электронная
144
печатная A5
393
18+
Фимочка и Дюрер

Бесплатный фрагмент - Фимочка и Дюрер

Вне жанра. 3-е издание. Исправленное.

Объем:
194 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-0155-1
электронная
от 144
печатная A5
от 393

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Здесь — наше время, наша страна…

В этих текстах больше печали, чем веселья…

И все-таки эта книга — праздник для каждой живой души.

Счастливого прочтения!

Ефим Ярошевский,

поэт, прозаик

(Германия)

(полностью отзыв Ефима Ярошевского читайте
по завершении книги)

Посвящаю моим детям Юдит и Борису

Мама родила меня смеясь

Она шла по улице, читала «Двенадцать стульев», начала хохотать и…

Смех перешел в крик. Сначала мамин, а потом — мой.

С тех пор я много смеюсь. Когда не плачу.

Фимочка и Дюрер

Тогда мы проснулись от нечеловеческого душераздирающего крика в подъезде. Муж тут же вскочил и стал, еще спящий, быстро надевать свои домашние спортивные штаны.

— Ты что, сдурел?! Никуда не пойдешь, там, похоже, человека убивают!

— И что ты мне предлагаешь? Слушать, как убивают человека?

Удерживать было бесполезно. Поперек ложиться тоже. Муж был очень мужественным человеком с больным сердцем.

Этот нечеловеческий крик исходил от новорожденного белого щенка, которого кто-то ночью подбросил под нашу дверь. Орал щенок от ужаса и безумного страха. Огромный муж нежно взял его на руки и вопросительно посмотрел на меня.

— Да конечно берем, — сказала я.

Муж был счастлив. Он любил собак и гораздо легче находил с ними общий язык, чем с людьми. Тимка был необычным щенком. Белый, без единого пятнышка, абсолютно сумасшедший, как будто кровь в нем неслась по жилам с какой-то утроенной скоростью. Быстро и жадно ел, быстро носился по квартире, по двору… Чем-то он мне напоминал Высоцкого. И предчувствия не зря то и дело появлялись.

Прожил Тимка мало. Какие-то весельчаки на иномарке, развлекаясь, вильнули на тротуар, чтобы сбить собаку, и довольные умчались дальше.

Я позвонила мужу. Дочка рыдала и спряталась от горя под стол, тогда ей было три годика. Муж прибежал, молча поднял собаку с тротуара, вытер струйку крови своим носовым платком, молча пошел за лопатой и закопал Тимку прямо под нашими окнами. Потом пошел за водкой.

Уже давно нет Тимки. Семь лет назад в августе ушел муж… Но есть воспоминания и светлая память о них. А ведь могло не быть этого и других, других, других воспоминаний…

Какая я счастливая.

***

Я разлюбила оливье. Украшения новогодние. День своего рождения. Гостей и походы в гости. Я раз­любила всех понимать и быть в чем-то уверенной. Я разлюбила много слов и долгие разговоры. Я разлюбила искренние и просто заблуждения, они вечны, они будут до конца. Я разрешила отказывать своим тормозам и научилась говорить нет. Я разлюбила переживать по поводу этого. Я разлю­била скрывать чувства и сдерживать слово люблю.

Я не разлюбила только тебя.

***

Моя бабушка Рива всю жизнь лечила таджикских детей. Они выздоравливали и говорили ей «ман туро дӯст медорам» — я тебя люблю. И приносили лепешки.

***

Я все поняла.

Надо жить ночью. Ночью не видно безумия мира. Ночью самые лучшие фильмы по ТВ. Ночью нет жутких известий про беды и горе повсюду, которые сердце каким-то чудом еще выдерживает. Ночью можно слушать тихо музыку и вспоминать, вспоминать… Ночью темно. Поэтому кажется, что все хорошо. А днем надо спать. До ночи. До тихой ночи с открытым окном и прохлады с улицы.

***

У нас замечательная начальница. Приходит утром, поздоровается и больше мы ее не видим до следующего дня. А если кто опаздывает, она говорит: ничего страшного, все равно мы все умрем.

***

Больше всех я любила бабушку Риву. Даже больше своих родителей. Может быть, потому, что она очень любила меня. Подозреваю, что это как-то взаимосвязано.

