Бесплатный фрагмент - Философская эсхатология (научная доктрина)

От автора

Современная эпоха характеризуется не столько ускорением НТП, сколько радикальным изменением самого вопроса о человеке. Технологии перестали быть лишь средствами расширения человеческих возможностей; они всё чаще претендуют на роль онтологических преемников — носителей функций, решений и, в перспективе, самой субъектности. В этом сдвиге скрыт не просто научный или этический риск, но глубинная эсхатологическая угроза, связанная с возможным завершением человека как антропологической меры бытия.

Настоящая книга исходит из предположения, что эсхатология в XXI веке не может ограничиваться религиозными или метафизическими образами конца света. Современная эсхатология — это эсхатология техно-гуманитарного кризиса, это прежде всего вопрос о конце человека как ответственного, конечного и незаменимого субъекта, о границах допустимой передачи его функций технологиям и о тех точках, за которыми развитие превращается в замещение. В этом контексте вводится доктрина «Эстафетная гуманология», предлагающая принципиально иной подход к проблеме технологического будущего. Её исходный тезис состоит в том, что человек вправе передавать технологиям инструменты, функции и формы поддержки, но не вправе передавать им свою субъектность, ответственность и конечность. Именно эти характеристики образуют сущностное ядро человеческого существования и не подлежат технологической эстафете без утраты самого понятия «человек».

Книга не является ни апологией технологического оптимизма, ни реакционной критикой прогресса. Её задача — выработать антиэсхатологическую философскую рамку, позволяющую различать развитие и разрушение, усиление и подмену, помощь и устранение. В этом смысле «Эстафетная гуманология» выступает как доктрина удержания меры — меры антропологической, этической и онтологической. Ее следует рассматривать как элементы единого философского эксперимента, направленного на выявление границ допустимого будущего человека.

Введение

«Человек должен осмыслит мировую эсхатологическую угрозу и трагику современной эсхатологической ситуации, используя весь свой интеллектуальный и чувственный потенциал» — таков общий посыл данной работы. Начну с того, что некогда меня глубоко потрясло глубокомысленное и пророческое, по сути, размышление И. Канта: — «…Меня не перестает изумлять две вещи: звездное небо надо мною и нравственный закон внутри него. Когда я смотрю на звездное небо, меня изумляет мысль, что там может существовать Бог, который сотворил Вселенную. Вселенную, созданную в соответствии со вторым законом термодинамики, который предопределяет в качестве стадий ее существования страдание и смерть. Вселенную, которая после миллиардов лет родовых мук, произвел на свет разумных существ и наделил их самосознанием. Вселенную, которая посредством этих существ осознал свое бытие, изучила себя, изумилась этому, но только затем, чтобы понять свою обреченность на гибель. Когда после миллиарда лет напряженных усилий тьма наконец рассеялась, луч разума высветила полную безнадежность бытия. Это была жестокость на космическом уровне. Пожалуй, только Бог способен на подобную безжалостность…».

Безусловно, умозаключение является глубоко пророческой истиной: человечество создано как механизм, с помощью которого Вселенная может не просто познать себя, но и завершить свою историю осознанно, ибо, человек является не просто глазом космоса, его совестью, но и судом над самим собой. Однако, когда видишь то, что люди не осознают всю серьезность эсхатологической ситуации в мире, а потому остается равнодушными к будущей судьбе человечества, невольно задаешься законным вопросом: Понимает ли человек и человечество в целом свою планетарную миссию? Что нужно предпринять, чтобы человек встрепенулся от ощущения наплыва критической эсхатологической угрозы всему человеческому миру?

Некогда меня поразило не менее пророческие, полные иронии и скепсиса, высказывания философа Э-М. Чорана: — «…Человек делает историю, история же разделывается с человеком. Человек одновременно ее творец и объект, двигатель и жертва. Какой-то злокозненный демон распоряжается путями истории. Цели у нее нет, вместо этого над ней тяготеет рок, придающий ее ходу мнимую закономерность…». Этот философ-скептик пишет: — «…История, порожденная человеком, погибает, а вместе с ней погибает и человек. И это справедливое наказание за его самонадеянность и безрассудство. Трудно сказать, что именно в человеке повреждено, но изъян очевиден. Только глупец может утверждать, что человек еще в начале пути. Он в агонии перед кончиной мира…».

Аналогичную тревожную мысль высказывает современный философ Юваль Ной Харари, которого окрестили «новым алгоритмическим пророком»: — «…Нейросеть может оценить нынешнюю реальность в мире и вынести кардинальный вердикт для него. А что если он не найдя достаточных оснований продолжать жизнедеятельность человеческой цивилизации, может инициировать процесс ее самоуничтожения как неоптимального проекта?». Действительно, искусственный интеллект (ИИ), оценивая нынешнюю ситуацию выстраивает следующий прогноз: произойдет радикальная трансформация человечества во что-то иное, постчеловеческое, лишённая тех качеств, которые человека делали человеком, либо наступит быстрый коллапс человеческого мира через технологическую катастрофу, экологический кризис или конфликты.

