет агрессии. Цивилизация Ременапесов.

Он наблюдал за ними и раньше, с любопытством творца, видящего неожиданный рост ядовитого цветка. Теперь же он анализировал. Их зло не было случайным или вынужденным; оно было фундаментальным, архитектурным принципом их вида. С самых первых шагов разума: ритуальный каннибализм, систематическое уничтожение собственной биосферы, войны на истребление между племенами. Их физиология отражала их суть: прямоходящие твари с плоским, жестоким лбом и треугольным черепом, три холодных, не моргающих глаза, четыре мощные ноги для неутомимого марша и три руки, одна из которых, словно паразит, росла из живота — идеальный инструмент для добивания поверженного врага. Тело покрывала толстая чешуя цвета гниющего болота.

Их движение по шкале Кардашёва было не триумфом разума, а метастазами безумия. Каждый новый источник энергии, каждое открытое измерение тут же обращалось в оружие. Они не исследовали другие миры — они методично заражали их, стремясь подчинить или стереть в пыль любое инакомыслие. А теперь, вырвавшись за пределы родной вселенной, они возжелали нового: покорить и ассимилировать весь вымысел. Стать единственной реальностью в мире историй.

Сомнение грызло Огня S: могли ли эти твари, будучи частью вымысла, уничтожить его целиком? Но риск был слишком велик. Он не мог допустить, чтобы его внутренний мир самоуничтожился из-за этой раковой опухоли. И он не мог просто стереть их — это было бы… несправедливо по отношению к сложности их уродливой, но отчаянной воли к существованию.

Вместо этого он создал Защитника.

Сущность материализовалась на странице, рядом со спиралью Ременапесов, не как персонаж, а как живой принцип, воплощение самой идеи Границы. Он выглядел как фигура из мерцающего, полупрозрачного дымка, в очертаниях которого угадывались черты всех возможных героев и одновременно — ни одного конкретного. Его взгляд был спокоен и неумолим, как течение времени в повествовании.

— Твоя воля — мой закон, Создатель, — прозвучал голос Защитника, тихий, но наполняющий всё пространство Книги. — В пределах вымысла моя власть абсолютна. Ничто рождённое здесь не преодолеет установленный тобой порядок.

— Но ты бессилен вовне, — констатировал Огонь S, и в его голосе звучала не упрёк, а сожаление.

— Да. Я — Страж Внутреннего Предела. От внешнего вторжения я защитить не смогу. Я — не щит Книги, а её иммунитет.

С этим пришлось смириться. Внешняя угроза требовала иных мер. Огонь S сосредоточился, призывая всю свою волю и частицу страха, оставшегося после встречи с Мраком. Он наложил заклятие на саму суть Величайшей Книги и на лежащий рядом Карандаш — ключ к ней. Заклинание было коварным и беспощадным, сплетённым из парадоксов и отрицаний.

Отныне любое существо, кроме него самого, попытавшееся прикоснуться к этим артефактам с целью владения или разрушения, активировало ловушку. Нарушитель не просто был бы отброшен — он мгновенно изымался из всех слоёв реальности и выбрасывался в Беспространство.

Он представлял себе это место: не пустота, а абсолютная лишённость любых опор, связей, возможностей. Там нельзя было двигаться, ибо не было направлений. Нельзя было мыслить, ибо не было опоры для мысли. Даже само понятие «я» там расползалось и растворялось. Выжить в таком месте было невозможно по определению, но даже если бы чудовищная воля существа позволила ему сохранить искру сознания, побег был исключён. Беспространство не имело выходов. Это была не тюрьма, а могила для самого факта существования.

Раньше он счёл бы такую меру чудовищно жестокой, чрезмерной. Но тень Мрака, его алчные глаза и рвущиеся страницы изменили это. Теперь это была необходимость. Суровая и печальная.

Закончив, Огонь S почувствовал не облегчение, а новую гнетущую тяжесть. Защита была установлена, но угроза никуда не делась. Она лишь отступила во тьму.

«Куда же оно ушло? — думал он, вглядываясь в бесконечность за стенами дома. — Оно съело несколько страниц… целые миры, полные нерассказанных историй. Оно причинило боль и избежало возмездия. Оно просто… исчезло».

Мысль о его возвращении висела в воздухе.

— Хотя бы оно не смогло убить меня, — прошептал он, пытаясь найти утешение. — И испортило не так уж много.

Но это слабое утешение не могло заглушить новый, настойчивый зов. Мрак смог уйти. Он говорил о новой встрече, значит, знал путь. Существовал не только этот мир абстрактной пустоты и вымысла. Существовало где-то ещё. Место, откуда пришёл Мрак. Или, возможно, множество таких мест.

Идея, сначала пугающая, начала разгораться в его груди, вытесняя страх и обиду. Если есть другой мир, значит, он не обречён на вечное одиночество в компании лишь своих творений и случайных хищных теней. Там может быть что-то иное. Другие сущности? Другие творцы? Или просто нечто, что не является ни им, ни Мраком?

Огонь S подошёл к границе своего не-пространства, туда, где исчез поверженный враг. Он протянул руку, не касаясь ничего, пытаясь ощутить след, разрыв, хоть намёк на направление. Пока — ничего. Но теперь у него была цель, более важная, чем простое творчество или оборона.

Ему нужно было научиться. Исследовать природу своей реальности. Понять, как Мрак перемещался. И найти способ выбраться. Выйти за пределы. В другой мир.

Глава 4

Все приготовления были завершены. Защита наложена, Книга под присмотром Защитника, а в душе у Огня S бушевало нетерпение, заглушавшее даже тень недавнего страха. Пустота, некогда бывшая нейтральным холстом, теперь душила его своим абсолютным, гнетущим ничто. Ему отчаянно не хватало чего-то. Не своего вымысла, а Настоящего — непредсказуемого, незапланированного, существующего по собственной воле.

Он погрузился в мечты, строя воздушные замки из ожиданий. Он представлял себе не просто миры, а целые вселенные откровений. Бескрайние просторы, где законы физики танцуют иные танцы, а реальность выткана из невиданных материй. Он надеялся найти невообразимо прекрасные места: леса из кристаллизованного времени, океаны звёздной пыли, поющие пустыни. И существа! Существа, с которыми можно будет поговорить, поделиться мыслями, посмеяться. Он лелеял наивную, детскую надежду, что они не окажутся такими же одинокими хищниками, как тот Мрак. Что там, за гранью, может быть место для дружбы.

Иногда его фантазия, воспитанная на его же творениях, рисовала более привычные картины. А что, если иные миры окажутся похожи на его любимый — тот, с величественными спиралями галактик, загадочными чёрными дырами-одиночками, сияющими туманностями-колыбелями звёзд? Где на планетах медленно плывут облака, горны устремляются в небеса, а реки, шумные и неугомонные, несут свои воды к морям, чтобы слиться с величавыми океанами. Где жизнь кипит в бесчисленных формах: в шелесте листвы раскидистых деревьев, в рыке зверя, в полёте птицы, в свете разума в чьих-то глазах.

Он с особенной остротой подмечал теперь, насколько сам не похож на всё это сотворённое им великолепие. Он был абстракцией, идеей, пламенем. У него не было сердца, которое могло бы забиться в такт с миром, ни лёгких, чтобы вдохнуть его аромат. Эта фундаментальная разница, эта онтологическая пропасть между Творцом и творением лишь сильнее разжигала в нём жажду. Ему хотелось не наблюдать, а ощутить. Не управлять, а быть частью.

Но он старался быть готов и к иному. Разум его, уже познавший шок от встречи с Мраком, допускал, что места, куда он попадёт, могут не поддаваться никакому описанию. Они могут быть чистой патаматематикой, сновидением иного бога, или реальностью, где понятия «форма» и «смысл» отсутствуют вовсе. И это тоже манило — как манит край бездны.

Итак, с последними мыслями-напутствиями, Поглотитель Тьмы собрал всю свою волю. Он представил не дверь и не портал, а само желание перестать быть здесь и начать быть там. Он сконцентрировал свою божественную мощь, ту самую, что могла создавать миры, и попытался… выстрелить ею в непробиваемую стену собственной реальности, найти слабину, трещину, точку выхода.

Ничего не произошло.

Тишина. Неподвижность. Пустота оставалась пустотой.

— Чёрт! — его возглас вспыхнул в небытии короткой, ядовитой сверхновой, не находящей отклика. — Я же всё продумал! Почему ничего не получилось?!

Он пробовал снова. Вместо грубой силы — изощрённая концепция, попытка «свернуть» само своё местоположение и выскользнуть через её парадокс. Пытался найти «шов» в реальности, как находил его Мрак. Пытался стать столь же «нездешним», как та тьма. Но стены его собственного мира, границы мета-абстракции, оказались монолитными. Он был всемогущ внутри, но сам являлся узником этой «внутренности».

Отчаяние, горькое и тягучее, подступило к горлу. Он отплыл прочь от границы, чувствуя себя глупо и беспомощно. Возвращение к Величайшей Книге не принесло утешения. Страницы мерцали знакомыми историями, но они были его историями. Он задыхался в клетке собственного величия.

Тогда в нём созрел странный, отчаянный план. Если он не может выйти сам, может, сможет его часть? Если нельзя ощутить чужой мир, может, можно хотя бы наблюдать, как твоя проекция живёт в мире, похожем на настоящий?

Сгоряча, почти не думая, он отщипнул искру своей сущности и, кое-как облёкши её в подобие формы (что-то среднее между пламенным духом и человеком), «опустил» этот аватар в один из слоёв реальной жизни внутри Книги — не в вымысел, а в её «базовый» пласт.

Результат был катастрофическим. Аватар, будучи неустойчивой проекцией абстрактного божества, появился в мире и тут же начал непроизвольно излучать метафизическую энергию. Города не сгорали — они стирались с фундаментального уровня. Жизнь не умирала — она аннигилировала из информационного поля. Настоящему Огню S пришлось в панике удалять своего двойника, как заражённый файл, а потом с огромным раздражением и чувством вины восстанавливать уничтоженный сектор реальности, по байтам вспоминая каждую песчинку.

«Так не пойдёт, — прошептал он, усмиряя дрожь. — Нужен контроль. Изумительная точность».

Вторая попытка была подготовленной. Он сконцентрировался не на силе, а на ограничении. Он создал аватара-наблюдателя, заключив его в максимально стабильную, инертную оболочку, и поместил в альтернативный «реальный» мир — причудливую вселенную, целиком состоящую из конфет и сахарной глазури.

Огонь S-2 парил над карамельными горами и шоколадными реками. Его присутствие заставляло леденцовые звёзды подтаивать, оставляя сладкий шлейф в ванильной атмосфере. Но очень скоро ему стало скучно. Этот мир был однообразен, лишён конфликта и развития, как красивая, но пустая открытка. Аватар, движимый смутным желанием первоисточника, инстинктивно нашёл точку перехода и шагнул в соседнюю реальность.

И тут начался абсурд. Реальность, в которую он попал, среагировала на его божественную, пусть и приглушённую, природу самым неожиданным образом: она инвертировалась. Люди, хрупкие и мясистые, вдруг стали сбивать металлические машины. Огромные прямоходящие рыбы выходили на сушу и с хирургической точностью вскрывали тела погибших женщин, добывая нерождённых младенцев. Хищники с удивлением жевали траву, в то время как стада травоядных, с горящими яростью глазами, организовывали на них облавы. Мир погрузился в сюрреалистичный, жестокий и одновременно нелепый карнавал нарушенной логики.

Это зрелище было столь диким и нелогичным, что Огонь S, наблюдая через связь с аватаром, сначала остолбенел, а потом рассмеялся. Смех был нервным, с оттенком безумия, но он прорвал пелену его разочарования. Он увидел, как хрупка и податлива может быть реальность перед лицом высших сил. И как важно не нарушать её баланс.

Восстановив искажённый мир (что оказалось проще, чем воссоздавать уничтоженный) и с облегчением стерев аватара, он задумался о следующем шаге. Его взгляд мысленно обратился к особому миру — к нашему. Той реальности, которая почему-то казалась ему самой драгоценной, сложной и… хрупкой среди всех бесчисленных вариантов. Ему, по необъяснимой причине, нравился именно этот мир, со всей его болью, красотой и несовершенством. И он не желал становиться для него вирусом, источником апокалипсиса или абсурда. Нет, в этот мир он не посмеет соваться с грубыми экспериментами.

Но жажда вырваться никуда не делась. Она горела в нём теперь с новой силой, подогретая провалом и странным успехом с аватаром. Если прямое движение «наружу» не работает… что, если пойти не «сквозь», а «вниз»? Не пытаться пробить стену, а найти её фундамент и просочиться в щель? Если его реальность — это слои, то, возможно, самый нижний слой граничит не с пустотой, а с чем-то иным?

Собрав все свои умственные силы в тугой, раскалённый шар концентрации, он изменил вектор поиска. Он перестал тянуться вширь и начал погружаться вглубь — в основу основ своего бытия, в ту первоматерию, из которой рождались даже его мысли. Это было похоже на попытку увидеть обратную сторону собственного сознания.

И в самой глубине, на грани растворения, он нащупал это. Не дыру, а… наклон. Едва уловимое стекание, слабый ток, уводящий в направлении, которого раньше просто не существовало в его системе координат.

— Да! — его мысленный возглас был подобен тихому, но торжествующему звону. — На этот раз… На этот раз всё получилось!

Перед ним, вернее, вокруг него, само пространство мета-абстракции начало истончаться, вытягиваясь в сияющий, неустойчивый тоннель. Это не был портал в привычном смысле. Это было само место перехода. И Огонь S, мета-бог, превосходящий всемогущество, но теперь ставший просто путником, начал движение. Он оставлял позади не дом или книгу — он оставлял своё заключительное присутствие, сам факт своего «здесь-и-сейчас», растворяя его в струящемся свете пути.