В свои 36 лет бабушка потеряла мужа и больше не вышла замуж. Хотя была голубоглазой и очень женственной. Но такого, как дед, встретить по определению было невозможно. На фото высокий красавец с библейским лицом по имени Израиль. Добрый, умный и сильный. Такого больше не было, а не такой — зачем он бабушке был нужен?

Я любила приезжать в ташкентский дворик, есть вишневое варенье без косточек, играть в палисаднике, гладить соседскую собаку и ждать прихода разгоряченной от жары бабушки с Алайского базара.

Бабушка всегда любовалась мной и называла мадонной. Тогда я еще не знала этого слова, но всегда радовалась, потому что понимала, что меня хвалят, а значит, любят. Когда через много лет с бабушкой случился инсульт, ее вытащила с того света участковый таллиннский врач, молчаливая, старательная эстонка Хильда. Она приходила каждый день, и постепенно у бабушки появилась речь, пусть уже и не такая, как раньше… Потом зашевелились ноги и руки. Потом она стала шаркать по дому, а в основном сидела на своем диване, махала ножкой и не сводила с меня глаз, мы жили в одной комнате. И опять, как и в детстве, повторяла только одно слово — мадонна…

Однажды я поздно вернулась домой и увидела, что бабушки нет, а ее постель как-то странно скомкана и валяется на полу. Дома никого не было. Вообще никого. Стало ясно, что что-то стряслось. Пока меня не было дома, бабушка умерла. Похоронили ее на еврейском таллиннском кладбище. Перед отъездом из Эстонии я посадила на могиле куст сирени. Сказали, что он будет цвести каждое лето. Так и случилось.

Лишь через годы я оказалась в Таллинне и сразу поехала к бабушке. Была весна и цвела сирень. Целое дерево выросло. Я боялась, что плита разбита или стерлись за столько лет буквы, но плита была, как новая… Оказалось, что на этом кладбище ухаживают за всеми могилами, даже за теми, которые надолго покинуты родственниками.

Но я не покидала тебя, бабушка.

***

Все хорошо. Если б не межличностные отношения.

***

В Израиле мне на прощанье подарили Пятикнижие Моисея. Старое издание, побывавшее в концлагере… Бесценный подарок. Наша кошка все время лежит там. Как замерла. Сходит по своим нуждам и опять туда ложится.

***

Как бы это… Чтобы без морализаторства… Не нравится мне выражение «пипл хавает»… Ничего не могу с собой поделать. Наверное, я тоже пипл.

***

В детстве я была в Артеке и проплакала там все тридцать дней.

Как можно плакать в Артеке, где так красиво, такие корпуса и море и горы… И поход на Аю-Даг… И Адалары салют отдают… И все дети Союза мечтают там побывать, а везет только некоторым.

Я возненавидела все это сразу. Я сидела около столовой на траве, смотрела красными от слез глазами на море и готова была уйти по воде к себе в Самарканд, где наша веранда, мама с папой, собака Гранка и друзья во дворе.

Каждый день начальник лагеря проходил мимо меня и задавал один и тот же вопрос:

— Ну что, девочка, ты все ревешь? Ну что мне с тобой делать? Ну, скажи, что тебе у нас не нравится? Смотри, все веселые. Смотри, как у нас все красиво…

Он был хороший, этот начальник лагеря, но я не могла ему объяснить, почему мне так тошно там. Почему воротит от этих вечных подготовок к каким-то конкурсам строя и песни, на лучшую речевку, на лучшее исполнения танца «Чайка», потому что Крым же и чайки там… И море на время, десять минут, не больше. И подготовка то к открытию лагеря, то к его закрытию, и песни учить и четверостишия… И только один мальчик, Вася Пушкарев, мне запомнился светлым пятном. Это он тащил меня за руку при восхождении на гору Аю-Даг, потому что сил уже не было, и пить хотелось от жары страшно…

Все давно уже покорили вершину и чувствовали себя настоящими пионерами, а Вася все тащил и тащил меня, отстав от отряда на несколько километров и не бросая меня. А я не понимала, зачем мне так мучиться и покорять чего-то. Вася, я помню тебя.