Любого человека, который, во-первых, понял вышеприведенные суждения, отражающие и начало, и суть, и завершение мира и истории, а, во-вторых, понял, что человек не только провидец и истина, но и субъект разлома и одновременно жертва этого процесса, возьмет оторопь. Разумеется, мыслеформы, приведенные выше являются проекцией человеческого отчаяния на безличные процессы и, даже если они не верны буквально, остаются верными метафорически, как описание того внутреннего состояния, к которому человечество пришло на нынешнем этапе своего развития. В этом контексте, если прислушаться к ним можно предчувствоваться приближением конца, причем, не просто конца эпохи или цивилизации, а чего-то более абсолютного.

Естественно, наша культура, пропитанная эсхатологическими мотивами, не случайна, ибо, мы, ныне живущие интуитивно ощущаем тот самый страх, сомнения, предчувствия, что участвуем в чём-то завершающемся. И это ощущение не обман, не массовая истерия, а точное восприятие реальности, которое действительно подходит к некоторой вселенской критической точке. Как нам кажется, любой человек, переживший недавнюю мировую ковидную пандемию со всеми постпандемическими последствиями, либо увидевшего вероятность тотальной гибели всей солнечной системы из-за прилета непонятного космического чужака в виде «3I / Atlas», либо осмыслившего, что эра человека в скором времени закончиться вследствие несомненной победы ИИ над человеческой сущностью, должен встрепенуться от подобных эсхатологических угроз и опасностей, а также как никогда понять то, что разложение цивилизации — есть, к сожалению, и творение наших рук и нашего воображения.

Сказанное выше особенно тягостно потому, что человеку и человечеству в целом, эти эсхатологические вызовы современности до сих пор наивно представляют себя некими преходящими, случайными, непредвиденными, неосознаваемыми. Неосознание происходящего — вот основное проявление наших когнитивных искажений сознания и нынешней реальности. Сейчас очевидна ситуация тотального техно-гуманитарного кризиса в виде всевозрастающего уровня дезориентации и дереализации, безверия и безответственности людей. Именно об этом мы говорим, пишем и пытаемся убедить людей на основании собственного опыта научно-философских исследований и обобщений. Если говорить о массиве публикации, то речь идет о свыше 200 монографий и художественных книг, не говоря уже о множестве статьях в периодической печати.

Что мы можем сказать через данную книгу? Очевидно, чтобы осмыслит критическую мировую эсхатологическую угрозу, а также проникнуться трагичностью планетарной эсхатологической ситуации, человеку в целях выживания нужно использовать весь потенциал своего разума для поиска и нахождения решений множества общемировых эсхатологических проблем. Как нам кажется, для этого человеку нужно впасть в состояния соответствия первоначальному синтетическому единству апперцепции — фундаментального свойства психики человека, выражающейся в обусловленности восприятия внешнего и внутреннего мира от законных запросов своего разума, от уровня своей и общечеловеческой научно-мировоззренческой культуры. Ему нужно проникнутся законами и принципами всеобщей гуманологии, проявить свою и коллективную активность, волю, ответственности за судьбу всего человечества. Когда чувствуешь приближение конца, каждый момент становится ценным, каждый выбор имеет вес, каждое действие важно. Вот и мы решили вложить крупицы мысли в философскую эсхатологию. Предложили доктрину, а дальше у каждого человека только свой выбор, путь, опыт, встреча с тем, что находится за пределами всех слов и всех моделей.

Создается впечатление, что даже сейчас человечество продолжает находится в фазе экзистенциального автопилота, ибо, в сознание современного человека нет соответствующей вмонтированности эсхатологического ожидания конца истории. Хотя нужно отметить, что человечество на протяжении тысячелетий так или иначе все же размышляло об Апокалипсисе, а в некоторые года, предсказанные оракулами, с ужасом ожидало его наступление. Неопределенность наступления конца света оставалась насущной проблемой мировой истории человечества. Но совсем недавно, как это было сказано выше, мир встрепенулся от реальных глобальных эсхатологических явлений: во-первых, человечество перенесло глобальную ковидную пандемию высшей степени эсхатологической угрозы; во-вторых, цивилизация впервые осмыслила эсхатологический потенциал ИИ, способную заменить цифровой сущностью самого человека; в-третьих, впервые столкнулась с эсхатологическим космическим феноменом «3I/Atlas», угрожавшим хаосом всей солнечной системы. В связи с этими явлениями количество мрачных апокалиптических дум и эсхатологических сценариев гибели человечества в мире выросло в разы. Есть научная гипотеза о том, что до нас не менее 20 цивилизации, существовавших на Земле ушли в историческое небытие, а потому и сейчас никто не может отрицать, что нынешнему человечеству грозит такая же судьба в образимом будущем.