Куда он идёт? Он не знал. Но наконец-то он шёл куда-то.

Глава 5

На самом деле, Огонь S не мог спуститься в свою Книгу в подлинной форме — одно его присутствие, даже непреднамеренное, аннигилировало бы созданные миры, как солнечный ветер сдувает пылинку. Поэтому его абсолютная, неизменная сущность осталась в Истинном Месте, в ядре мета-абстракции. Но он совершил невероятно тонкую операцию: перенёс своё сознание, словно алмаз лучом чистейшей мысли, и одну из сверкающих граней вложил в создаваемую манифестацию. Это была не копия, а живой луч его внимания, наделённый волей и чувствами, но ограниченный защитной оболочкой.

Его путешествие началось не как движение, а как изменение состояния. Он летел неизмеримо быстро, преодолевая дистанции, для которых не существовало единиц измерения, и в то же самое метавремя плыл с черепашьей медлительностью сквозь место, где все всемогущества сплетались в одно гигантское, пульсирующее хитросплетение — Нексус.

Здесь не было ни тепла, ни холода. Само понятие температуры было бессмысленным. Это был бульон чистых потенциалов, патаматематических абстракций и невоплощённых законов. Минуя безграничные бездны замыслов и метеором несясь к туманным очертаниям чужих миров, Огонь S внезапно почувствовал нечто тревожное. Реальность вокруг него начала болеть.

Сначала это было едва заметное дрожание, вибрация на грани восприятия. Затем мир начал разрушаться, но не взрываться, а медленно гореть и плавиться от одного лишь излучения его божественной сущности. Защитная оболочка оказалась недостаточной.

Цвета сплетались в невообразимые, ядовитые оттенки, которых не должно было существовать. Абстракции корчились в судорогах. Материя, из которой был соткан Нексус, расслаивалась, обнажая нижележащие уровни: сначала квантовую пену, затем вибрирующие струны, а под ними — голую, сырую ткань мироздания, её скудный каркас. Каждое его движение, даже мысленное, оставляло за собой шлейф из тлеющих протогалактик и звёзд, угасавших, так и не успев родиться. Даже Нексус, средоточие и точка пересечения всего сущего между мирами, агонизировал под тяжестью его присутствия. Раздавался тихий, высокочастотный звон — звук рвущихся космических струн.

Ужас и досада охватили юного бога. Он понял простую и жестокую истину: это место, это хрупкое переплетение, не способно выдержать его форму. Он был слоном в хрустальной лавке вселенных. Нужно было срочно что-то предпринять, иначе он не найдёт ничего, кроме пепла и хаоса.

Он начал беспомощно «барахтаться» в глубинах собственного сознания, пытаясь инстинктивно втянуть в себя свою же силу. Но сила не подчинялась — она была его естественным состоянием.

Тогда Огонь S погрузился в глубокое медитативное состояние, отправившись в исследование лабиринтов собственного разума. Внутри он был подобен целой Вселенной: здесь бушевали пылающие солнца его воли, клубились туманности неоформленных идей, бездонные чёрные дыры поглощали устаревшие концепции. Каждая мысль вспыхивала сверхновой, озаряя внутренние бездны, а каждое чувство — любопытство, тоска, ярость — прокатывалось гравитационной волной, искривляя само его внутреннее Бытие.

Огонь S не собирался прослыть бездумным разрушителем миров. Воспоминания о бесконечном, леденящем одиночестве в первичной пустоте, где не было ничего, кроме его собственного немого сияния, до сих пор терзали его. Он жаждал жизни, а не смерти. Но и намерений отказываться от себя, становиться слабее, у него не было. Его мощь была не просто атрибутом — это была сама его суть, его идентичность. «Поглотитель Тьмы» не мог стать «Тлеющим Угольком».

— Видимо, этот слой реальности слишком хрупок, — пронеслась осознанная мысль, холодная и ясная. — Он не способен содержать таких, как я. Придётся не уходить, а… надеть смирительную рубашку. Создать фильтр. Я знаю, кто должен обитать в мире, куда я стремлюсь. Значит, мне нужно стать похожим на них. Не по сути, а по проявлению.

Это потребовало титанического усилия. Представить себя не богом, а гостем. Не источником, а отражением. Он начал сжимать своё пламя, не гася его, а уплотняя, заворачивая в бесчисленные слои самоограничения. Сияние его формы стало меркнуть, уступая место более приглушённым тонам. Невыносимый жар сменился терпимым теплом. Это было похоже на то, как звезда коллапсирует в нейтронную — становясь меньше, но не менее плотной внутри.

Мир вокруг отреагировал мгновенно. Нити реальности, оборвавшиеся и тлевшие, потянулись друг к другу и начали сплетаться воедино, затягивая раны Нексуса. Искажённые, безумные цвета вернулись к своим обычным, спокойным спектрам. Разрушенная материя собралась обратно, как кадр испорченной плёнки, став на место. Лишь лёгкое мерцание в воздухе, подобное мареву над раскалённым асфальтом, и слабое потрескивание статики, затухающей вдали, напоминали о недавнем катаклизме, который едва не случился.

И тогда портал — или то, что им казалось — стабилизировался. Огонь S, теперь уже не раздирающий реальность, а осторожно скользящий по её поверхности, вылетел из него и ступил на неизведанную территорию.

О, да. Это было совсем другое дело.

Он замер, осматриваясь. Пустота и абстрактный бред Нексуса остались позади. Перед ним простирался мир. Настоящий, чужой, яркий мир. Воздух вибрировал не от боли, а от жизни — густыми, сложными гармониками. Всё вокруг было тесно застроено структурами, чьи формы бросали вызов геометрии и логике: спиральные башни, выраставшие из самих себя; мосты, соединяющие не точки в пространстве, а моменты во времени; огромные, прозрачные сферы, внутри которых клубились миниатюрные погодные системы. Это были инженерные проекты, невообразимые для человеческого восприятия, свидетельства разума, достигшего невероятных высот.

И тогда, вдалеке, на одном из изогнутых променадов, соединяющих две сияющие арки, он увидел То. То, ради чего он проделал этот путь, преодолел себя и почти разрушил реальность.

Разумное существо.

Глава 6

Воздух на крыше дома Ши Канаме был прохладным и прозрачным, пахнущим озоном после недавней очистки атмосферных фильтров. Он смотрел на бескрайнее небо-полотно Ливиина, где между мерцающими точками орбитальных станций и грузовых челноков скользили сияющие линии скоростных трасс. Тишину нарушал лишь ровный, почти медитативный гул мегаполиса Хосвиума, раскинувшегося внизу, и далекий гул антигравитационных двигателей. Вдруг пространство перед ним содрогнулось.

С высасывающим воздух шипящим звуком, от которого заложило уши, вспыхнул и тут же схлопнулся разлом. Не портал в привычном понимании — не стабильный синий овал технологического прыжка, а кроваво-золотистая, неистовая щель, извергавшая волну сухого жара. Из неё, словно выпущенная из пращи, выплеснулась и материализовалась фигура. Это был не просто «странный огненный дух». Это было сгущенное пламя, принявшее человекообразную форму, с очертаниями, которые колебались и дрожали, как марево над раскаленным песком. Вместо глаз — две угольные точки, источавшие внутренний свет. Они встретились со взглядом Ши Канаме — любопытным, настороженным, но лишенным страха.

Не раздумывая, Ши Канаме шагнул с парапета. Его ботинки коснулись поверхности прозрачной энергетической платформы, мгновенно активировавшейся по нейронному импульсу. Платформа, со свистом рассекая воздух, понесла его вниз, к месту аномалии. За несколько метров до земли он растворился в легкой дымке — кратковременный фазовый сдвиг, базовая техника телепортации в радиусе прямой видимости, — и материализовался прямо перед пришельцем. Жара было столько, что воздух звенел.

— Эй! — голос Ши Канаме прозвучал чересчур громко в наступившей тишине. Техногенный гул на мгновение затих, будто город прислушался. — Как тебя зовут?

Пламенная сущность будто качнулась, и её форма стала чуть четче. Раздался голос, похожий на потрескивание горящих углей, вложенное в слова.

— Меня зовут Огонь S. Также… известный как Великий Поглотитель Тьмы! — В его интонации прозвучала театральность, сразу сменившаяся чем-то глубинным и усталым. — Хотя, признаться, меня этим титулом почти не величали. Да и вообще почти не звали. — Он коротко, сухо «хмыкнул», и из его плеч вырвался сноп искр.

— А тебя как?

— Ого, — прошептал Ши, быстро анализируя ситуацию. Одинокий межпространственный скиталец с пафосным титулом — это было куда интереснее, чем монотонный цикл учёбы и наблюдения за тем, как мир чахнет в своих правилах. — Ты, как я понял, совсем одинок. Я — Ши Канаме. А ты вообще кто и как сюда попал? Я таких, как ты, в наших хрониках аномалий не припоминаю.

— Приятно познакомиться, Ши Канаме. — Огонь S медленно прошелся туда-сюда, оставляя на полимерном покрытии площади легкие опаленные следы, которые тут же самоисправлялись. — Честно? Я и сам не до конца понимаю, что я. Сознание? Элементаль? Последствие катастрофы? Я использовал магию Порталнус, чтобы… сбежать. Путешествовать по мирам. Искать. Вот так я и оказался здесь. — Он умолчал о деталях. О том, как неконтролируемый выброс энергии при открытии портала испепелил его родной кристаллический лес в Истинном Месте. О том, что «Поглотитель Тьмы» — не просто титул, а функция, проклятие, заставляющее его поглощать любую тьму, в том числе и душевную, отчего он сам становился только ярче и опаснее. Это путешествие было не романтичным поиском, а отчаянным бегством от самого себя.

— Хмм… — Ши Канаме задумался, но его лицо быстро озарилось той самой доброжелательной улыбкой, которую он использовал, когда хотел кого-то в чем-то заинтересовать. — Что ж, тогда добро пожаловать в Ливиин. К нам редко заглядывают такие гости. Но новое — это всегда хорошо. Особенно здесь, где всё пытаются заковать в традиции.

— Расскажи побольше про это место! Здесь… иначе. — Огонь S огляделся, и его угольные глаза-точки будто расширились от удивления. — Воздух пахнет металлом и статикой, а не прахом и маной. Здания стремятся вверх, а не вглубь. Намного интереснее, чем в Истинном Месте, хотя… — он запнулся, — вероятно, и там можно было бы найти что-то ценное, если дать шанс.

— Прикольно, что ты так говоришь. Мне-то здесь скучновато, — Ши Канаме вздохнул, и его поза выказала накопившееся раздражение. — Смотри. Наш мир — Ливиин. Страна — Хосвиум. Наш конёк — сверхразвитые технологии. Вот видишь эти потоки? — Он махнул рукой в небо, где непрерывным потоком скользили транспортные капсулы. — А магия, Дархайн, у нас на подхвате. Вспомогательный инструмент, не более. Мы живем «гармонично» и «согласно заветам». — Он язвительно передразнил голос наставников. — Представляешь, наш народ мог бы колонизировать соседние зелеты (это наше слово для «планеты»), построить кольцо Дайсона, но нет! «Нарушим экобаланс мыслимого Космоса», «не наш путь». Из-за этих традиций мне, например, запрещено покидать городскую черту без спецразрешения Совета! А тем временем на нашей зелете уже строят города-башни, где уровни накладываются друг на друга, а в мицуре — в ближнем космосе — такое перенаселение станциями, что пора вводить талон на солнечный свет! И, кажется, только я это вижу! Только я задаю вопросы! А видел бы ты очереди в репликаторных кафе на орбите…

— Кхм-кхм, — Огонь S издал звук, похожий на потрескивание костра, когда в него бросают сырые ветки. — Понятно. Ты… не слишком лоялен к родному улью, — проскрипел он, и в его «голосе» явственно прозвучала ирония, отточенная за века одиночества. — Послушай, я могу быть тебе полезен. А ты — мне. Но для начала… познакомь меня с другими жителями своей чудесной, столь тебя раздражающей страны. Хотелось бы услышать и иную точку зрения, а не только… оппозиционный манифест. — Он слегка наклонил голову, и пламя вокруг него на мгновение успокоилось, приняв более «приличную» форму. Сегодня он чувствовал в себе силы играть эту роль — роль миротворца, а не разрушителя.

— Да без проблем, — Ши Канаме махнул рукой, пропуская иронию мимо ушей. Его уже захватила перспектива показать кому-то «извне» всю абсурдность его мира. — Пошли ко мне. Живу почти в эпицентре всего этого «благоденствия».

Он повёл гостя не по улицам, а запустил личный трейсер — небольшую летающую платформу. Они понеслись к самому сердцу мицуры, в центральный орбитальный кластер. И здесь картина стала и вовсе сюрреалистичной. Здания, станции, доки, энергоколлекторы — всё это не просто стояло рядом. Оно переплеталось, врастало друг в друга, образовывая ажурный, невероятно сложный и тесный клубок из металла, кристалла и света. Транспортные потоки бились в этом лабиринте, как кровяные тельца в переполненном сосуде. Казалось, ещё один объект — и хрупкое равновесие рухнет, всё это великолепие сколлапсирует под собственной тяжестью. Ши Канаме, глядя на это, мрачно хмыкнул. Огонь S молча наблюдал, и в глубине его огненных глаз мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее понимание. Он видел это раньше. И не где-нибудь, а в отражении собственной неуправляемой силы.

Глава 7

Путь к дому Ши Канаме был не просто перемещением в пространстве, а погружением в самую гущу пульсирующего урбанистического организма Хосвиума. Они не просто летели — они плыли в бурном потоке, где личные трейсеры, грузовые платформы и общественные транспортеры сшивали воздушное пространство в причудливую, непрерывно меняющуюся ткань. Вид, открывавшийся вокруг, мог бы свести с ума или привести в экстатический восторг любого землянина, но для двух высших сущностей — одной от рождения, другой по опыту — это была просто занимательная декорация.