Теперь я смогла бы, наверное, ответить симпатичному начальнику лагеря, почему я все время ревела в таком раю. Там постоянно надо было с кем-то соревноваться и что-то выигрывать, тренироваться и побеждать. И покорять вершины. А у меня до сих пор не появилось желание чего-то и кого-то покорять, а главное — куда-то переться для этого. С кем-то соревноваться и выигрывать. Чего-то добиваться. Ходить строем и говорить хором.

И кого-то побеждать за столько лет мне так и не захотелось.

***

Вчера не поела на ночь — и так хорошо было. А сегодня поела — и так, знаете ли, замечательно…

***

Вот так живешь с мужем, живешь, а потом выясняется, что он помазун какой-нибудь, вполне ничего себе мужик этот белгородский, не крокодил внешне… Или чикатило… Тот вообще учителем был… Или брейвик, симпатяжка такой, викинг…

***

В четвертом классе я сидела за одной партой с Витей Членовым. Это был добрейшей души пацан, высокий и крупный. Тогда он еще не понимал, почему все прыщавые старшеклассники ржут при виде его и называют членом. Тогда и я не знала, что такое член, не только Витя. И никто в нашем классе тоже. Мы не понимали, почему старшие смеются при виде Витьки. А он очень страдал, я это видела.

Математичка Валентина с лицом благочестивой Марты и большим животом, который она все время поглаживала сверху вниз непонятно зачем, поставила Витьке двойку в четверти. Витька заплакал, это было последней каплей после всех дразнилок. Я написала записку: «Эта Валентина сволочь, не плачь!». И подвинула тихонько ему, не сводя глаз с живота Валентины.

Пока Витька читал записку, Валентина одним махом перешагнула класс и подскочила к нашей парте. Что называется, спиной почувствовала, что про нее. Наверное, давно себя сволочью мнила. Я успела скомкать записку и сжать в кулаке. Валентина требовала отдать записку, но я не отдавала. Тогда она стала насильно разжимать мой кулак и разжала. В этот момент Витька выхватил у нее записку из рук, кинул в рот и съел. Валентина стояла красная и орала: вон из класса и родителей в школу.

Мы с Витькой с радостью выскочили в коридор. Он спросил: твои родители придут? Я сказала, что нет. Что моего папу уже год вызывают в школу за то, что я не приношу кал, так он и то не приходит… Витька засмеялся и спросил: а че ты кал не приносишь? Я принес!

Через три года Витька понял, почему его дразнили членом. И сменил фамилию на материнскую. Но все годы не мог забыть издевательств. И как-то грустно у него сложилась жизнь. Рано умер, почти сразу после выпуска.

Витька, я тебя помню. Как ты мою записку съел.

***

У сотрудницы любимая кошка по весне удрала через форточку. Три недели ее не было, а на сотруднице не было лица. Все утешали, говорили, налюбится, вернется. Три дня назад вернулась. Через ту же форточку. Очень печальна, очень грустна.

Роst coitum animal triste. После соития тварь грустна… Ничего не изменилось с древности.

***

Сегодня День программиста. Но я уверена, что они, программисты, об этом не знают. Им вообще вся эта наша суета сует не интересна. Инопланетяне. Одного, Дениса, ой, Дэна то есть, до сих пор помню… В теплых вязаных носках. Молча заходит, вынимает первую бутылку пива и часов шесть сидит, глядя в монитор и что-то набирая на клавиатуре. Периодически произносит: мда… Раз пять спускается на лифте за очередной бутылкой пива. На мой тревожный вопрос: ну что там? — отвечает после долгой паузы: бывает хуже… И идет на кухню курить. Тревога моя усиливается, и я представляю, сколько мне придется платить за это «мда»… Собрав аккуратно все бутылки, Дэн встает, долго смотрит вдаль и произносит: да вы просто поаккуратнее, у вас много окон открыто было… Я их позакрывал. Уходит и не берет денег ни копейки. С праздником тебя, Дэн!

***

А по вечерам, когда было совсем темно и небо в желтых звездах, мы ходили всем двором вокруг нашего дома и заглядывали в окна на первом этаже. Тогда первый этаж был совсем низким, решеток не было, и вообще родители не боялись за нас, не закрывали двери в квартирах, и все это правда.