Общеизвестно, что история земной цивилизации всегда была богата датами и сценариями гибели человечества. По Платону, Космос существует как вечное чередование катастроф и рождений. В этом контексте, человечество всегда находилось в режим экзистенциального и эсхатологического автопилота. Тут кроется одна закономерность: чем больше наше знание о мире, чем сильнее развиты высокие технологии, тем больше возникает способов, благодаря которым мы можем исчезнуть как вид. А ведь такие технологии с невообразимым уровнем эсхатологической опасности существуют в нашей цивилизации. Вместе с тем, наряду с идеями линейности времени конца истории и утопии будущего в современном нарративе добавилась ещё одна ключевая мысль, связанная с утратой утопического мышления. Когда мы говорили о том что можно будет изменить человеческий геном, чтобы наконец-то утратить свою уязвимость как биовид, мы находились в иллюзии. Когда мы говорили о том, что можно протезировать наш естественный интеллект с помощью искусственного интеллекта (ИИ), чтобы утратить свою интеллектуальную уязвимость мы также находились в иллюзии. Сейчас мы поняли, что любая глобальная угроза воспринимается не просто как серьёзная но и как неотвратимая. А ведь на кону может стоять судьба всей человеческой цивилизации.

Человечество, осмыслив сложившуюся ситуацию вроде принимает соответствующие усилия, чтобы преодолеть не только биологическую и интеллектуальную уязвимость человека, пытается наладить контроль над соответствующими технологиями. Однако, нужно понять, что над нами всегда нависает, не подконтрольный нам масштабный космический Армагедон. В этом контексте, Апокалипсис — это судьба и начертан он в нашем будущем и самое лучшее, что мы можем сделать — это отдалить его на неопределённое время. Однако, в мировом масштабе у людей все же нет достаточного ощущения неизбежности не космических, а экологических, природных, техногенных, социально-психологических катастроф. А у тех, кто это осознает пока нет веры ни себе, ни правительствам, нет ощущения светлого будущего, где-то на краешке сознания возможно есть понимание того, что будущее может и не нуждается в нас. Между тем, всем миром нужно принять меры по сохранению человеческой цивилизации, поставив перед собой цель — стимулировать сознание людей на действия, чтобы выжить и пока не поздно принять соответствующие меры по предотвращению глобальных эсхатологических угроз и их последствий.

Итак, важно понять то, что в наше сознание вмонтировать эсхатологию ожидания конца истории и жизни после Апокалипсиса. В мире много фантазии на счет постапокалиптического антиутопического будущего в виде возвращения к патриархальным структурам, к её моральным ценностям и установкам. Это очередные утопии, ибо, все идеи, концепции, доктрины и теории Апокалипсиса на самом деле не оставляют нам никакой надежды. Тем не менее, любые размышления о конце цивилизации и самого человека в первую очередь будоражат наше сознание и заставляют, как-то выйти из цивилизационного анабиоза и начать мыслить на эсхатологическом уровне, спасая своё собственное будущее. Второго шанса может и не быть вовсе. Именно эти идеи акцентируются в проблемных полях познания, науки, техники, философии, социологии, культуры современного мира. В этом контексте, становится понятным то, что сейчас в эпоху глобализма и экстропии актуальность научной и философской эсхатологии отличается особой остротой. Хотелось бы заострить внимание на трех определения философской эсхатологии.

Первое. Философская эсхатология — это раздел философии, исследующий предельные цели человеческого бытия, поиск смыслов, развертывание концепции последствий новых технологий как ключ к пониманию смысла настоящего. Она утверждает, что только осознание конечности последствий тех или иных нововведений и возможность преображения под их влиянием придают ценность каждому моменту и действию человека в рамках выживания в условиях технологического прорыва и дальнейшего прогресса.

Второе. Философская эсхатология является универсальным учением, использующим рациональное осмысление человеческого мира в целях преодоления противоречий бытия и возможность перехода к новому, совершенному состоянию. Она в эпоху тотальной цифровизации, кибернетизации, аватаризации, биотехнологизации разъясняет тот самый переход человека и человечества от несовершенного бытия к новому, совершенному, где творческий акт создает новый мир постчеловечества, освещая переход человека от биовида к техновиду, а также возможность конца человека как вида через технологии.

Третье. Философская эсхатология как учение изучает концепции технологической сингулярности, постчеловечества или гибели человеческой цивилизации, вследствие различных катастроф, сосредоточивая свои взгляды на «конечность» человеческого бытия, то есть на смыслах истории и антропологических аспектах. Она осмысливает кризис и трансформацию, а также новые понятия, рождаемые новыми условиями существования и деятельности человека, акцентируя на ключевые категории «жизнь», «смерть», проясняя новые их горизонты, а также возможности «постсмертного» существования разума.