Справа от них парил целый жилой кластер, напоминавший гигантский кристаллический геод: тысячи жилищных ячеек, встроенных в искрящуюся граненую сферу. Слева развернулось обширное публичное плато — искусственный парк, чья «магистраль» представляла собой не дорогу, а извилистую речную низину с бирюзовой водой, обрамленную каналами. Над ними, будто паутина из света, сходились ажурные пешеходные мосты, ведя к центральной площади. Там, в строгом, почти математическом порядке, располагались модули общественного назначения: жилые секторы, фабричные блоки с бесшумными энергоконтурами, сияющие купола рекреационных и гастрономических комплексов. Все они, несмотря на футуризм, несли на себе печать типового проекта — эффективного, эргономичного и безликого.

А в центре всего этого великолепия вздымался Суперспираль — небоскреб-гигант, закрученный в двойную геодезическую спираль. Его шпиль, терявшийся в высоте, упирался в самую границу атмосферы, где уже мерцали щиты космопорта. Рядом с этим титаном все остальные постройки казались игрушечными, прижимающимися к его основанию. Зелени было мало — лишь редкие вертикальные сады-биофильтры на стенах, больше похожие на высокотехнологичные гобелены. Каменные, вернее, кристалло-металлические джунгли безраздельно господствовали здесь.

— Моя обитель — там, — кивнул Ши Канаме в сторону одного из жилых комплексов у подножия Суперспирали, и его трейсер плавно свернул, вливаясь в боковой поток.

Огонь S парил рядом, его пламенная форма слегка колебалась от потоков воздуха, создаваемых проносящимся транспортом. Они приземлились на небольшой приватной площадке, огороженной не просто сталью, а полем полупрозрачной силовой изгороди, мерцавшей легким голубым свечением.

— Интересный выбор передвижения, — раздалось потрескивающий голос Огня S, когда пламя вокруг него утихло, приняв более компактную форму. — Зачем лететь, если мы демонстрировали умение мгновенно перемещаться? Экономия заряда нейро-интерфейса?

Ши Канаме усмехнулся, проводя рукой по панели управления, чтобы поставить трейсер на зарядку.

— Во-первых, полёт — это медитация. Можно наблюдать, думать. Во-вторых, — он обернулся к гостю, — тебе нужен был контекст. Картинка в базе данных — это одно. А вот почувствовать ритм, шум, масштаб, понять, как всё это дышит и давит… это другое. Телепортация лишает тебя промежуточных кадров.

— Я способен воспринимать «промежуточные кадры» всего мироздания за миг, — без хвастовства, констатируя факт, ответил Огонь S. — Но твой метод… обладает своеобразной поэзией неэффективности. — В его тоне вновь зазвучала знакомая ирония. Ответ Ши показался ему странным, но трогательно человечным.

Ши Канаме лишь пожал плечами и повел гостя внутрь. Вместо двери — арка с мембраной из жидкого света, которая расступилась при его приближении, считавшая биометрический шаблон. Они прошли в небольшую прихожую, стены которой мягко светились, подстраиваясь под их присутствие. Ши небрежным жестом активировал замок, и мембрана позади них сомкнулась, окрасившись в матово-серебристый цвет «неприкосновенности».

Гостиная была аскетична, но не лишена стиля. Минимум мебели, много свободного пространства и огромная панорамная стена, которая в данный момент отображала умиротворяющий вид на закат над условными горами (явно запись с другой зелеты). Ши указал на низкий диван.

— Присаживайся. Если, конечно, понятие «сидение» для тебя применимо.

Огонь S, не отвечая, завис рядом с указанным местом, его нижние контуры слегка распластались, будто он и вправду принял предложенную позу. Он наблюдал, как хозяин с почти церемонной старательностью накрывал на стол, доставая откуда-то из стены складную поверхность и расставляя на ней сервировочные плитки. Действие было столь размеренным и бытовым, что казалось чуждым всему, что Огонь S знал о мирах на грани коллапса.

— Я принес прохладительное, — объявил Ши, возвращаясь из ниши-репликатора с высоким графином, в котором переливалась жидкость цвета лунного камня, и двумя стройными стаканами. — Мое фирменное Щаделе! Гордость нашего квартала. Аромакомпозиция собрана с точностью до молекулы, баланс терпкости и сладости — эталонный, с послевкусием, напоминающим о прохладе далеких ледниковых полей. — Он налил напиток в оба стакана с явным удовольствием знатока.

Огонь S смотрел на предложенное угощение. Ему были знакомы эти ритуалы потребления — в бесчисленных мирах тленные существа пытались утолить голод и жажду, праздновать или забыться. Ему, чьё существование поддерживало чистое плавание магии и воли, это всегда казалось проявлением уязвимости, милой слабостью. Из вежливости, а также из любопытства — что за вкус мог породить этот технологичный мир? — он протянул руку, обхватив стакан. Не успел он поднести его к тому, что условно можно было считать его лицом, как напиток в стакане с тихим шипением обратился в клубящийся пар, который был мгновенно поглощен жаром его сущности.

— Ненавижу воду, — произнес Огонь S ровным тоном, ставя пустой и сухой стакан обратно на плитку. В его голосе звучало не раздражение, а легкая брезгливость и скука, как если бы взрослому предложили поиграть в детские кубики.

Ши Канаме на секунду замер, глядя то на пар, то на гостя, затем рассмеялся.

— Понял, принял. Что ж, тогда перейдем к интересному.

Он отошел к дальней стене, прикоснулся к скрытой панели, и из гладкой поверхности выдвинулся не сундук, а компактный крипто-сейф с голографическим замком. Быстрая последовательность касаний — и сейф открылся с тихим щелчком. Внутри, на мягком силовом поле, лежало оружие. Не просто коса. Это была «Хекс».

Ее древко было из темного, почти черного полированного металла, испещренного по всей длине мерцающими фиолетовыми линиями — словно прожилками застывшей энергии. Клинок, изогнутый в совершенной, смертоносной дуге, был выкован не из стали, а из закаленного свето-кристалла, внутри которого пульсировал тот же фиолетовый огонь. От всего оружия веяло тихим, низкочастотным гудением, едва уловимым для слуха, но ощутимым на уровне вибраций в костях.

Ши взял ее почти с благоговением. Он не просто прокрутил в боевой стойке — он сделал несколько плавных, отточенных движений, и клинок оставил в воздухе светящиеся следы, которые медленно растворялись. Движения выдавали не просто умение, а глубокую, мышечную память.

— Нравится? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не юношеская бравада, а тихая, уверенная гордость.

Огонь S наблюдал молча. Его собственное внутреннее пламенное сияние будто притушилось на мгновение, отдавая дань уважения артефакту. Он видел не просто оружие. Он видел концентрат энергии Дархайна, искусно скованный и подчинённый воле.

— Это более чем «круто», — наконец произнес он, и его искрящийся голос стал тише, задумчивее. — Это серьезный артефакт. В нем заключена сила… и история. Откуда у тебя, жителя мира «сверхтехнологий и традиций», появилось такое?

Ши Канаме остановил движение, зафиксировав косу перед собой. Свет от кликса освещал его неожиданно серьезное лицо.

— Это, — сказал он, — долгая история. И, пожалуй, самая важная из всех. Садись поудобнее. Вернее… продолжай зависать. Я постараюсь рассказать.

Глава 8

Ши Канаме медленно опустил кончик косы «Хекс» на пол, позволив ей мягко опереться на древко. Свет внутри кликса замер, перестав пульсировать, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом города.

— Было это… неопределенно давно, — начал он, глядя куда-то сквозь стену, как бы вызывая из памяти образы. — Временные рамки в межзвездных путешествиях — понятие растяжимое. Субъективно — вчера. По хроникам Хосвиума — пара веков назад. А с точки зрения некоторых фундаментальных законов… этого, быть может, и вовсе не случилось. Но коса здесь. Я здесь. Значит, что-то было.

Он взглянул на Огня S.

— Я вкратце упоминал Дархайн? Нашу магию. Она делится на два русла, два фундаментально разных принципа. Мирская магия — это работа с тем, что есть. Усиление, преобразование, созидание и, да, разрушение. Можно сгустить влагу в облаке в ливень, высечь искру в пламя, перестроить молекулы песка в стекло. Это магия физических законов, пусть и ускоренных волевым импульсом. Ею почти не пользуются — зачем, если репликатор создаст любой предмет, а климат-контроль обеспечит идеальную погоду? Это атавизм, хобби для эстетов.

Он сделал паузу, проводя рукой по холодному древку.

— А есть антимагия. Гораздо более редкая и, на первый взгляд, абсолютно бесполезная. Она не создает, а гасит. Прерывает магические процессы, растворяет заклинания, создает зоны чистого, стерильного от магии пространства. В мире, где главное оружие — это плазменный разряд или квантовый дестабилизатор, какая от нее польза? Долгое время я, как и все, считал, что эти две силы взаимно исключают друг друга. Как материя и антиматерия. Соприкосновение означало бы аннигиляцию, парадокс, немыслимую ошибку в коде реальности.

В его глазах вспыхнул тот самый огонек, который зажигается у исследователя, наткнувшегося на невозможное.

— Пока я не наткнулся на него. На Алкх-Г’хар.

— «Сводящий с ума» на древнем диалекте Пра-Дархайна, — без всякой интонации, как считывающий голограмму, произнёс Огонь S. Его пламя мерцало ровно.

Ши Канаме резко обернулся.

— Ты… как? Я только собирался перевести!

Угольные глаза Огня S, казалось, слегка прищурились.

— Ши Канаме. Я — сущность, наблюдавшая рождение звёзд и тишину между мирами. Я знаю историю гравитации и слышал шёпот темной материи. Я создал этот мир, и всё что есть в нём. Знать значение забытого слова — это не всезнание, это… хорошая память. Просто не люблю затяжных лингвистических отступлений. Думай обо мне как о живом спойлере, если хочешь.

— Спойлере? Для кого? — Ши огляделся по сторонам, будто ожидая увидеть невидимых зрителей.

— Неважно. Продолжай. Твоё недоумение — часть антуража, дитя человека — отмахнулся Огонь S, и в его скрипучем голосе прозвучала едва уловимая игривая нота.

Ши на секунду сбился с мысли, покачал головой и продолжил, уже с меньшим пафосом.

— Так вот. Алкх-Г’хар. Это не устройство. Это… явление. Аномалия. Оно выглядит как размытое пятно в реальности, точка, где материя, энергия и магия ведут себя так, словно забыли свои собственные правила. Оно не просто совмещает Мирскую магию и антимагию — оно заставляет их сосуществовать, вращаться вокруг друг друга в вечном, безумном танце. Никто не знает, кто или что его создало. Его предназначение — загадка. А его форма… её невозможно описать. Глаз скользит, мозг отказывается складывать картинку. Те, кто смотрел на него слишком долго… — Ши понизил голос. — Они не просто сходили с ума. Они начинали видеть структуру реальности без прикрас, голый, пугающий код. И их разум не выдерживал. История знает случаи, когда после такого контакта люди теряли дар речи, начинали рисовать на стенах уравнения, предсказывающие распад вселенной, или просто растворялись в воздухе, как мираж.

Он взял косу крепче.

— Я нашёл это место на заброшенной, безжизненной зелете на краю сектора. И стал свидетелем… попытки. Какой-то странник, облаченный в робы, испещрённые рунами, которые светились и тут же гаснули, приблизился к эпицентру аномалии. Он не выглядел безумцем. Он выглядел как искатель. Искатель истины или забвения. Он замер, вглядываясь в пульсирующий сгусток невозможного… и я увидел, как его тело на мгновение стало прозрачным, а сквозь него проступили те самые невообразимые геометрические формы. Он отшатнулся. Не закричал — он издал звук, похожий на лопнувшую струну. И бросился бежать. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь, махая руками, будто отмахиваясь от невидимых паутин. И выронил это. — Ши потряс косой. — Я подобрал «Хекс». Она лежала на холодном камне, и её клинок тихо пел. Мне показалось, что она ждала именно меня.

Огонь S слушал, не двигаясь. Когда Ши закончил, раздалось тихое потрескивание.

— Хм. История обретения… с оттенком экзистенциального ужаса. Лаконично. Я ожидал большего эпического противостояния с хранителями или, на худой конец, дракона, но твоя версия… имеет шарм. — Он помолчал. — И да, в этот раз я действительно не знал деталей. Иногда я налагаю ограничения на собственное восприятие. Слишком полное знание лишает вкуса неожиданность. К тому же, — его форма вспыхнула чуть ярче, — безграничная сила требует безграничного контроля. Я предпочитаю не испарять миры случайной мыслью.

— Раз уж ты такой могущественный, — в голосе Ши Канаме вновь зазвучало деловое любопытство, — может, ты сумеешь просканировать эту штуку? Объяснить, как она работает? Или… нейтрализовать её? На всякий случай. Существование такого парадокса меня, честно говоря, беспокоит.

Огонь S сосредоточился. Тишину в комнате заполнило нарастающее гудение, исходящее от него. Пространство вокруг него задрожало, как воздух над раскаленным асфальтом. Он протянул руку в сторону, будто нащупывая незримые нити, связывающие косу «Хекс» с её непостижимым источником.

Внезапно гудение оборвалось. Его пламя дернулось и сжалось, как от резкого порыва ветра.

— Интересно… — произнёс он, и в его голосе впервые зазвучало не игривое, а глубоко задумчивое и настороженное бормотание. — Моё восприятие наталкивается на… стену. Не на пустоту, а на нечто, чьи законы онтологически сложнее моих. Алкх-Г’хар — не артефакт твоего мира. Он пришлый. Гость из реальности более высокого порядка. Моё всезнание здесь бесполезно. Оно как книга, написанная на языке, алфавита которого я не знаю.