Однажды мы заглянули в окно наших соседей, чьи две дочки гуляли с нами в этот вечер. Пацаны начали умирать со смеху и звать нас пальчиком, мол, все сюда!!! Мы прильнули расплющенными носами к окну и увидели там маму и папу наших подруг, которые, пока дочек нет дома, захотели любить друг друга. И вот стоит стая придурков лет десяти, хихикает, и лица сестер, которые в свое окно смотрели на все это, я никогда не забуду.

— Ах, значит, так, — сказала одна из них. — Значит, вот вы какие… Мамочка. И папочка… А мы вас так любили… А вторая, сестра помладше, повернулась к нам и сказала:

— А вы будете с нами дружить после этого? Мы им скажем, они больше не будут… И заплакала.

Через годы и годы мы с ней, со второй, встретились и вспомнили эту историю. И она сказала, смеясь: теперь я знаю, что родители были правы. И в этом тоже.

***

Ни одного блина не съела, но уже несколько дней лоснится лицо. Великая магия слова — масленица.

***

Если мужчина вам говорит: тебя нельзя не любить, — тут же бегите от него.

***

Наши люди, как известно, не улыбаются. Их право. Не хочется — зачем улыбаться. Но если девушка в утреннем автобусе, почти девочка, всю дорогу улыбается чему-то своему — это же глаз не оторвать. Наверное, ночь прекрасная была. Или будет. Но день прекрасный обеспечен. Это ее, любви, дела.

***

Одна моя бывшая коллега по коррекционной школе, учительница с внешностью модели и интеллектом довольно отсутствующим, как-то произнесла: черт меня дернул пойти в свое время на олигофренопедагогику! Учи этих идиотов теперь…

— Оль, а правда, зачем пошла?

— Знаешь, мне так понравилось название факультета. Красиво звучит, правда? Олигофрэ-ээээээээно… педагогика… Олигофрэээно! Ваще супер, да?

***

Про пионервожатую нашу, Тамару, не вспоминаю. Потому что не забывала никогда.

Мы возвращались темным азиатским летним вечером вместе с Тамарой из театра, несколько девчонок-пятиклассниц. Стая обкуренных, как я теперь понимаю, парней преградила нам дорогу. Приставили ножи чуть ниже наших животов и процедили — пошли с нами. Мы замерли и посмотрели на Тамару. Тогда она казалась взрослой тетей, а лет ей было двадцать, не больше…

Парни потребовали для утех не ее, она была очень некрасива и, наверное, стара для них. Мы же ничего в утехах не смыслили, и слова такого не знали, и не понимали, что от нас хотят. Тамара сказала громко: бегите быстро домой, вы тут все рядом живете, а я сама пойду с ними. Мы рванули кто куда, и сердце мое никогда так не стучало.

Потом мы узнали, что Тамара пошла с этими…

Они насиловали ее всю ночь. Она попала в больницу, потом уволилась из школы и уехала из города навсегда.

Редко бывают такие непривлекательные лица, какое было у нашей пионервожатой. Но еще реже бывают такие прекрасные лица. И такие подвиги.

***

Я приходила домой после школы, открывала ключом дверь и заходила в прохладу пустой квартиры после сорокоградусной азиатской жары. Пока доходила до дома, на меня с неба как будто кипяток лился. Я шла на кухню, открывала крышку сковородки, там уже мамой все было к моему приходу готово. Садилась за стол с тарелкой и перед собой ставила зачитанные до дыр узбекские народные сказки. Или «Шел по городу волшебник», была такая книжка, Юрия Томина, кажется… Или «Голубые дорожки»… Не помню, кто написал, но запомнила, что бабушка главной героини готовила к ее приходу кисель и пирожки. Потом начинали звонить одноклассники и спрашивали: че делаешь? И я отвечала: ниче. А ты? — И я ниче. — Ну пока… Уроки будешь делать? — Не знаю. — Ну пока. — Ну пока. Потом я заваливалась на веранде на диван и засыпала до вечерней прохлады, прочитав страниц десять любимой книжки и закидывая в рот виноград «дамские пальчики», он всегда был у нас в холодильнике.