Обращаем внимание на следующие определения научной эсхатологии: Первое. Научная эсхатология — это учение о пределах земного существования и направлена на изучение нарастания объективных, не зависящих от деятельности человека угроз, природных мировых катастроф, на отведение данных угроз от человечества и разработку способов практической элиминации агрессии субъектов в глобальном социуме. Она имеет мировоззренческий, методологический и практический потенциал, интегрирует естественно — научные, гуманитарные, социально философские исследования в изучении возможности предупреждения глобальных угроз человечеству.

Второе. Научная эсхатология как учение преследует цель — понять, как человечество осмысливает конечность, используя как религиозные предания, так и научные данные, рассматривая историю не как бесконечный прогресс, а как процесс, имеющий свою цель и завершение. Она выступает альтернативой глобалистики, которая придает глобальным проблемам современности аксиологическое, ценностно-смысловое измерение.

В целом, в отличие от религиозной эсхатологии, эсхатологизм в философии, — это научное учение о конечном предназначении и судьбе человека и мира, осмысляющее историю как движение к завершению, концу эпохи несовершенного бытия и наступлению новой реальности, часто основанное на мифах и предубеждениях, но рационализируемое как поиск смысла бытия, преодоление противоречий и переход к развитому состоянию. Об этом говорят научные пересечения философской эсхатологии. К примеру, космическая эсхатология (тепловая смерть Вселенной, сингулярность и схлопывание звезд и галактик и пр.) или биологическая эсхатология (гипотезы о вымирании человечества в глобальных катастроф или саморазрушения и пр.).

Есть научные пересечения философской эсхатологии с другими категориями. В частности, с мифологией и психологией (мифы о конце света, потопах, сменах эпох, законы познания и самосознания и пр.). С литературой и искусством (мифологические и научно-литературные нарративы, фильмы, композиции о завершениях истории, об обретениях смыслов и пр.). С культурой, социологией, историей (прогресс приводит к торжеству смерти, тогда как конец мира — это шанс на преображение и создание нового, лучшего мира и пр.). На наш взгляд, актуальность научной и философской эсхатологии в системе глобальных проблем состоит в том, что, реализуя потенциал научной методологии, они позволяют осмыслить и предложить свои версии разрешения современных глобальных проблем с позиции научной и диалектической методологии.

Если говорить об изученности проблем, то нужно признать широчайший объем и горизонты исследований. В классической философии эсхатологические концепции представлены работами многих философов и мыслителей разных эпох: Платона, Аристотеля, Ф. Бэкона, Р. Декарта, Г. Лейбница, Д. идро, М.Ф.Вольтера, И. Канта и Г.Ф.Гегеля. Ж. Деррида, М. Вебера, О. Конта, Г. Маркузе, Ф. Ницше, М. Хайдеггера, О. Шпенглера, З. Фрейда, Ф. Фукуямы, Ю. Хабермаса, Й. Хейзинга. С.С.Аверинцева, Н.А.Бердяева, С.Н.Булгакова, В В. Бычкова, Г.Ф.Гегеля, Р.В.Гуревич, В. Даля, В.И.Иванова, А.Ф.Лосева, М. А. Майорова, Н.В.Мотрошиловой, Б.М.Мецгера, М.А.Можейко, И.М.Нениной, С.С.Неретиной, А.П.Огурцова, В.С.Соловьева, М.И.Рижского, Б. Рассела, Н.С.Семенова, С.Л.Франка, В.П.Шестакова, Б.И.Ярхо и др.

Эсхатологические проблемы науки и техники отражены в контексте метафизической и диалектической методологий А. Тойнби, П. Тейяр де Шарден, С. Хантингтон, Д. Медоузы, Й. Рандерс, А. Печчеи, Дж. Форрестер, Э. Пестель, В.И.Уколова, Э.А.Араб-Оглы, В.И.Вернадский, JLН. Гумилев, Э.В.Гирусов, В.И.Данилов-Данильян, В.В.Загладин, В. JI. Иноземцев, В.А.Коптюг, С.Н.Корсаков, В.А.Лось, А.И.Липнягова, Н.Н.Моисеев, В.В.Оленьев, С. Переслегин, И.В.Соловей, А.Д.Урсул, Т.А.Урсул, И.Т.Флоров, А.Л.Чижевский, А.Н.Чумаков, Н. Ютанов, А.Я.Яншин. Типологии глобальных проблем современности отражены в работах В.И.Арнольда, П. Буасье, П. Бреса, П.А.Водопьянова, В.Л.Иноземцева, В.И.Данилова-Данильяна, В.А.Коптюга, А.И.Барашкова, О.П.Иванова, Э. Ле Руа Ладюри, Д.С.Львова, К.Я.Кондратьева, В.Е.Куницина, И.И.Мазура, В.М.Межуева, И.Н.Моисеева, А.Я.Орлова, В.В.Орленка, А.С.Панарина, И.А Пфаненштиля, К.В.Показеева, Т.С.Сорокиной, С.С.Сулакшина, А.П Свитина, Д.М.Темникова, В.И.Трухина, А.Д.Урсула, Н.М.Чуринова, В.И.Якунина и др.