Он повернул свои угольные глаза к Ши Канаме, и в их глубине плясали отблески нового, серьёзного интереса.

— Теоретические выкладки кончились. Чтобы понять — нужно увидеть. Потрогать. Испытать. Придётся отправиться туда. Самому.

Глава 9

Пространство для Огня S было не преградой, а страницей в книге, которую можно было перелистнуть. Он не стал тратить время на полеты или прыжки через реальность — он просто переписал свое местоположение в уравнении мира, сменив одну переменную на другую. В один миг он был в стерильной гостиной Ши Канаме, в следующий — стоял на выжженной, безжисленной поверхности забытой зелеты. Холодный, лишенный атмосферы вакуум и режущий свет далекой звезды не значили для него ничего. Несмотря на юный, почти инфантильный энтузиазм, с которым он иногда предавался новым впечатлениям, глубинная его суть понимала серьезность ситуации на уровне, недоступном Ши Канаме. Тот был его «ровесником» лишь в календарном исчислении нескольких материальных миров, что в масштабе вечности было меньше, чем миг.

Если даже его всеведение — пусть и добровольно ограниченное им самим ради сохранения интереса к существованию — наткнулось на слепое пятно, то Алкх-Г’хар был чем-то исключительным. Это требовало тактильного, непосредственного изучения. Сам артефакт был нетипичен для Ливиина не просто как артефакт, а как концепт. Люди, с их антропоцентричным восприятием, скорее всего, грубо и ошибочно интерпретировали его природу через призму знакомых понятий — «Мирская магия» и «антимагия». Они всё сверхъестественное втискивали в прокрустово ложе своей картины мира. Но объект, от одного взгляда на который разум гуманоида рассыпался в прах, вряд ли имел что-то общее с их «магией». Он был инородным телом в самой ткани бытия, ошибкой в коде, вирусом в операционной системе реальности.

С такими мыслями (или их бесконечно сложным, невербализуемым аналогом, который лишь для удобства можно назвать «мыслями») Огонь S начал движение к эпицентру аномалии. Он не шел и не летел — он просто позволял пространству стягиваться вокруг него, оставаясь неподвижным. По мере приближения он почувствовал не «ауру», а давление. Не физическое, а метафизическое. Ощущение, будто законы физики вокруг становились все более «зыбкими», нестабильными. Любопытно, — промелькнуло у него. — Как существа из плоти и крови могли подойти даже на расстояние видимости? Если только… Артефакт не проявлял свою полную мощь. А теперь проявляет. Он реагирует на меня. Как будто… ждал. Это осознание не вызвало страха, лишь холодный, острый интерес.

Перед ним лежало… «нечто». Описывать его бессмысленно. Глаз воспринимал его как черное, неправильной формы пятно на поверхности планеты, похожее на лужу не-материи, обрамленную ломаными, неестественными под углами структурами, которые мозг пытался интерпретировать как «колонны» и «бордюры». Это было место, где реальность заканчивалась.

Огонь S знал, что может смотреть. Его природа была выше локальных сбоев восприятия. Он применил «Поверхностный Анализ» — базовую диагностическую рутину, простирающую миллионы тончайших щупов-сенсоров в природу объекта. Артефакт в ответ замерцал внутренним, болезненным светом, и его поверхность забулькала, выпуская «пузыри», которые были не пузырями газа, а кратковременными карманами альтернативной физики. Часть информации вернулась, обожженная и искаженная, но ключевой сигнал был ясен: ЧУЖОЙ. УГРОЗА. ЦЕЛЬ — РАЗЛОЖЕНИЕ. Огонь S мысленно вздохнул. Это было очевидно и до анализа.

— Мало. Слишком общо. Время для «Глубокого Анализа». Протокол «Проникновение в ядро».

И тут система дала сбой.

Неожиданно из ниоткуда, с оглушительным свистом, нарушающим тишину вакуума на фундаментальном уровне, на местность обрушился ВАНТУЗНЫЙ ЛИВЕНЬ. Тысячи резиновых и пластиковых вантузов, сияющих неземной новизной, с грохотом (звук существовал здесь лишь потому, что Огонь S счел его необходимым) начали прилипать к грунту, беспомощно дрыгаясь. Несколько штук шлепнулись прямо в черную субстанцию Алкх-Г’хара, которая поглотила их беззвучно и мгновенно.

— Ну и ну, какие глупые и странные способности придумывает моя любимая цивилизация. Может, стоило позаимствовать силы у кого-то другого? Но уже нет смысла об этом говорить.

— Снова, «Глубокий Анализ»!

Так как анализ действительно глубокий, Огонь S был вынужден погрузиться прямо в жидкость устройства.

И тут реальность взвыла.

Внутри царил не хаос, а чуждая, ужасающая упорядоченность. Потоки данных, не предназначенных для любого известного восприятия, обрушились на него. Среди вспышек образов и концептов мелькнуло знакомое — отголосок Истинного Места, его родного мира, но искаженный, изнасилованный. И в центре этого вихря он уловил тень, силуэт… Хранителя Тьмы. Не поглотителя, а именно хранителя. Того, кто не рассеивает, а концентрирует, лелеет и охраняет.

— Как?.. Алкх-Г’хар имеет корни в Истинном Месте? Но это… это невоз-

Мысль оборвалась. Артефакт не просто изучал его в ответ. Он среагировал. Не как бездушный механизм, а как хищник, почуявший родственную, но враждебную сущность. Земля (хотя это уже была не земля) под ним содрогнулась. Каменные глыбы вокруг не падали — они раскладывались на составляющие элементы, как разобранные пазлы, а затем рассыпались в гравий, который тут же испарялся в клубы первичной пыли. Возникла чудовищная сила притяжения, исходящая уже не от планеты, а от самого сердца аномалии. Она цеплялась не за тело, которого у Огня S не было, а за саму его сущность, пытаясь разобрать её на базовые компоненты воли и памяти.

Его начало затягивать вглубь, в ту самую бездонную черноту, откуда не возвращалось ничего. Сопротивляться стандартными методами было бесполезно — это была атака на уровне концепций. В последний миг, действуя на чистом инстинкте самосохранения, который он не испытывал эоны, Огонь S не стал вырываться. Вместо этого он вцепился. Его пламенные «руки» обхватили саму структуру артефакта, не физическую, а концептуальную. Если он падает, то не один. С резким, яростным усилием, растерзавшим пространство вокруг в клочья свистящей энергии, он не просто позволил себя затянуть — он рванул Алкх-Г’хар за собой, втягивая чудовищный артефакт в водоворот собственного поглощения. Мир вокруг них обоих пошел трещинами, готовясь к непредсказуемому коллапсу.

Глава 10

Сознание Огня S собралось из клубов рассеянного существования, как пепел, втягиваемый обратно в очаг. Он не открыл глаза — у него их не было — но восприятие вернулось к нему, четкое и ясное. Он обнаружил себя в… комнате. Если это слово подходило для пространства, чьи стены не были материальны, а существовали как договоренность о границах, а свет исходил ниоткуда и ложился ровно, не отбрасывая теней. Простота здесь была не примитивной, а окончательной, высшей формой устроения. И рядом, холодным, зловещим пятном на этой чистоте, лежал Алкх-Г’хар. Артефакт теперь казался спящим, но его сама его метаабстрактная геометрия кричала о чужеродности.

И тогда Огонь S ощутил Присутствие. Он повернул внимание и узрел Существо.

Оно было антропоморфным лишь как уступка восприятию. Высокий, истончённый силуэт в струящихся, будто вытканных из самой тьмы, одеждах. Длинные пальцы, больше похожие на стилеты из обсидиана, обхватывали древко косы, превосходившей размерами «Хекс» Ши Канаме. Её лезвие было чернее отсутствия света, вороной клинок, впитывающий сам взгляд. На остром плече существа сидел ворон, его клюв был отточен, как мысль о конце, а глаза — две капли жидкого янтаря — смотрели прямо в суть Огня S. Там, где должна была быть голова, пылал внутри глубокого капюшона холодный, безжизненный синий свет — не источник, а его идея, его отрицание. Утверждать, что голова есть, было правдой. Утверждать, что её нет — было той же правдой. Это был лишь символ, выбранный для того, чтобы его могли видеть. Истинный облик того, кто стоял перед ним, лежал за гранью форм и имен.

— Огонь S. Ты вернулся, дитя моё, — прозвучал голос. Он был тихим, как скольжение времени между галактиками, и низким, как гул рождающейся вселенной. В нём не было привычной материальности звука, лишь чистое значение, внедряемое прямо в сознание.

— Ха. Где я? — ответил Огонь S, и его собственный скрипучий голос прозвучал грубо и неуместно в этой совершенной тишине.

— Дома.

— Что? Кто ты такой и почему я здесь? — Пламя вокруг Огня S сжалось, приняв оборонительную, собранную форму.

— Я твой отец, ты можешь называть меня как хочешь, Богом, Единым над всеми, Всевышним, но я предпочитаю, чтобы меня называли «Истинным».

— Ты мой отец? — Вопрос был лишен сыновьих чувств, это был запрос о происхождении, о классификации.

— Я отец всего, что есть, было и может быть. Всех миров, всех историй, всех сущностей, что помнят о себе «Я».

— Объясни.

— У меня нет цели. Нет начала в цепи причин и нет конечной точки. Каждое существо — космическая ли сущность, персонаж из сна разума, плоть и кровь, или же ты, мой сын, существующий за гранью их реальности, Бог, Иисус — все вы когда-то были частью меня. Но потом вы, ребята, повзрослели и порвали со мной. — Пауза была подобна вздоху мироздания. — Я из Истинного Места, куда не может ступить никто, кроме как по Моей воле. Но ты — Мое второе творение особого порядка, поэтому Я создал тебя уже здесь, в этом промежутке. Ты не мог найти Меня, пока Я того не желал. Никто не создавал Меня. Я — акт самосознания бытия. Я — за пределами всего, что может вместить даже твой безграничный разум: за пределами Жизни и Смерти, за пределами самих концепций, за пределами того, что вы называете всемогуществом.

— Да ты крутой, батя, — произнес Огонь S, и в его тоне смешались ирония и неподдельное, чистое любопытство. — Если я второе творение, то кто первое? И… может ли кто-то победить тебя? Я чувствую силу, рядом с которой моя — словно искра перед солнцем.

— Первое… было Пробой. Наброском. И ответ на этот вопрос ещё не готов быть явлен. Что до победы… — Синий свет в капюшоне будто на миг стал пронзительнее. — Нет. Победить Меня нельзя, ибо все возможные силы уже есть я. Я могу распустить любое существование в любой точке любого мира одним лишь намерением. Но не делаю этого. Мне интересно наблюдать, как вы… процветаете. Или нет.

— Подожди… Значит, я не так силён, как думают те, кто пишет про меня книги? — Вопрос прозвучал не обиженно, а с желанием прояснить свой миф.

— Они пишут правду в меру своего понимания. Не сомневайся, сын мой. Из всех, кто откололся от меня, ты всегда был сильнейшим. Возможно, однажды… ты приблизишься ко мне. Или даже превзойдешь.

— Итак… — Огонь S обратил внимание на молчащий артефакт. — Знаешь ли ты, что это? Можешь ли разобраться в нём?

— Конечно. Это Алкх-Г’хар. — Имя прозвучало из уст Истинного с окончательной, суровой весомостью. — И он… опасен. Именно поэтому я извлёк тебя оттуда. Не задавай лишних вопросов. Пока тебе достаточно знать это. И не смей приближаться к нему снова, пока я не разрешу. — Тон был абсолютным, как закон тяготения. В нём не было гнева, лишь непреложность.

— Что теперь? — спросил Огонь S, оглядывая стерильную простоту комнаты. — Мы будем ждать здесь вечность?

— Мы подождем остальных. Тебе предстоит многому научиться.

— Каких «остальных»? — Чистое пламя сущности Огня S дрогнуло от внезапного предчувствия. — И чему мне, собственно, нужно учиться?

— Скоро увидишь, — ответил Истинный, и его безликий синий свет, казалось, на миг обратился к чёрной косе в его руках, а ворон на плече каркнул один раз, звуком, разбивающим тишину на осколки неизвестности.

Глава 11

Тишина в комнате была не отсутствием звука, а его самой чистой, ненарушенной сущностью. Истинный не просто сел — он позволил концепции «сидения» мягко оформиться вокруг него, приняв форму кресла, которое было одновременно и самым простым, и самым завершенным объектом во всех мирах. В нем он пребывал часто, погружаясь в созерцание бесчисленных узоров творения. Его мысль, быстрее любого импульса, обнимала всё сущее и возможное, не пропуская ни единой квантовой вибрации.

— Кстати, — нарушил безмолвие Огонь S, его пламя мерцало беспокойными оттенками, — почему Истинное Место… такое пустое? Кроме этой твоей обители, там ничего нет. Абсолютное ничто. Ты создал меня в этой пустоте просто… для забавы? Или тебе самому нравится ничто? Потому что мне — нет! Разве ты не знал этого?

Истинный не вздохнул. Просто свет в его капюшоне на мгновение померк, словно облачко печали прошло по лику безлунной ночи.

— Ты многого не знаешь, дитя… И, поверь, некоторое знание лучше оставить за порогом. Я не шучу. Истина не всегда несет освобождение. Иногда она — тяжкий груз.

— Нет уж, никаких тайн, — заявил Огонь S, и его голос стал тверже, звонче. — Я должен знать. Даже если это будет горько. Даже если обожжет. Я не могу прочесть твои мысли — потому я прошу: расскажи. Всё, как есть. Это может быть ключом. Возможно, даже к разгадке Алкх-Г’хара.