Это было вчера, клянусь…

***

Сегодня пили чай с тортом, именинник угощал, сотрудник. Приехал рано утром с дачи. Рассказал всякого… Как деревенские пили все тринадцать дней за Победу с родственниками, а потом этих родственников обсуждали, когда те разъехались, мол такие-сякие… ну, как водится. Но меня другое потрясло до глубины души. Я так люблю, когда просыпаюсь от пения птиц за окном. Особенно красиво пели соловьи лет десять назад, когда мы всей семьей отдыхали в Лосево, на Карельском перешейке. Там вообще сладко спалось, и я нежилась в кровати, слушая, как поют соловьи, и с закрытыми глазами нащупывала мужа… Не нащупала. Не открывая глаз, подумала, что опять рано встал и в лес пошел, очень лес любил. И точно, принес грибов, разбудил меня поцелуем, а я уже и не спала, соловьев слушала.

А сегодня сотрудник сказал, что соловьи не просто так поют, не бескорыстно. Представляете? Они так самок заманивают. Даже соловьи небескорыстно поют. Меня это убило наповал. Хоть кто-нибудь бескорыстно поет в этом мире?

***

В школе я была влюблена в отцовского друга, талантливого журналиста и любимца женщин.

В него нельзя было не влюбиться. Собачьи припухлые глаза и талант. Когда отец приводил его к нам на обед, я открывала им дверь, и внутри у меня все обрывалось. Каждый раз. Он тоже очень любил меня, как ребенка.

Потом он развелся с женой и жил у нас какое-то время, со мной в одной комнате. Я потеряла сон и только смотрела на него спящего неподалеку, смотрела и смотрела…

Через годы, когда я уже расцвела и оформилась, я оказалась проездом в том городе детства и позвонила ему. Он обрадовался и пригласил встретиться. Впрочем, связь наша не прекращалась, мы переписывались время от времени все эти годы, и я знала, что с ним случилась беда. Во время удаления зубов под общим наркозом врач уронил вырванный зуб ему в трахею и скрыл этот факт от всех. И без того страдающий с детства от астмы, этот человек лишился одного легкого и стал задыхаться совсем. Врачи посадили его на гормоны, и бывший любимец женщин и меня превратился внешне в огромного, нереально толстого и ослепшего к тому же от гормонов мужчину.

Он со мной делился этим в письмах, и я знала, что уже никогда не увижу того, прежнего. Таким, каким он был в моем школьном детстве.

А по телефону, через годы, я услышала: ты приходи, но я сейчас страшный, Аллочка… Только не испугайся… Но приходи.

Да, он еще при этом не прекращал работать, и все тексты вычитывал через сильную лупу.

Я подошла к его дому, и мне навстречу из подъезда вышел он. Я умею владеть собой и надеюсь, что он не заметил моего ужаса…

Мы обнялись. Он взял лупу и сказал — вот ты какая, Алка, стала… Пойдем на кухню… На кухне мы пили кофе и ели запеченные им бутерброды с сыром. А он остался тем же, рассказчиком непревзойденным, все про Маринеско рассказывал и рассказывал. Сильно нервничал, еще поэтому. А я про Маринеско не слушала, а только смотрела и смотрела…

Перед уходом он вдруг взял в руки мое лицо и стал осыпать его поцелуями вперемежку со слезами. И сказал — спасибо тебе за все. Через год его не стало. Мне позвонили из моего детского города и сказали: он умер. Принял яд. Не смог больше так мучиться.

Ну это я к тому, что да, поцелуи разные бывают… Как и судьбы.

***

Я давно заметила, что какой-нибудь человек живет в согласии с совестью и миром, добра много делает и наград за это не просит, в общем, что надо человек. А потом один раз не сделает кому-то добро, не сможет, или оступится, или… Но только один-единственный раз — и сразу плохим становится. И наоборот. То есть живет какой-нибудь, не знаю даже как назвать, женщин бросает, жадный к тому же, лживый, предаст — глазом не моргнет, людей обижает легко, в общем, свинья. А один раз старушке ответит, как пройти в библиотеку — и святой сразу. Все кричат — ура, а мы так плохо о тебе думали, стыдно-то как нам теперь.