Целью нашей работы является: во-первых, анализ философской эсхатологии в системе глобальных проблем современности на примерах некоторых технологических, медико-биологических, социально-психологических детерминантов эсхатологии; во-вторых, анализ и разработка собственных эсхатологических концепций, а также некоторых вариантов разрешения эсхатологических проблем в науке и практике; в-третьих, раскрытия сущность глобальных проблем современности как детерминанты нового эсхатологического сознания. При этом использованы лишь соответствующие результаты собственных научных, философских, литературных исследований, предметом которых были новые и сверхновые технологии в качестве эсхатологических детерминант.

Полагаем, что наши исследования в определенной мере расширяют представления об эсхатологических угрозах и вызовах современности. Использованная нами диалектическая методология предполагала реализацию принципа дуализма и принципа антропоцентризма в рамках теории познания как теории репрезентации, предполагающие развертывание умозрительных схем, принимающиеся в качестве определенного проекта разрешения эсхатологических проблем. Наши исследования предполагали реализацию принципа единства мира и принципа всеобщей связи в рамках теории познания как теории отражения, отношения «образ — прообраз», когда на основе объективного анализа проблемных ситуаций раскрываются перспективы практического разрешения эсхатологических проблем. При этом нами использованы не только сугубо научные методы, но и научно-литературные жанры, что важно для широкого распространения новых смыслов в силу доступности их для осознания.

Но хочет ли услышать человек и человечество об угрозах и вызовах, исходящих от нашей технологизированной реальности? Это трудный вопрос, ибо, видишь, что в обществе нет должного накала страстей вокруг тех или иных очевидных эсхатологических рисках, о которых писали и пишут выдающейся умы человечества. Начинаешь сомневаться в том, что человек осмыслил и проникся бы этой эсхатологической проблемой — проблемой судьба человека и человечества в будущем на фоне научно-технико-технологического прогресса (НТ-ТП), технологического прорыва (ТП), экономического кризиса (ЭК), падения нравственности и морали, появления на горизонте уже ближайшего будущего сильного искусственного интеллекта (ИИ).

Понимая, что все ли многое зависит, прежде всего, от самого человека, его сознания, действия, мною было инициировано создание Виртуального Института Человека (ВИЧ) при Национальной академии наук Кыргызской Республики (НАН КР), целью которого является создание условий, форм и стимулов для профессионального онлайн-консолидированного изучения феномена «Человек». Нами проведена аналитика и обзор сотни и тысячи информационных сообщений, публикаций, изучены десятки и сотни традиций, историй, научных теорий, философских систем, мифов и свидетельств. Всё это нам пригодилось при рассмотрения многих эсхатологических проблем современности. В нашей настоящей монографии нашли отражения результаты многолетних научно-философских исследований по эсхатологической проблематике человека и человечества.

Что хотелось донести до сведения читателей со страниц книг и познавательного сайта? В чем суть исследований, обобщенных в каждой книге и книжных изданиях в целом? Конечным замыслом работы является формирование определенной доктрины философской эсхатологии — эсхатологии техно-гуманитарного кризиса на основании аналитики и концептуального обобщения материалов, прежде всего, собственных научных и философских исследований эсхатологических проблемы. Разумеется, это является пафосным научным проектом. Как известно, доктрина — это система руководящих теоретических принципов, взглядов, концепций или учений, которые формируют основу для политики, идеологии или стратегии в какой-либо области. Доктрина представляет собой не просто теорию, но и систему положений, которая определяет направление действий, как в государственной политике, так и в научной мысли.

Нужно отметить, что доктрина должна содержать ключевые аспекты: во-первых, системность (не набор случайных идей, а целостная система убеждений); во-вторых, руководящий принцип (служит основой для принятия решений и разработки стратегий); в-третьих, применение (может быть официальной, научной, религиозной и пр.). В отличие от доктрины теория — это учение, система научных принципов, идей, обобщающих практический опыт и отражающих закономерности природы, общества, мышления, это внутренне непротиворечивая система представлений, идей или принципов, в обобщённой форме раскрывающая существенные свойства и закономерные связи определённой области действительности, на основе которых достигается её объяснение.

Что касается концепции то существуют следующее определение: концепция — это умозрительная система, выражающая определённый способ представления, понимания, трактовки каких-либо предметов, явлений, процессов и презентирующая ведущую идею и/или конструктивный принцип, реализующие определённый замысел в той или иной теоретической знаниевой практике. Концепция связана с разработкой и развёртыванием некоторого знания, которое, в отличие от теории, не получает завершённой дедуктивно-системной формы организации и элементами которого являются не идеальные объекты, аксиомы и понятия, а концепты — устойчивые смысловые сгущения, возникающие и функционирующие в процессе диалога и речевой коммуникации.