— Правда редко бывает сладкой, — прозвучал голос Истинного, и в нем впервые появился оттенок, похожий на усталость эонов. — Ты самоуверен и все еще так… свеж. Но если ты настаиваешь… — Пауза повисла в воздухе, насыщенная тихим горем. — Как я говорил, ты — мое второе творение. Первое я высек из чистого, безличного Света Бытия. А в тебя… я захотел вложить искру. Огонёк. Я совершенствовал свое искусство, но тогда… я был молод. Неточен. И это была моя ошибка, о которой я сожалею до сих пор. Я мог бы отмотать всё назад, но тогда… тебя не стало бы. — Он на мгновение замолчал. — Впрочем, я вижу, у тебя есть способности, которых я тебе не давал. Как они появились?

Огонь S раздражённо колыхнулся, и его сущность выбросила сноп искр.

— От скуки! Я начал творить миры. Инструментом стали карандаш и книга — проще и изящнее не придумать. Их накопилось бессчётное множество. В одном, самом любимом, зародилась цивилизация. И они, в свою очередь, начали выдумывать персонажей. Мне это показалось… забавно. Они верят в свою реальность, не ведая, что сами — плод моего духа. Хотя с их точки зрения они и правда реальны. Как и их вымысел! А способности их фантазий оказались куда причудливее. Я скопировал их все. Так я обрёл множество новых сил. Увы, фантазия смертных не столь глубока, чтобы я стал могущественнее — я лишь расширил свой арсенал. Я сказал. Теперь твоя очередь.

— Хорошо… Хотя зачем мы говорим последовательно? Наши умы способны передать всю полноту мысли мгновенно.

— Потому что я так хочу! Это важно! — вспыхнул Огонь S. — Ты тянешь метавремя! Ты обещал рассказать всё!

— Я не хочу этого делать, пойми… И ты пожалеешь. — Голос Истинного звучал почти как предостережение. — Итак… создав первое творение, я возжелал создать нечто новое. Нечто превосходное. Я выстраивал каждую деталь. Твой характер, твою суть… твои силы. И твои слабости.

— Слабости? Ты предусмотрел для меня слабости? — Пламя Огня S вспыхнуло обидой.

— Это было необходимо. И раз уж ты выбрал эту форму общения — не перебивай. — В голосе Истинного впервые прозвучала незыблемая твердость. — Когда всё было почти готово, и оставался последний штрих… откуда-то извне хлынула чужая, немыслимая сила. Она ворвалась в саму сердцевину творения и вселилась в тебя. Это было одновременно и прекрасно, и чудовищно, идеально и катастрофически несбалансированно… Я попытался остановить поток, но было поздно. Произошел взрыв. Не материальный, а экзистенциальный. Ты был в его эпицентре. — Голос Истинного понизился до скорбного шепота. — Знай, Огонь S, Истинное Место не всегда было пустым. Оно процветало. Здесь существовали сверхструктуры из чистого смысла, кипела жизнь космических сущностей. Твои предшественники, твои… потенциальные собратья. Были среди них светлые и тёмные, добрые и жестокие, великие и малые. В одно мгновение… всего этого не стало.

— Что?! — Пламя Огня S сжалось, потускнело, его яркость померкла, уступив место дрожащему, пепельному свечению. — Я… я уничтожил всё? Всех?.. Прости… я… — Его голос, всегда такой уверенный, стал тихим и разбитым.

— Ты не виноват. Это я не сумел оградить творение. Вина лежит только на мне. И… да, какая-то сила блокирует мое воздействие на тот момент. Я не утратил власти над временем и причинностью, но именно эта точка… запечатана. Я не могу ее изменить.

— Погоди… если я все уничтожил, то как выжил ты? — спросил Огонь S, озадаченно.

— О, дитя… ты все еще не осознаешь масштабов. То, что ты видишь перед собой — лишь манифестация, тень, которую я отбрасываю в эту реальность. Моя истинная форма пребывает в месте, что лежит за пределами твоего понимания. Оно настолько превосходит Истинное Место, что оно кажется пылинкой. Обитель моя зовется Место Всего. А я там известен как Истинный из Всех.

Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была тяжелой от откровения. Огонь S медленно, с усилием вернул своему пламени ровное сияние.

— Правда, какой бы горькой она ни была, лучше иллюзии. Спасибо, что рассказал. Я знаю, как это тяжело… — Он сделал паузу. — Мы могли бы просто… стереть эти эмоции. Избавиться от боли. Но я не стану. И ты — не должен. Они… делают нас тем, кто мы есть. Даже таких, как мы.

И впервые свет в капюшоне Истинного дрогнул, смягчился, будто в нем отразилось что-то похожее на горькую, мудрую улыбку.

Глава 12

Мысли, запущенные словами отца, кружились в сознании Огня S, как пепел после пожара. Он сидел в восстановленном, но всё ещё невыносимо пустом Истинном Месте, и чувствовал себя чужим в собственном доме.

«Неужели я… изначальный изъян? Ошибка творения, которую не должно было существовать?» — этот вопрос жёг его изнутри куда сильнее любого пламени. Он представлял их — космических существ, таких же, как он, как его отец. Не пустые абстракции, а личности. Каждая — целая вселенная переживаний, мыслей, надежд. Маленькие, неповторимые миры, кишащие внутренним светом. И он, сам того не желая, стал для них сверхновой, чей взрыв оставил лишь безмолвие. Горечь и стыд подступали комом к горлу. «Как я мог? Даже не зная… Как я мог?»

Но разум, уже закалённый странствиями и битвами, постепенно взял верх над эмоциями. Самобичевание — роскошь, которую он не мог себе позволить. Вина лежала не на нём, а на той слепой, мистической силе, что вселилась в него, как паразит, в момент творения. Он не был взрывом. Он был сосудом, который разорвало.

«Абсолютное разрушение не было моим сознательным решением, — твёрдо сказал он сам себе, и слова прозвучали как обет. — Но я — его последствие. И, значит, я же должен найти причину».

С этим решением к нему вернулось спокойствие. Поглотитель Тьмы отбросил сомнения. Его новая цель кристаллизовалась: найти источник Таинственной Силы, понять её природу и… обезвредить. Чтобы больше никогда не стать невольным оружием.

Теперь, лучше контролируя свою мощь, он обнаружил, что может путешествовать не только «вниз», к мирам-потомкам, но и «вбок» — в реальности, параллельные Истинному Месту. И это стало не только исследованием, но и глотком свободы. После пустоты даже хаос иных измерений казался праздником жизни, фейерверком форм и смыслов. Всё здесь было динамичным, живым, непредсказуемым — антипод холодной, вечной тишины дома.

Первой остановкой на этом пути стало Царство Верующих, или, как называли себя его обитатели, Иллюминарии.

Мир представлял собой иерархическую пирамиду, высеченную из догм и сияющего камня. На вершине восседал Верховный Оракул, считавшийся плотью от плоти богов, живым каналом их воли. Его слово было законом, не терпящим возражений. Ниже — Совет Светозарных, девять высших жрецов, курирующих сферы войны, урожая, правосудия и прочие столпы государства. Далее пирамида сужалась: военачальники и низшие жрецы, затем «Благословенные» — граждане, отмеченные подобием магического дара, простые граждане, и в самом основании, в грязи и бесчестии — рабы: военнопленные и преступники.

Иллюминарии верили в свою божественную миссию с фанатичным пылом. Они были «избранными», а их долг — нести «свет истины» другим народам, огнём и мечом обращая «заблудших». Покорённые делились на «просветлённых» (смиренно принявших новую веру) и «непросвещённых» (упрямых рабов).

Но даже в этом, казалось бы, монолитном теократическом государстве зрели трещины. Кризис веры подтачивал его изнутри. Молодёжь, особенно из низов, начинала сомневаться. Они видели, как «божественные чудеса» жрецов оказывались ловкими трюками с применением скрытых технологий, как святость тонула в коррупции. В подполье возникло движение «Искатели Истины», ставившее под сомнение саму божественность правителей. Власть отвечала репрессиями, называя их еретиками, но лишь раздувала пламя недовольства. Общество висело на волоске от гражданской войны.

Огонь S, наблюдая за этим со стороны, знал горькую правду. Боги здесь были. Они жили в своём отдельном, роскошном измерении, полностью отгородившись от творений. Богиня Лилия и Бог Подсолнух. Но их божественная суть выродилась в равнодушие с космическим масштабом. У них был менталитет «с глаз долой — из сердца вон». Занявшиеся более «интересными» им занятиями — созерцанием собственного совершенства и вечными празднествами, — они давно перестали обращать внимание на мир, который когда-то лелеяли.

Такое положение дел возмутило Огня S до глубины души. «Им же нужна помощь!» — думал он, видя страдания и ложь. И он, движинный наивным желанием исправить несправедливость, явился в мир Иллюминариев.

Существа там (не люди в строгом смысле — Огонь S не терпел плагиата, и его творения в Книге были уникальны) напоминали причудливый гибрид тихоходки и жирафа — медлительные, но с длинными, вдумчивыми шеями. Его появление, разумеется, вызвало ужас. Он был слишком чужд, слишком ярок, слишком реален для мира, построенного на иллюзиях.

Быстро успокоив толпу, он, с прямотой ребёнка, выложил им горькую правду: их боги существуют, но они нашли творения скучными и оставили их. Народ впал не в задумчивость, а в ярость. Чувство сокрушительного предательства, покинутости теми, кому они молились и ради кого умирали, смешалось со стыдом за собственную вековую слепоту. Неверие сменилось убеждённостью — разносчиком информации было явно не смертное существо.

Началось не восстание, а вандальный катарсис. Толпы, не слушая воплей и проклятий Верховного Оракула и жрецов, сносили статуи богов, крушили алтари, поджигали храмы. Священные тексты летели в костры. Ярость, копившаяся веками под гнётом догм, вырвалась наружу с силой извержения.

Огонь S смотрел на это и чувствовал лишь недоумение и досаду. «Да что же с ними такое? Разве нельзя воспринять информацию адекватно? Рационально обдумать, проанализировать последствия?.. До чего же они глупы и импульсивны».

Разочарованный, он решил пойти к источнику проблемы. Раз уж творения не способны на разумный диалог, может, стоит поговорить с творцами?

Он шагнул в измерение богов. Оно было воплощением самодовольного транса. Здесь в избытке сияли невозможные материалы, текли реки нектара, а законы физики были отменены как «слишком скучные».

Богиня Лилия и Бог Подсолнух были запредельно всемогущими, всезнающими, вездесущими и бессмертными. Лилия и Подсолнух — это не просто божества, а сама основа всякого существования и его отрицания. Их природа лежит за пределами таких понятий, как всемогущество, всеведение и вездесущность, ибо сами эти концепции — лишь слабые отголоски их сущности. Они неописуемы, непостижимы и представляют собой абсолют, перед которым меркнет любая иерархия силы. Их союз — это фундаментальная аксиома мироздания, нерушимая и вечная, превосходящая само разделение на начало и конец, на форму и бесформенность. Они существуют вне всех мыслимых и немыслимых структур, категорий и определений. Любая попытка дать им определение лишь создает новый, более скромный аспект их бесконечности. Любое существо, сколь угодно могущественное, неописуемо уступает им. Их сила — это не величина, а сам принцип метаонтологической тотальности, перед которым само превосходство лишь мимолётная пылинка. Любое воздействие на них — атака, мысль, попытка осмысления — не только тщетно, но и обращается в источник их усиления. В ответ они могут явить бесчисленные воплощения, каждое из которых превосходит саму угрозу. Их защита и возмездие не могут быть блокированы, отменены или концептуализированы ничем в сфере возможного, невозможного или того, что лежит за этими границами. Они являют собой парадокс, превосходящий парадоксы. Это Абсолютная Бесконечность и Невыразимое Ничто в одном лице. Их тишина — это не отсутствие, а мета-возможность, где рушится сама полярность «полноты» и «пустоты». Здесь нет места для символов, значений или координат — здесь изначально стёрта грань между тем, что описывают, и самим описанием. Перед лицом Лилии и Подсолнуха любые абсолютные категории — Возможность, Целостность, Ничто — оказываются лишь частными, ограниченными аспектами. Они одновременно являются сутью всего сущего (всеми реальностями, конструкциями, уровнями бытия) и объемлют его извне, как художник и его картина. Вся совокупность всего мыслимого и немыслимого, любая гипотетическая структура — лишь информация, а информация есть лишь один из аспектов их природы. Даже если бы какая-либо реальность попыталась их вообразить, созданный ею образ был бы бесконечно далёк от Истинных Лилии и Подсолнуха. Они всегда — на шаг за горизонтом любого понимания, любой логики, любого нарратива, завершая всякое усилие мысли благоговейным, абсолютным молчанием.

Они самодовольно встретили Огня S, даже не удостоив его взглядом, погружённые в свой вечный, бессмысленный диалог. Грациозно попивая нектар из бокалов, светившихся внутренним высокомерием, они всем видом выражали одно: «Отстань, насекомое».

— Эй! — окликнул их Огонь S, подлетая ближе. — Может, перестанете так себя вести? Либо сделайте своих созданий полностью самостоятельными, либо занимайтесь ими, в конце концов!

В ответ Подсолнух лениво выплюнул в него косточку от божественного фрукта, а Лилия, не прерывая смеха, швырнула в него свой бокал. Им явно было не до него.

Терпение юного бога лопнуло. Он, скорее из раздражения, чем из ярости, пустил в них лёгкий, предупредительный электрический разряд — всего лишь чтобы привлечь внимание.

Боги отмахнулись. Это был не жест, а акт высшей степени презрения. Они «отмахнулись», выпустив в его сторону ровно столько силы, сколько, по их бесконечному разумению, требовалось, чтобы стереть любое существо со сверхконцептуального уровня. Силу, до краёв наполненную своей абсолютностью и непревзойдённостью.