***

Когда на сердце тяжесть и холодно в груди… К ступеням Эрмитажа не хочется идти…

***

Так трогательно, когда мужчины публикуют в фейсбуке свои портреты… Хочется подойти, погладить их по голове и сказать — да красивый ты, красивый! Еще орел.

***

Захожу в родной коллектив, а там вовсю обсуждение идет. Почему прохожий, которому навстречу одна сотрудница шла, улыбнулся ей. Незнакомый, а улыбнулся. Общий вывод коллектива: больной!

Было еще одно предположение.

— Может, у тебя резинка от трусов лопнула, а ты не заметила?

***

В соседнем подъезде нашего дома давным-давно жила татарская семья. И было у них три дочери. Две любимые, а одна по имени Хуршида. Горбатая, худенькая, с вечным платком на голове. Не то неродная, не то просто нелюбимая. Все делала по дому, а ее били и били. В основном пьяный отец. А мать молчала, но как-то зло молчала. Поглядывая то на плачущую Хуршиду, то на спицы, которыми в это время вязала.

Однажды горбатую Хуршиду избили так сильно, что она сбежала из дома и просидела всю ночь зимой на скамейке в одном халате. Простудилась и стала сильно кашлять. Во дворе пошел слух, что у нее туберкулез, и все соседи боялись ее пускать в дом, чтобы не заразиться. А в родной дом ее больше не пускали.

Я привела Хуршиду к нам. Она была голодная, но ничего не просила. Во время обеда моя мама отсадила Хуршиду в другую комнату, отдельно от нас с сестрой. Мама принесла ей туда много еды, и она ела ее одна. Мама боялась, что мы с сестрой заразимся туберкулезом. Наверное, она была права. Все мамы, наверное, всегда правы.

А я не могу забыть, как горело мое лицо от стыда. От того, что мы испугались какого-то там туберкулеза. По мне — так лучше бы я им заболела, чем отсаживать человека, как прокаженного.

Как вспомню — исчезнуть хочется. До сих пор…

***

Лето. Все куда-то едут, только успеваю читать.

Куда рвануть, а? — спрашивают. Может, туда? Или вон туда? Там мы уже были, отстой. Лучше — сюда, отвечают им…

А я где сидела, там и сижу. Только взглядом как будто провожаю взмывающие лайнеры и уходящие поезда.

***

Какой красивый все же Петербург. Какой неназойливый, параллельный и достойный. Несуетливый. Не лезет к тебе. Не трогает, не дергает за рукав… Ты сама, он сам по себе. Никогда не мешает жить. Этим и помогает.

Сегодня мчались с дачи подруги, леса с обеих сторон от шоссе. Подруга молодая, молчаливая, очень чуткая и неназойливая, как Петербург. Вроде бы вся в себе. Но вдруг очень резко затормозила, изменившись в лице… Совсем маленькая рыжая белочка, просто недавно народившаяся, перебегала быстро дорогу прямо перед машиной. Чудом углядела, чудом тор­мознула. И было в этом что-то очень сильное. В том, как резко она успела затормозить перед маленькой рыжей белочкой. Какое-то всемирное брат­ство всех живых существ в этот момент проявилось.

И то, как моя интровертная очень подруга в лице изменилась, испугалась, что задавит, многое-многое продолжает в ней открывать…

***

В старших классах мы ездили на хлопок. Представляете, у нас был план. Вернее, у школы. А у нас — норма. Под палящим солнцем мы целый день вынимали невесомые кусочки ваты из хлопковых коробочек и бросали в подвязанный фартук. Казалось, фартук никогда не наполнится. Какие там килограммы и тонны? Граммы бы набрать. Но каждый день неведомо как норму выполняли. Мальчишки помогали девчонкам-копушам, хнычущим от жары и усталости.

А самое потрясающее начиналось вечером. Когда спадала жара и мы гуляли под темным звездным азиатским небом. Много пели. Пацаны, все как один, играли на гитарах. Пацан без гитары никакой не пацан был тогда.