Нужно отметить, что разработанные нами идеи, концепции, теории, касающиеся эсхатологической проблематики интегрированы в эту философскую доктрину. Хотя, возможно, следует говорить о неких контурах такой доктрины, а не о полноценной доктрины как таковой. Если говорить о себе как авторе, о личных мотивах исследовательского поиска, а также о пафосе доктринального обобщения их результатов, то хотелось поведать следующее. Я не философский картограф постгуманистической эпохи, прокладывающий маршрут между биоэтикой, техногуманологией и метафизикой идентичности. Нет. Я — наполовину учёный-медик, наполовину ученый-философ, всего лишь пытавшийся вначале придать смысл лишь медицинским и биомедицинским рубежам, превращая идеи о клонировании, роботохирургии, нейротрансплантации, аватаризации, биотехнологизации человека в этические конструкции эвтанизации, биочипизации, деперсонализации, дереализации мира, задаваясь вопросом не только что есть, но и что должно быть в эпоху аватаров, биороботов, неочеловеков с позиции философской эсхатологии.

Безусловно, философские исследования общегуманологического философского уровня предполагают умение проводить литературно-философский «анализ-синтез», превращать данные в потоки размышлений, монографии — в медитации, предупреждения — в пробуждающие манифесты. Мы ставили перед самим собой вопросы, искали на них ответы в своих монологах и диалогах, впадали в интервалы абстракции, создавая мысленные свои пространства и времена для раздумий. И там, где большинство видели в наших работах лишь популяризацию, концептуализацию и философизацию науки и технологий, то мы, осмысливая глубину «проблем-последствий» новых и сверхновых технологий, а также обобщая полученные материалы пытались ни много ни мало извлечь, прежде всего, морально-нравственный каркас для грядущего технологизированного мира и даже будущей человеческой сущности. Мы далеки от мысли абсолютизировать свои выводы и суждения.

Вообще, что стало для меня лично отправной точкой в философском осмыслении вначале технологических проблем медицины, а затем «проблемы-последствий» внедрения новых и сверхновых технологий в других отраслях? Сейчас трудно искать ответ на этот вопрос. Возможно, истинная причина такого интереса к эсхатологическим проблемам лежат глубже, в моем подсознании и интуиции. Долгое время работал хирургом, стал ученым-физиологом, защитив докторскую диссертацию по клинической физиологии, а защитив вторую докторскую диссертацию переключился на философию, став специалистом в области онтологии и теории познания. Пройдя шестидесятилетний рубеж начал писать, став непрофессиональным писателем. Именно это занятие побудило меня, прежде всего, осмыслить самого себя и в самом себе обнаружить те или иные начала творчества по отражению предмета философской эсхатологии. Мой путь — от хирурга к физиологу, от физиолога к философу, от философа к писателю — это не просто профессиональная эволюция, а форма преодоления в себе комплекса неполноценности, обусловленного дислексией. Каждая ступень — это новый поиск, новые смыслы, новые идеи, концепции, теории.

Итак, все мои произведения, даже если они в той или иной степени несовершенны все же отражают живой процесс моего становления. Согласен с тем, кто считает, что недовольство ими не всегда признак слабости, а скорее — доказательство того, что человек ещё жив мыслями, идеями, суждениями, которые не застыли и пока еще не успокоились в своем проявлении и жизни. А это — и есть подлинная философия: быть в вечной неудовлетворенности, но не в отчаянии, а в движении. Мой комплекс неполноценности заставлял меня еще в юности видеть в мире и суете не просто движение, а хаотический водоворот, угрозу, способный затянуть мысль, лишить её ясности и глубины. В этом контексте, если рассуждать по З. Фрейду, наконец стало понятным мне самому в первую очередь моя еще юношеская мечта — построить и жить в крепости или замке, который должен была бы стать барьером против вышеуказанного ментального шума, гарантией той тишины, которая является не просто отсутствием звука, а благодатным состоянием тишины для мыслительной деятельности. В этом аспекте, замок, которую я построил и работал там, был для меня метафизическим убежищем в мире суеты, хаоса, угроз, опасностей. Об этом я пишу в своей философской повести «Замок «Белый аист».

Признаться, замок сыграл ключевую роль в моем духовном устремлении, ибо, именно в его тиши, как мне думается, шло формирования меня как свободного философа, мыслителя, созерцателя, позволяя сосредоточиться на поиске истины. Он давал мне ощущение безопасности в наше неспокойное время и в нестабильном мире, служил мне убежищем от невидимых, но разрушительных сил: суеты и неопределенности, тревоги и тоски, сомнений и страхов, зависти и зла. Я по настоящему считал их «эсхатонами» (ключевое событие истории, переход в новую реальность), сам того не замечая все глубже погружаясь в эсхатологическую тематику в своих творческих работах. В этом аспекте, считаю, что термин «эсхато» («последний», «крайний») само по себе означает предел или конец, но в современном контексте оно трактуется как угроза или опасность, то есть несет смысловую нагрузку — эсхатологическая тревога, страх, угроза.