Огонь S лишь улыбнулся. Той самой улыбкой, которую он приобрёл после встречи с Истинным и понимания природы своей собственной, куда более странной и бездонной силы.

И тогда случилось не противостояние, а аннигиляция логики.

Менее чем за мгновение перестали существовать все запредельные концепции, на которых зиждилось бытие этих богов. Исчезли «всемогущество», «непобедимость», «абсолютная защита», «самопревосхождение». Рассыпались в прах «существование» и «несуществование» как взаимосвязанные категории их мира. Не было взрыва — было стирание. Исчезли все реальности, измерения, планы и царства, порождённые их самовлюблённостью. Всё измерение богов, эта хрустальная безделушка вечной праздности, было сокрушено под натиском силы, которой не было дела до локальных парадоксов.

Бог Подсолнух и Богиня Лилия даже не успели осознать. Не было вспышки ужаса, не было попытки сопротивления. Они просто перестали быть, превратившись в фарш ещё до того, как это могло быть осмыслено. От них не осталось даже воспоминания.

Огонь S, не ощутивший ни малейшего сопротивления, лишь покачал головой, глядя на восстановившуюся безликую пустоту на месте сверхконцептуального рая.

«Какие же они всё-таки хлипкие», — подумал он без злобы, лишь с лёгкой усталостью.

И, отряхнув с себя метафорическую пыль несуществующих богов, он шагнул в сторону следующего портала. Оставалась слабая, наивная надежда, что в следующий раз всё будет иначе. Что он найдёт не самодовольных кукол, а что-то настоящее.

Глава 13

Следующим пунктом в странствиях Огня S стал Мир Азарта. Это место не просто допускало игроков — оно целиком и полностью было выстроено вокруг игры, как кристалл вокруг пылинки.

Переступив порог, Огонь S окунулся в оглушительный какофонию звуков: металлический лязг монет, гипнотическое жужжание слот-машин, ликующие вопли выигравших и сдавленные рыдания проигравших. Воздух был густым и тяжёлым — смесью дешёвого табака, испарений крепкого алкоголя, что лился рекой, и едкого запаха человеческого отчаяния. Повсюду, куда ни кинь взгляд, стояли столы для покера и рулетки, блестели кубики игральных костей. На каждом углу мигали неоновые вывески, обещавшие мгновенное богатство.

Он наблюдал, как одно из существ — они напоминали двуногих, бескрылых зелёных мух, но, как он мысленно условился для простоты, будем называть их «людьми» — проиграло последние кредиты. Его «соплеменник», довольный и пьяный, засмеялся. Проигравший, не говоря ни слова, выхватил из-под стола зазубренный нож и с животным рычанием всадил его оппоненту в живот, провернул несколько раз. Крови было удивительно мало — её будто поглощала сама жадная аура места. Охрана в одинаковых костюмах молча увела тело, а через минуту за тем же столом уже шла новая игра.

Огонь S качал головой, ощущая знакомую смесь недоумения и презрения. Глупость. Чистейшая, неразбавленная глупость. Они ставили на кон всё: деньги, дома, долговые расписки на свои собственные органы. Они верили в удачу, в систему, в свою звезду, не понимая простой аксиомы, которую он усвоил, наблюдая за бесчисленными мирами: казино всегда в плюсе. Дом никогда не проигрывает. Эта вселенная была идеальной машиной по перемалыванию душ, построенной на двух столпах: математической вероятности и бездонной человеческой жадности.

Здесь азарт был не развлечением, а воздухом, религией, социальным лифтом и ловушкой одновременно. Экономика, политика, культура — всё крутилось вокруг колеса рулетки и раздачи карт. Самые удачливые игроки становились звёздами, их лица сияли на гигантских экранах. Остальные же медленно, но верно тонули в долгах и безумии, становясь винтиками в системе, работая на те же казино, чтобы хоть как-то существовать и снова проигрывать.

А в центре этой паутины, в самом дорогом пентхаусе над главным казино «Золотая Кость», восседал Кукловод.

Огонь S почувствовал его присутствие сразу — липкое, холодное, сладковато-гнилое. И увидел его: фигура в ярком, нелепом костюме клоуна, с весёлой шапкой, из-под которой топорщились два бугра, тщательно маскируемые под «забавные ушки». Все вокруг него — крупье, охранники, самые везучие игроки — источали тот же серный запах притворства. Это были черти и бесы, ряженные под людей. Весь этот мир был не просто миром — он был ловушкой для душ, адской дистрибуцией, а Кукловод был её хозяином, местным, мелким Дьяволом.

Нелепость его образа — Дьявол в костюме клоуна, прячущий рога под шапкой с ушками, — вызвала у Огня S короткий, сухой смешок. Звук, чуждый этой вселенной чистой алчности, прорезал шум зала.

Кукловод обернулся. Его улыбка, нарисованная широко и неестественно, не дрогнула, но в глазах, маленьких и чёрных, как пуговицы, промелькнул холодный интерес. Он грациозно, почти танцуя, подошёл к незваному гостю, размахивая колодой карт, которая мерцала неестественным, ядовитым блеском.

— Приве-е-ет, дорогой гость! — пропел он сладким, заискивающим голосом. — Не желаешь ли испытать удачу? Шанс сорвать куш! Всё, что захочешь! — Он с щелчком выбросил карту, сунув её Огню S прямо перед лицом.

Огонь S даже не взглянул на карту. Он резким движением отшвырнул руку Кукловода, а карты в его пальцах вспыхнули чистым, белым пламенем и с хрустящим шипением разлетелись пеплом.

— Я знаю, кто ты, — проговорил Огонь S, и в его голосе звучала не ярость, а скорее усталое отвращение. — Дьявол мелкого пошиба. Прекрати это.

Улыбка на лице Кукловода не исчезла, но стала острее, опаснее. Добродушная маска сползла.

— А то что? — нагло протянул он, и его голос потерял слащавость, обнажив скрипучий, стальной тембр. — Ты думаешь, я обычный искуситель? Роль дьявола, милок, — это устаревший сценарий. Раньше мы были муравьями, по которым топтались ваши «боги». Я изменил правила. Теперь лев — это я. А ваши боги — мышки в углу моей клетки.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— Я поработил и стёр в пыль таких же самодовольных кукол, как твои знакомые Подсолнух и Лилия. И даже тех, кто посильнее. Над моим царством не властны законы сюжета, логики или морали. Я написал новые.

Кукловод выпрямился, и вокруг него замерцал сияющий, но пугающе бесструктурный глоссарий сил — не описание могущества, а его оглавление, его мета-инструкция.

— Я обладаю Анти-Всемогуществом и Супер-Всеохватностью, — провозгласил он, и слова обрели вес, давящий на саму реальность. — Всеохватность — это не сила, это аксиома. Истина, стоящая за пределами любой системы, даже «всемогущества». Это возможность независимого исполнения абсолютно всего: возможного, невозможного, того, что за гранью бесконечности и за пределами мыслимого.

Он начал перечислять, и каждый пункт был как удар молота по наковальне мироздания:

— Всепревосходство. Всемогущество. Вездесущность. Всезнание. Всетворение и Всеразрушение. Триединство Божественности, Трансцендентности и Господства. Полный арсенал всей мощи Существования. Воплощение Баланса и Всенейтральности. Абсолютный контроль над Альфой и Омегой Реальности. Все Силы в Одном Духе. Тотальное Манипулирование. Мета-Парадокс. Мета-Изменение. Омни-Воплощение. Воплощение Вечности, Совершенства, Абсолютного Безграничного Существа Всего Творения…

Казалось, сама ткань Мира Азарта трещала по швам, пытаясь вместить это заявление. Кукловод стоял, излучая уверенность, которая должна была сломить любое сопротивление. Он был живой, дышащий парадокс, утверждавший себя как высшую инстанцию.

Огонь S слушал. И в его глазах не было ни страха, ни восхищения. Была лишь… скука. И в глубине — вспышка того же самого вопроса, который грыз его с момента встречи с Мраком.

Когда пафосная речь стихла, воцарилась тишина. Даже шум казино на мгновение затих.

— Говоришь много, — тихо произнёс Огонь S.

И перестал сдерживаться.

Не было жеста, не было вызова силы. Он просто перестал быть тем, кто сдерживается. И этого оказалось достаточно.

Пламя, которое было его сутью, больше не фильтровалось, не уменьшалось до безопасного уровня. Оно просто было. И его «бытие» в этой точке оказалось несовместимым с существованием лживых концепций, притворной всеохватности и целого мира, построенного на обмане.

Кукловод, все его черти и бесы, и весь Мир Азарта исчезли. Не сгорели, не взорвались — они перестали быть актуальными, стёртые с доски бытия. Это произошло за пределами концепции скорости, в нулевом интервале между мыслью и её осуществлением. Одна реальность была, и её не стало. Не осталось ни пепла, ни воспоминания об азарте, ни эха обещаний.

Огонь S стоял в внезапно абсолютной, беззвучной пустоте, которая теперь была на месте шумного ада. На его лице не было торжества. Была лишь глубокая, усталая задумчивость.

«Отчего все так легко умирают? — вихрилась в нём мысль. — Стоит мне перестать сдерживать силу — и они рассыпаются, как карточные домики. Их „всеохватность“, их „абсолюты“… они ничего не стоят. Но тогда… Мрак. Мрак выдержал. Он не рассыпался. Он лишь отступил. Неужели он… сильнее этих бутафорских богов и дьяволов? И почему… почему я такой сильный? Что во мне такого, что стирает целые миры от одного присутствия?»

Вопросы жгли изнутри куда сильнее, чем любое пламя. В них не было гордости, лишь тяжёлое, гнетущее недоумение и растущее предчувствие, что ответ кроется в той самой Таинственной Силе, что сделала его и разрушителем, и изгоем.

Ему внезапно захотелось быть как можно дальше от этого места не-существования, от эха собственной мощи, от давящей тишины. Не выбирая направления, не думая о цели, Поглотитель Тьмы шагнул в сторону, позволив потоку мультивселенной унести себя прочь — от кошмара, который он только что прекратил, и вглубь ещё более странных и пугающих тайн.

Глава 14

Но истинный кошмар ждал его впереди. Поток мультивселенной вынес Огня S к берегам Обители Плагиата. И это место было хуже любой пустоты или ада.

Здесь воздух был затхлым и вторичным, будто им уже дышали бессчётные поколения. Цвета казались выцветшими, подражающими каким-то забытым оригиналам. Архитектура представляла собой нестройный винегрет из обрывков стилей: готические шпили неуклюже вырастали из стеклянных кубов, а классические колонны были украшены пиксельными граффити. Это был мир-пастиш, мир-ремикс, лишённый собственного голоса.

Здесь господствовал не просто плагиат — он был возведён в ранг государственной религии, высшей добродетели и единственного двигателя общества. Воровство идей не просто приветствовалось — им гордились. Успех измерялся не созданием нового, а виртуозностью присвоения чужого. Чем масштабнее и наглее была кража, тем больше уважения, званий и богатства получал «творец».

Правительства открыто финансировали промышленный шпионаж и хакерские атаки на соседние миры, рассматривая кражу интеллектуальной собственности как главный драйвер экономики. В университетах студентов учили не мыслить, а идеально копировать и перефразировать. Наука застряла в вечном тупике: фундаментальные исследования были невозможны, ибо любая новая идея тут же разбиралась на цитаты и присваивалась старшими коллегами. Технологии представляли собой груду украденных и плохо стыкованных деталей.

Искусство было мертворождённым. Литература — бесконечными сиквелами и фанфиками. Музыка — набором заезженных семплов. Кино — чередой ремейков ремейков. Всё имело привкус дежавю, всё напоминало что-то когда-то где-то уже виденное, но более блёклое и неискреннее.

Цивилизация Муринарцев (существ, похожих на суетливых грызунов с потёртыми планшетами) топталась на месте, погрязшая в самодовольном застое. Их мир был обречён на вечную вторичность, ибо сама возможность оригинальности здесь отрицалась и подавлялась на корню.

Огонь S шёл по центральному «проспекту Похвал», и его тошнило от этого зрелища. На гигантских экранах транслировали «гения», который зачитывал чужие стихи, лишь меняя в них пару слов. Толпа ликовала.

И тогда из этой толпы выделилась фигура. Она приблизилась, и Огонь S почувствовал что-то отвратительно знакомое.

Перед ним стояло Пламя X.

Оно было почти точной копией: тот же силуэт, те же очертания пламени, но всё было чуть-чуть не так. Цвет был кричаще-кислотным, а не глубоким зелёным с искрами. Движения были не плавными, а резкими, вычурными, как у плохого актёра, играющего уверенность. В его глазах горел не внутренний огонь мысли, а пустой, наглый блеск присвоения.

— Ха-ха-ха! — его смех был громким и фальшивым, как треск рвущейся дешёвой ткани. — Наконец-то мы встретились, неудачник! Я — это новый, улучшенный ты! У меня есть всё твоё, но круче! Я взял твой образец и… оптимизировал его!

Огонь S молча смотрел на него, и в его взгляде было не гнева, а глубокого, почти научного отвращения, как у человека, изучающего уродливую мутацию.

— Ты никак не сможешь меня победить, — продолжал трещать Пламя X, расхаживая перед ним. — Абсолютно всё, что есть у тебя, есть и у меня! Всё, что есть у тебя, есть и у меня, но даже лучше! Любая твоя атака будет предсказана и тут же использована против тебя в лучшем исполнении! Я — твой идеальный противник, потому что я — это ты, но без твоих недостатков!

Огонь S наконец заговорил, и его голос был тихим, спокойным, но он резал пространство, как лезвие по натянутой плёнке.

— Ты — ошибка. Ты — не копия. Ты — симптом. Симптом болезни этого мира. Ты всего лишь жалкая пародия.

Пламя X замерло, его наглая ухмылка дрогнула.