В твоих глазах осенний тииихий день… Или: что вы улыбаетесь, вас бы так позвали, я к своей любимой приглашен на свадьбу… В жизни все порою так смешно устроено, я приду с букетом, словно посторонний… Или: я в весеннем лесу… пил березовый сок…

Почему нам никто не сказал тогда, что все это называется счастьем?

***

Вчера еще цвела сирень, разных оттенков — белая, светло-сиреневая, почти голубая, и совсем темная. Пахла! А сейчас снег кружит по всему Питеру, речка Карповка, моя любимая, подернулась льдом, а утки, которых я кормила все лето, сидят, как и сидели. Ничего не понимают. Как вкопанные. Мерзнут…

***

Каждое утро сосед сверху долго и надсадно кашляет, по полчаса, не меньше. Потом издает нечеловеческий стон.

Вдруг подумала, что когда-нибудь проснусь и не услышу ничего этого…

Нет. Пусть уж лучше кашляет.

***

Вдруг резко… тоска сжала сердце и исчезла. Как порыв ветра.

***

Три дня без мобильника. В ремонте. Теперь я знаю еще одну непременную составляющую счастья. Непередаваемое ощущение свободы, как будто в шапке-невидимке существуешь.

Просто благодать. От чего бы еще избавиться?

***

Со мной в маршрутке вот уже три года добираются до своих работ одни и те же люди. Некоторые даже здороваются друг с другом улыбкой еще заспанных глаз. Как в каком-нибудь райцентре, что приятно. Замечать стала, что некоторые из привычных лиц иногда исчезали. Вдруг. Совсем. Непонятно почему. Живы ли? Или работу сменили, или страну? И ведь не узнаешь теперь. Представила, сколько в мире тех, кто не знает и никогда не узнает о нас. А мы — о них. Никогда.

***

Сын рассказывает, что преподаватель по истории России через десять минут лекции засыпает и храпит. При этом всю лекцию мрачен, во сне. Видимо, предмет хорошо знает.

Спрашиваю, записывать-то успеваете?

***

Пошла загранпаспорт делать. Посмотрела на свое фото и решила: с таким лицом жить нельзя. Не имею права.

А девушка, которая фотографировала, утешает: а че вы расстраиваетесь? Не расстраивайтесь. Вы такая и есть.

***

Мы не любили свою классную. Она был некрасивая, а дети любят красивых. Маленькая, с поджатыми и вечно обметанными болячками губами, с колкими глазами деревенской сплетницы и большим живот на тщедушном теле. Через пиджак мышиного цвета у нее постоянно проступало грудное молоко, так как она была кормящей матерью. Называли мы ее между собой Курва.

Помнится, она очень не любила меня, но терпела. Мой папа был редактором областной газеты, второй человек после первого секретаря обкома. Из-за этого я несла фамильное бремя выпуска школьной стенгазеты, что вызывало у меня стойкое отвращение… Когда сменился первый секретарь обкома, сменили и областного редактора. Курва на следующий день сняла и меня, бояться ей больше было нечего. Выпускать на ватмане ежемесячную хрень мне больше не доверяли. Такое время было.

Восьмого марта пацаны решили сделать нам подарок и увели со всех уроков в кино. Перед этим каждой девчонке подарили одинаковых оранжевых пластмассовых жирафов с вертящейся головой.

Назавтра Курва устроила разборку, искала зачинщиков. Она их, точнее, даже не искала. Сразу назвала мою фамилию и выставила перед всем классом, у доски. Я хорошо помню первое предательство своей жизни, этот день.

Это она зачинщица?! — спросила Курва у класса.

Все молчали. Ни один пацан не признался, что это они увели нас с уроков. Я тоже молчала, давая возможность пацанам набраться духу и признаться. Курва сидела на задней парте, а я стояла у доски и, сглатывая слезы, с ненавистью смотрела на синие с начесом рейтузы меж ее вечно несдвинутых ног.

Мальчишки так и не признались. Потом они выросли и нашли меня в Одноклассниках. Я была рада.

После выпускного Курва вдруг заплакала и сказала: почему-то мне именно с тобой очень жаль расставаться. Мне было не жаль расставаться с ней, но жаль ее в тот момент было. Наверное, потому что из ее маленьких колючих глаз текли слезы.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 393