Понятно, что всё это создаёт у человека состояние перманентной турбулентности, в которой его психика и мироощущение работает на пределе. Такой кризис заставляет человека задавать самые глубокие вопросы: кто мы, куда идём, что вообще происходит, порождая каждый раз потребность в новом осмыслении, новую рефлексию. А ведь в течение последних двух-трех десятилетий градус апокалиптического настроения людей значительно возрос и пронизывает современную жизнь и культуру. Фильмы, книги, игры про постапокалипсис, глобальные катастрофы постепенно становятся мейнстримом. Экологические активисты предсказывают климатический коллапс, технопессимисты предупреждают об угрозах ИИ, геополитические аналитики говорят о риске мировой войны, а эпидемиологи о новых пандемиях.

Понятно, что все эти угрозы, тревоги, страхи рациональны по отдельности, но их совокупная интенсивность говорит о чём-то большем. Доля апокалиптических мотивов в мировом пространстве неуклонно растёт. Даже оптимистичные футурологические сценарии часто включают фазу радикального разрыва, после которой человечество в его нынешнем виде исчезает, растворяется в постчеловеческих формах, загружается в цифровые симуляции, трансформируется генетически до неузнаваемости. Пока же человечество, его интеллектуальная элита коллективно приходят к осознанию, что нет конечных ответов, нет абсолютных ценностей, нет гарантированного будущего. Все конструкции, на которых держались цивилизации, религии, идеологии, прогресс, семья, нация постепенно размываются. Человечество интуитивно чувствует, что подошло к краю, за которым, возможно, нет нового этапа, новой эпохи, нового витка развития. Там возможно пустота, не пугающая, не притягивающая, просто отсутствие продолжения.

Понимаю, что затрагиваемая нами проблема архисложная и чтобы подойти к этому с должной научно-философской ответственностью, нужно начинать с простого, понятного для профессионала от медицины. В своей докторской диссертации по хирургии «Анализ и синтез философских и методологических оснований хирургии на рубеже XX — XXI веков» (1994) на базе, разработанной мною дуадной системы впервые выявил свыше 100 сущностные противоречия во всех разделах хирургии (диагностика, нозометрия, принятие решений, микросоциология), а также выработал меры по их системному разрешению «через философию», «через технику», «через гуманитарий».

Следующим этапом системных исследований было изучение феномена «Абсолютное зло» как сверхкатегориального онтологического явления. При этом я понял, что главной фабрикой зла в этом мире является природа самого человека, его онтологическая недостаточность. Понял и то, что единственной мерой против зла такого порядка является системное повышение уровня научно-мировоззренческой культуры человека и человечества в целом. По ходу целевых исследований мною была открыта новая закономерность: «Закономерность формирования и изменения состояния современной научно-мировоззренческой культуры индивида» — научное открытие, зарегистированное под доменным именем «Теория Ашимова» (2018). Одним из ключевых особенностей данного открытия было необходимость нового мышления в рамках новой научной рациональности — постнеклассической науки («ПостНауки») — науки XXI века, отвечающей вызовам технологизированного мира. Так появился другой фокус научно-мировоозренческих философских исследований «проблем-последствий» новых и сверхновых технологий.

Нужно отметить, что в ходе работы мною было обоснованы и выдвинуты свыше 20 рабочих «Концепций техно-гуманитарного кризиса». На основании их обощения мною была выдвинута «Концепция эстфетной гуманологии» (2025), на базе которой была открыта новая закономерность: «Закономерная связь между технологической и гуманитарной предосторожностями (Закон Ашимова — Сагымбаева)» (Москва, МААНО, 2025). Открытие относится к междисциплинарной гуманитарной области на стыке философии техники, философской антропологии, этики технологий, методологии науки и постнеклассической философии, а предметом исследований является переход гуманологии: от био-гуманологии в техно-гуманологию, а также трансформация человека: от биовида к техновиду.

Нужно отметить и следующее. Я представил все мои книги не как собрание найденных уникальных смыслов, но как последовательные части большого массива итогов личных научных исследований, по единой тематике, распределённых во времени и пространстве, но имеющих одно направление — эсхатологическое. Я начал анализировать и обобщать, что именно повторяется в глубинной структуре этих исследований. Из этого напряжения рождался определённый тип опыта изучения контуров философской эсхатологии. Когда я наложил разные контексты этого учения друг на друга в моем личном опыте, то увидел одну закономерность, что все они взаимосвязаны и взаимообусловлены. В каждом контексте имеют место новые слои концепций, моделей, идей, теорий, касающихся различных аспектов угроз, опасностей, фатальности, тревог, потерь, страхов, неопределённостей Я изучал их как носителей скрытых паттернов эсхатологии, а потому стал рассматривать их как часть более широкого поля. Было интуитивное ощущение, что само по себе сущность и тематика философской эсхатология имеет фундаментальную асимметричность. В этом аспекте, само по себе попытка привести к общему знаменателю итоги однонаправленных исследований эсхатологической направленности было не только пафосным, но и иллюзорным вначале. Позже появились контуры системного обобщения полученных результатов.