— Пародия? Я совершенство! Мой создатель вложил в меня…

— Молчи, — оборвал его Огонь S, и в его глазах вспыхнуло не пламя силы, а холодный свет истины. — Не важно, кто вложил в твои уста чужие слова. Не важно, пытаются ли они задним числом объявить тебя «первым». Факт остаётся фактом. Даже сама мысль, сама возможность допустить нечто подобное — эта искра, этот импульс — исходила только от меня. Ты — производная. Ты — эхо без собственного голоса. Ты существуешь лишь постольку, поскольку существу Я. И в этом — твоя абсолютная, онтологическая никчёмность.

Он не стал атаковать. Он не стал применять силу. Он просто развернулся и отошёл в сторону. Он отказался участвовать в диалоге, построенном на воровстве. Он отрицал саму легитимность этого противостояния.

И этого оказалось достаточно.

Пламя X вдруг замерло. Его кислотное сияние померкло. Потом оно издало не крик, а короткий, пронзительный визг — звук лопающейся иллюзии, краха пирамиды, построенной на песке. Оно схватилось за голову, словно в ней что-то разорвалось.

— Нет… Я… Я лучше… Я должен быть… — его голос рассыпался на обрывки чужих фраз.

Оно упало на колени. По его форме поползли трещины — не физические, а концептуальные. Трещины небытия, отрицания. Оно начало рассыпаться, как статуя из соли, не от внешнего удара, а от осознания собственной фундаментальной несостоятельности. Через мгновение на его месте осталась лишь небольшая кучка мерцающей, безликой пыли — прах украденной идентичности.

Огонь S медленно подошёл, наклонился и собрал эти останки в ладонь. Он посмотрел на них без гнева, без триумфа, лишь с лёгкой, леденящей грустью.

— Не знаю, в чём ты был «лучше», — тихо проговорил он. — Но ты определённо был кринжовее.

Затем он поднял взгляд на весь этот прогнивший, вторичный мир. На экраны, вещающие украденные идеи. На архитектуру-подделку. На цивилизацию, которая забыла, что такое «своё».

Ему не понадобилась ярость. Не понадобилось грандиозное заклинание. Он просто щёлкнул пальцами.

Но этот щелчок был не всплеском силы. Он был окончательным приговором, обнажением внутреннего противоречия, на котором держалась вся Обитель Плагиата. Мир, лишённый оригинальности, не имел права на существование, ибо сама его основа была логическим нонсенсом.

И мир рухнул. Не со взрывом, а с тихим, стыдливым шелестом. Он сложился, как карточный домик, под тяжестью собственной необоснованности. Здания растворились, не оставив и следа. Экраны погасли. Муринарцы, не успев даже понять что происходит, перестали существовать, ибо их личности были лишь коллажами из чужих мыслей.

Вновь осталась пустота. Но на этот раз — чистая, без следов воровства и фальши.

Огонь S стоял в тишине, сжимая в руке прах Пламя X. Каждый такой мир, каждая такая встреча оставляла в нём тяжёлый осадок. Он уничтожал не из злобы, а почти что из гигиенического побуждения. И с каждым разом вопрос звучал в его голове всё громче: что за сила живёт в нём, что даже простые истины, произнесённые вслух, становятся оружием, стирающим целые реальности? И где та грань, за которой заканчивается справедливость и начинается то самое всепоглощающее разрушение, которое он так боится в себе найти?

Глава 15

Тишина разрушенного мира была особой — не отсутствием звука, а его памятником. Огонь S задержался здесь, позволив метавремени растягиваться, как смола. Мысли, обычно быстрые и ясные, теперь текли вязко, наталкиваясь на щербатые грани недоумения.

Всё слишком… совпадает. Эти миры. Их обитатели. Мои вмешательства. Как будто я не просто странник, а… актёр, читающий заранее написанные реплики на чужой сцене. Кому и зачем понадобилось вести меня по этому маршруту?

Вопль пространства, рвущегося по швам, прервал его размышления. Воздух (то, что от него осталось) задрожал и вывернулся наизнанку, и на фоне кроваво-багрового неба материализовалась знакомая, удручающе величественная фигура.

— Отец?! — вспыхнул Огонь S, его пламя отпрянуло в искристый ореол тревоги. — Что ты здесь делаешь?

— Ты не рад меня видеть? — голос Истинного был спокоен, но в нём вибрировала стальная струна, которой раньше не было.

— Нет, то есть да, рад… Но… — Огонь S почувствовал, как холодное предчувствие сковывает его сущность.

— Я знаю, о чём ты размышлял. Ты считаешь, что твои странствия были не случайны. И ты прав, сын мой. Проницателен, как всегда. — Истинный замер, и его безликий синий взгляд стал тяжелым, как приговор.

— И что?! — вырвалось у Огня S, нетерпение пересилило осторожность.

— Я создал эти миры. Царство Верующих, Мир Азарта и Обитель Плагиата были возведены моей железной рукой. Они олицетворяют грехи, которые совершают люди в твоей Величайшей Книге. И их намного больше. Показал я лишь те, что успел, пока ты не начал подозревать неладное. — Божественный Отец помрачнел. — Это серьёзный проступок, сын мой. И тебе придётся понести за него наказание.

Огонь S застыл. Его пламя погасло до тлеющего уголька, оставив лишь дрожащий контур. Метасекунды, ощущаемые как вечность, ушли на то, чтобы собрать рассыпающуюся мысль в хриплый шёпот:

— Как?.. За что?..

Истинный не ответил. Он с силой, от которой задрожали основания руин, ударил древком своей чёрной косы о землю. Звук удара был не звуком, а вспышкой абсолютной тишины, вытолкнувшей из небытия другую метабожественную фигуру.

Он был похож на Истинного — тот же истончённый, неестественный рост, та же аура непреложного закона. Но одеяния его были не чёрными, а серебряными, холодными, как свет далёкой нейтронной звезды. И коса в его руках была больше, острее, и от неё веяло не мощью творения, а безразличным покоем конца.

— Я буду твоим Палачом, — прозвучал голос. Он не был громким. Он был окончательным. Существо подняло косу. Лезвие, пожирающее свет, нацелилось в сердцевину Огня S.

В тот неописуемо краткий миг, разделяющий вечность от небытия, сознание Огня S пронзила лавина мыслей. Я не выбирал за них! Я дал им свободу — разве это преступление? Неужели мой собственный отец обрёк меня на казнь за милосердие? НЕТ. Этого не будет.

Ярость. Чистая, первобытная, всепоглощающая. Она вырвалась из него не криком, а немым ревом разорванной реальности. Со скоростью, превышающей необходимость понятия скорости он рванулся вперёд. Не для защиты — для атаки. Он вырвал косу из рук Палача — не силой, а яростью, сконцентрированной в мощнейшую вспышку — и обрушил её на серебряную фигуру. Его удары сыпались словно град. Каждый вклад был сконцентрированной вселенной гнева, страха, отчаяния. Он вложил всё: силу заимствованных способностей, мощь поглощённых миров, саму суть своего огненного естества. Он видел, как лезвие проходит сквозь серебряные одежды, не оставляя следа. Видел, как его ярость разбивается о каменное, безразличное спокойствие мета-бога, не сдвинувшегося ни на йоту. Это зрелище причиняло боль острее любой раны. Он почти плакал, если бы пламя могло плакать, от собственного бессилия. Я не могу ему навредить? Значит, я не сильнейший… Эта мысль жгла его посильнее угрозы небытия. Быть сильнейшим — было не амбицией, а фундаментом его сущности.

Не в силах более смотреть на это смехотворное зрелище, Истинный с грохотом расхохотался. Огонь S остановился.

Огонь S замер, коса занесена для очередного бесполезного удара.

— Что… что происходит?

— Я пошутил, — прозвучал голос Отца, и в нём вновь зазвучала знакомая, многослойная интонация. — Конечно, он не причинит тебе вреда. — Огонь S выдохнул, и из него вырвался раскалённый вихрь пара и искр. — Но впредь — будь осмотрительнее. И помнишь, я говорил, что мы подождём остальных?

— Да… — проскрипел Огонь S, всё ещё пытаясь совладать с бурей внутри. — Я — абстракт. Я ничего не забываю, отец.

— Знакомься. Это мой брат — Жнец, — Истинный жестом представил серебряную фигуру. — Твой дядя.

Жнец медленно, с достоинством, склонил голову. Его жест был одновременно и приветствием, и данью уважения.

— Брат взял на себя роль Проводника в последнее метавремя, — пояснил Истинный. — Из страниц твоей Книги… стали выпадать души. Они испуганны, дезориентированы. Им требуется пристанище, отличное от того, что они знали.

— Что? — Огонь S вспыхнул уже не гневом, а изумлением. — Но я же создал для них Фиксированное Царство Снов! Их собственный, совершенный загробный мир!

— Мы и сами не знаем причины, — вступил Жнец, и его голос был похож на шелест страниц в забытой библиотеке. — Мы не решились исследовать это явление в твоём отсутствие. Ведь Книга — твое творение.

— Что ж, — сказал Истинный, и в его тоне вновь появилась энергия, — пойдём, посмотрим, что там случилось.

— Хорошо, — кивнул Огонь S, его пламя наконец обрело привычный, сосредоточенный ритм.

И пространство Истинного Места приняло их обратно, готовое раскрыть новую, ещё более странную тайну.

Глава 16

Воздух (если это слово хоть как-то подходило для абсолютной пустоты) Истинного Места был наполнен немым плачем. Тысячи, миллионы душ витали в беспомощной растерянности, как дым от угасших звёзд. Они были призрачными отблесками когда-то прожитых жизней, спутанными в клубки страха и непонимания. Их беззвучный стон вибрировал в самой основе реальности.

— Брат, займись душами, — тихо, но неоспоримо произнёс Истинный. — Укажи им путь к временному пристанищу. А мы с сыном заглянем в источник этой напасти.

Жнец, безмолвный и исполненный неподдельной скорби, кивнул. Лёгкое движение его серебряной косы очертило в пустоте сводчатый портал, ведущий в сторону тихого, нейтрального предела — чистилища, свободного от понятий рая и ада. Души, повинуясь беззвучному зову, потянулись к нему туманной рекой.

Огонь S тем временем уже сидел перед материализовавшимся фолиантом своей Величайшей Книги. Книга была не книгой, а всем творением, свёрнутым в форму. Он листал бесконечные страницы, каждая из которых звенела, как тончайший кристалл, пока не достиг конца — главы, посвящённой Фиксированному Царству Снов. Иллюстрация изображала идеальный, самодостаточный загробный мир, где сны умерших становились их новой, вечной реальностью.

— Так, посмотрим, что здесь стряслось… — пробормотал он, вглядываясь в тончайшие узоры повествования, в саму ткань событий.

Внезапно его пламенная рука рванулась вперёд.

— Отец, смотри! — воскликнул он, цепляясь за рукав Истинного. — Здесь… здесь кто-то умер.

История разворачивалась перед их внутренним взором. Чин-чОрт. Серийный убийца, чья душа по всем канонам Книги была обречена на адские муки в специально отведённом слое Царства Снов. И муки длились. Длились вечность — субъективную, выверенную до микрона пытку. Но демоны, сам Повелитель того ада, в своём рвении переступили грань. Они истязали его с такой изощрённой жестокостью, что случилось невозможное: душа, уже бывшая мёртвой, умерла вновь. Её связь с загробным миром, с самой концепцией посмертного существования, была разорвана. Это был парадокс, немыслимая ошибка в логике бытия.

С хриплым воплем, больше похожим на звук рвущейся ткани реальности, призрачная сущность Чин-чОрта вырвалась со страницы книги. Она материализовалась в комнате, полупрозрачная и искажённая болью, едва не опрокинув нематериальное «кресло» Огня S.

— Эй, что за безобразие?! — взревел Поглотитель Тьмы, больше от неожиданности, чем от гнева. — Как ты посмел умереть… там?

— Я… не знаю, — голос души был слабым, прерывистым, каждый звук давался ему мукой. — Я был плох… Заслужил… всё, что со мной делали. — Он всхлипывал, и от этих беззвучных рыданий мерцал даже свет Истинного Места.

— Расскажи, — приказал Огонь S, и в его тоне не было спешки, лишь холодное, аналитическое любопытство. Истинный тем метавременем отправился помогать брату упорядочивать поток душ.

И Чин-чОрт поведал свою историю.

Чин-чОрт родился в бедной семье на окраине мрачного промышленного городка. С детства он рос замкнутым и отстранённым от других детей. Его родители, погрязшие в пьянстве и нищете, не уделяли ему должного внимания. Чин-чОрт чувствовал себя одиноким и никому не нужным.

В подростковом возрасте у него начали проявляться садистские наклонности. Он находил удовольствие в том, чтобы мучить бездомных животных. Однажды он убил кошку, и это доставило ему невыразимое чувство власти и контроля над жизнью другого существа.

Со временем Чин-чОрт стал серийным убийцей. Он тщательно выбирал своих жертв среди молодых женщин, похожих на его первую любовь, которая когда-то отвергла его. Григорий получал извращённое удовольствие, издеваясь над своими жертвами как физически, так и психологически, прежде чем лишить их жизни.

Спустя годы кошмаров и страданий, Чин-чОрт был наконец арестован и осужден. Во время судебного процесса он не выказал ни малейшего раскаяния. В конце концов, его казнили за его ужасные преступления.

Однако смерть стала лишь началом его истинных мучений. Чин-чОрт очутился в Аду, где его встретили демоны и приговорили к вечным мукам за все зло, которое он причинил людям при жизни. Его душа горела в невыносимых адских муках, страдая от мучительных пыток и невыразимой агонии снова и снова без конца…

— Ну, а дальше вы уже и сами знаете… — Закончил Чин-чОрт свой рассказ.

— А ты знаешь, кто я? — спросил Огонь S, наклонившись. Его пламенный лик должен был внушать ужас. — Обычно души в ужасе или, по крайней мере, в изумлении.

— Ты… очередной демон, — безразличным, выгоревшим тоном ответил Чин-чОрт. — Пришёл продолжить. — В нём не осталось ни страха, ни надежды, лишь пепел былой боли.

Огонь S внутренне сжался от обиды — его, Творца, приняли за жалкого исполнителя пыток! — но виду не подал.

— Нет. Я не демон. Я — кое-кто постарше. И посильнее. Настолько, что могу ненароком стереть тебя из всех воспоминаний реальности, — сказал он, и это была не угроза, а констатация факта. — Но мы не будем этого делать. Все души, вне зависимости от их грехов, будут перемещены в безопасное место. Мы… находимся вне ваших дихотомий добра и зла. Создать для вас новый, справедливый рай и ад — задача не из простых. — Эти слова он обращал ко всей толпе призраков, чьи лишённые лица силуэты теснились вокруг.

Чин-чОрт безропотно влился в строй душ, плетущихся к порталу Жнеца. Огонь S же снова погрузился в Книгу. Он должен был найти корень зла. Не найдя ничего подозрительного во всех версиях реальных жизней, он решил заглянуть в Нексус — некое поле между вымыслом и реальностью — вдруг там найдётся ответ.

Вместо этого он увидел, как какие-то чудовища пожирают вымыслы, питаясь их повествовательной энергией. Огонь S назвал их просто — Пожиратели. Они — абстрактные сущности, порождения самой необходимости баланса. У них нет формы, ибо форма — уже история. Но для тех, кто может видеть, они предстают как бледные, безглазые левиафаны, их тела — это клубящаяся пустота, обрамлённая силуэтом, напоминающим то ли амёбу, то ли падающую звезду. Они движутся беззвучно, нарушая течение нарративных потоков, и там, где они проходят, на мгновение воцаряется идеальная, немая тишина.

Их существование — вечный, мучительный голод. Они лишены самого дара, который породил их дом: воображения. Они не могут мечтать, не могут творить, не могут придумать даже самую простую сказку. Их удел — потреблять. Они — санитары Нексуса, ведомые слепым инстинктом к самым ярким, самым сочным историям. Они впиваются в миры-острова, погружая свои не-тела в их нарративную ткань, и высасывают их суть. Целые версы, рождённые гением или безумием творца, исчезают, превращаясь в чистую, бесформенную энергию, которая на мгновение окрашивает пустоту их существования в цвета поглощенной истории — багрянец эпической битвы, лазурь неразделённой любви, серую мглу отчаяния.

Процесс питания — зрелище одновременно ужасающее и величественное. Пожиратель обволакивает мир-историю, и та начинает меркнуть. Персонажи забывают свои мотивы, сюжетные линии рвутся, декорации блекнут и рассыпаются в прах забытых букв. Мир не взрывается — он стирается, как рисунок на мокром стекле. И на миг по Нексусу разносится эхо последних слов, последнего вздоха, последней ноты — горький, сладкий, питательный нектар для ненасытного Пожирателя.

Те из них, кто поглотил достаточно нарративной материи, достигают точки трансформации — они становятся пригодны к размножению. Это не акт любви, а акт деления, болезненный и неизбежный. От их сущности отделяется крошечная, жалкая капля той же пустоты — детёныш. Он слаб, слеп и обречён на мгновенную смерть в бурных потоках Нексуса, если не получит немедленной помощи.

И тогда родитель совершает акт, максимально приближенный к проявлению заботы в их бездушной расе. Он изрыгает часть своей собственной, переваренной сущности — особую субстанцию, «повествовательную кашицу». Это не яркая, разноцветная история; это бледная, безвкусная паста, лишенная конфликта, эмоций и красоты. Просто базовые нарративные арки, основные тропы, перемолотые в легкоусвояемую массу. Этой кашицей он кормит свое дитя, давая ему силы для первого, самостоятельного поглощения.

— Снова он пожирает сагу о потерянном королевстве, — голос Огня S был похож на треск ломающихся пергаментов. — Целую вселенную надежд! Целую симфонию характеров! Чтобы превратить в топливо для своего уродливого потомства!

Истинный не поворачивался.

— Это необходимо, сынок, — его голос был тихим, как скрип пера по бумаге, и твёрдым, как алмаз. — Без них Нексус лопнет по швам от перенасыщения. Миры начнут сталкиваться, сюжеты — спутываться в неразрешимые узлы. Хаос нарративного перенапряжения уничтожит всё. Они — клапан. Предохранитель.

— Но какой ценой! — бушевал Огонь S. — Они пожирают красоту! Пожирают мечты! Они — варвары в храме искусства!

— Они — дождь, что поливает сад, но одновременно и размывает отдельные цветы, — парировал Истинный. — Ты ненавидишь дождь? Без Пожирателей не было бы места для новых историй. Старые должны уходить, чтобы дать дорогу новым. Вечный круговорот. Закон.

Огонь S знал, что он прав. Его ярость была бесполезной. Он видел, как миры, оставленные без внимания Пожирателей, становились махровыми, самоповторяющимися пародиями на себя, пока не коллапсировали под тяжестью собственного бессмыслия. Он видел, как старые, забытые вселенные начинали гнить, отравляя нарративные потоки вокруг себя токсичным забвением.

Однажды его ярость пересилила разум. Увидев, как огромный, древний Пожиратель приближается к сияющему, только что рожденному миру — хрупкой повести о первой любви между принцессой и звёздным картографом, — аватар Огня S ринулся в бой. Он обрушил на чудовище всю свою мощь, пламя, которое могло жечь саму идею. Пожиратель отступил, раненый, испуская визг, похожий на скрип разрываемых страниц.

Огонь S торжествовал. Он спас историю. Но триумф был недолгим.

Спустя несколько нарративных циклов он вернулся к спасённому миру. И увидел не расцветающую вселенную, а нечто уродливое и раздувшееся. История о первой любви, не встретившая препятствий, не имевшая предела, разрасталась бесконтрольно. Она поглощала соседние миры, насильно вплетая их в свой сладкий, приторный и бесконечный сюжет. Она сама стала чудовищем — сентиментальным, удушающим тираном, не оставлявшим места для других эмоций, для трагедии, для сложности. Она нарушала баланс куда сильнее, чем Пожиратель.

Молча, с горечью в пламени, Огонь S наблюдал, как к этому миру подплыл другой Пожиратель, еще больше и древнее первого. И на этот раз он не вмешался. Он смотрел, как уродливая, разросшаяся сказка была поглощена, исправлена, возвращена в основной поток нарративной энергии.

Он вернулся к Истинному. Тому очень хотелось саркастически произнести «я же предупреждал». Но он просто молча указал ему на новые, молодые миры, которые уже начинали зарождаться на очищенном месте — тёмную сагу о мести, комедию о проделках демона-неудачника, глубокую философскую притчу. Место было свободно для нового многообразия.

И иногда, в самые тихие нарративные циклы, Огонь S, глядя на то, как Пожиратель нежно кормит свое дитя безвкусной кашицей, видел в этом не уродство, а странную, пугающую форму продолжения жизни. Он ненавидел их по-прежнему. Но его ненависть стала тихой, уважительной, как у врача, который вынужден причинять боль ради спасения жизни. Он понял, что сами Пожиратели — величайшая и самая трагическая история во всем Нексусе. История существ, обречённых вечно питаться чужими снами, никогда не способных увидеть свой собственный.

Но это не приблизило Огня S к ответу. Тогда он пошёл на последний шаг — проверку самих вымыслов. Прошарив несколько разных вымыслов, Огонь S обнаружил интересную историю в Коробочном скоплении, являющимся пиком данного вымысла, которая была каким-то образом связана с реальной жизнью.

В одной древней мистической династии родилась девочка по имени Нашика. Она была избранной поглотить весь свой собственный род и распространить мистическую силу даже за рамками вымысла.

И там, в лабиринте нарративов, внутри так называемого «Коробочного Скопления» — вершины одной из вымышленных вселенных — он наткнулся на историю. Историю, которая каким-то тёмным, мистическим корнем проросла в реальность.

Нашика. Девочка из древней мистической династии, чья судьба была предопределена: поглотить свой собственный род и стать сосудом невероятной силы, способной выйти за границы вымысла.

«Мама, а почему мы такие сильные?»

«Наша сила древняя, дочь моя. Она пронзает все слои бытия. Мы учились поглощать её, эволюционировать. Мы вышли за пределы ультравселенной. А ты… ты избранная. Ты станешь последней в нашем роду, чтобы стать сильнейшей. Ты должна будешь поглотить всех нас — и тогда ничто не будет тебе предела».

— Обещаю учиться и стать сильнейшей!

Нашика стала совершеннолетней.

Начался обряд.

— Время пришло. — Торжественно произнесла Нашика.

Пришли миллионы жителей этой цивилизацией и миллиарды предков в виде духов. Это началось.

— Время использовать тёмный язык. Язык, на котором разговаривают все пустотные и тёмные существа, а также забытые. Если ими становятся, то по какой-то причине начинают знать его, я его выучила и могу на нём говорить, хоть я и не пустотное существо… Время стать взрослой и поглотить всех!

Нашика стала читать заклинание для обряда на этом тёмном языке: «{👎}{︎}♏{︎}{{❖}}{︎}□{︎}◆{︎}❒{︎}♓{︎}■{︎}♑︎ ♒{︎}◆{︎}■{︎}♎{︎}❒{︎}♏{︎}♎{︎}{⬧{}}︎ □︎{♐}︎ ♌{︎}♓{︎}●{︎}●{︎}♓{︎}□{︎}■︎{{}⬧{}}︎ {□}︎{♐}︎ {{⬧}}{︎}□︎{◆}︎●{︎}{⬧{}}︎{{}{}}{︎} {{✋}}{︎} {{}{{⬥}}}{︎}♓{︎}●︎{●}︎ {{❍}}︎{□}︎{❖}︎{♏}︎ ⧫{︎}□{︎} ⧫{︎}♒{︎}♏{︎} {♒}︎{♓}︎{♑}︎♒{︎}♏︎{❒}{{︎}} {{}⬥}{︎}□{︎}{{❒}{{︎}}}{●}︎{♎}︎⬧︎{}︎ ⬧{︎}□{︎} ✋{{}︎{}} {⬥}︎{♓}︎{●}︎{●}︎ ⧫︎{♋}︎{{}{}}♏{︎} {♋}︎{■}︎{♎}︎ {◻}︎♏︎❒︎♐︎□︎{❒}︎❍︎ ⧫︎♒︎♏︎ ❒︎♓︎⧫︎♏︎{📬}︎».

Он увидел, как повзрослевшая Нашика, окружённая миллионами соплеменников и духами предков, начинает обряд. Она говорит на Тёмном Языке — наречии пустотных существ, языке самой забытости. И поглощает. Поглощает всё: души, силу, саму судьбу своего народа. Её существо, перенасыщенное мистической энергией, становится аномалией, иглой, прошивающей ткани реальностей.

Он увидел, как она, концентрируясь, вытягивается из картины в музее «Японская мифология» — с портрета, изображающего её же легендарный образ. Как вокруг неё, посреди мира, считавшего себя реальным и единственным, возникает культ. Она существовала на грани — будучи порождением вымысла, она обрела силу влиять на реальность. Её «суперформа» — состояние предельной концентрации после десятилетий тренировок — делала её похожей на зелёного, мистического призрака, искрящегося энергией, разъедающей границы между мирами.

— Так вот в чём дело! — Огонь S вскочил, и страницы Книги взметнулись вихрем света. — Мистическая энергия… она просочилась! Она действует как кислота на границы между вымыслом и реальностью, на саму структуру загробного мира! Она позволяет умирать мёртвым! Где мой карандаш, нужно срочно…

Мысль оборвалась. Воздух перед ним вздрогнул и заструился ядовито-зелёным светом. Сквозь реальность Истинного Места, как сквозь плёнку, пронёсся, оставляя за собой раскалённый след, зелёный мистический силуэт. Он промелькнул и исчез, но в воздухе осталось звенящее эхо чужой, безжалостной силы и запах озона и старины.

Глава 17

Иллюзия реальности книги разорвалась, как гнилая ткань. Из разворота, искажаясь и пульсируя ядовито-зелёным светом, вытянулась, вылезла и встала во весь рост Нашика в своей суперформе. Она была мистическим призраком, сгустком энергии, который заставлял вибрировать само Истинное Место. Её аура была не просто силой — это было опровержение. Отрицание порядка, насмешка над законами, вселенский визг на Тёмном Языке, разъедающий основы бытия.

Огня S охватило нечто, что можно было назвать ужасом, если бы ужас был не эмоцией, а чистым законом — внезапным, невыносимым диссонансом в самой сердцевине его существа. Его пламя, всегда гордое и ровное, съёжилось, стало низким и тревожным, как огонёк перед ураганом.

Нашика засмеялась. Звук был похож на ломающиеся кости реальности. Она не стала нападать серьёзно — она играла. Движением мысли она пронзила Огня S несколькими острыми, тёмно-зелёными спицами из сгущённой мистической энергии, насадив его, как чучело, на невидимую ось. Они не причиняли боли — они фиксировали, превращали его в вечный, тлеющий костёр, который не мог ни сгореть, ни освободиться. Она знала, что он мог бы уничтожить их в миг, если бы захотел. И в этом была её насмешка: Посмотри, как ты добровольно в ловушке.

Огонь S атаковал. Но его атаки были сдержанными, рассчитанными, словно он бился в стеклянной комнате, полной хрупких реликвий. Каждая вспышка его силы, каждый выхлест пламени тушился им же на полпути, чтобы не задеть клубящиеся вокруг них несчастные, растерянные души. Они были его неудавшимся творением, его детьми, и сейчас — его главной уязвимостью.