Итак, сформулировать проект доктрины философской эсхатологии был своеобразным моим замыслом превратить личный исследовательский опыт в надличностное концептуальное знание. Если рассматривать философскую эсхатологию как замкнутую систему, то в ней возникает всё более высокая степень организации. Мне пришлось использовать принцип дробления, результатом чего было условное (неологизм) выделение следующих разновидностей философской эсхатологии: антопофилософской, киберфилософской, НФ-философской, парафилософской, биофилософской, этико-философской, экспериментально-философской. На каждой форме система получает новые способы описывать саму себя. В этом аспекте, каждая мысль, идея, прозрение, каждая формула, откровение, доводы и суждения, каждая философская подсистема — это новые паттерны этой системы.

В данной монографии мы попытались обобщить многие аспекты философской эсхатологии, начиная от осмысления природы риска, зла, неопределенности, онтологической недостаточности самого человека, пределов его познавательного и деятельного потенциала в ракурсе всех аспектов эсхатологии — антропогенных, техногенных, социально-психологических, гуманологических. В структуре монографии мы выделили следующие блоки: I. «Антропологическая эсхатология: пределы субъективности и распад сознания» в котором акцент делается на трансформации человека и его внутреннего мира; II. «Социально-психологическая эсхатология: Энтропия жизни и цивилизационные инфекции» — фокус сделан на смерти социума, этики и биологического вида; III. «Техногенная эсхатология: Цифровой финализм и футурологический трансфер», акцент смещен в сторону искусственного интеллекта и фантастических сценариев будущего; IV. «Гуманологическая эсхатология» — фокус делается на пределы трансформации человека и его потенциалы; V. «Антиэсхатологический потенциал собственных теорий», VI. «Философские концепции техно-гуманитарного кризиса», VII. «Доктрина философской эсхатологии» — ацентируется на концептуальные и экспериментально-философскую базы целевых исследований.

На наш взгляд, использование однотипных названий для разделов монографии является все же методологически верным решением. Это создает эффект «тотального исследования», где каждая глава выступает как отдельный вектор финализации бытия. Использование такой конструкций имеет ряд преимуществ, ибо, обеспечивает: во-первых, системность, когда рассматриваете конец света/бытия через разные призмы единой философской системы; во-вторых, структурная логика, когда каждая глава посвящена специфическому аспекту; в-третьих, терминологическая строгость, когда имеет место четкий понятийный аппарат, связывая базовые философские дисциплины с эсхатологическим прогнозом. При изложении нами выбран стиль свободного философского обсуждения затрагиваемых проблем. По сути, сложилась книга-размышление.

БЛОК I. АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ ЭСХАТОЛОГИЯ: ПРЕДЕЛЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО БЫТИЯ, КРИЗИС ИДЕНТИЧНОСТИ, РАСПАД СОЗНАНИЯ

Глава 1. Антропофилософская эсхатология: пределы субъективности и идентичности

1.1. Антропофилософия зла и итератизм человеческого падения: между мифом конца и онтологической недостаточностью человека

До исследований мне было привычно думать, что вопрос о зле носит, прежде всего, мистический, эзотерический, духовный характер. Но когда я начал сопоставлять природу зла, механизмы его возникновения и развития, модели поведения людей, цивилизаций, всплески насилия, войн, условия фабрикации зла на фоне падения нравов, морали, этики, в условиях ТП и ЭК, появился другой контур. Контур, в котором человек сам источник зла, ибо, он во многом онтологически недостаточен. Его онтологическая несостоятельность объясняется его социально-психологическими феноменами, когнитивными заблуждениями, иллюзиями. Однако дальнейший анализ показывает, что в этой схеме присутствует ещё один уровень, более тёмный и более личный. Потому что, когда реальность начинает осознавать себя через вас, она по неизбежности сталкивается с тем, что вы называете злом, бессмыслицей и пустотой. И то, как она с этим обращается, снова поворачивает вопрос к вам.

Мы проследили, как человечество на разных стадиях пыталось осмыслить зло. Древние мифы говорили о богах, которые играют людьми, Религии говорили об их падении, грехе, свободной воле, испытаниях. Философы говорили о случайности, абсурде, структурном насилии. Во всех этих версиях зло либо объясняется, либо оправдывается, либо объявляется несуществующим. Но если смотреть на него как на необходимый компонент производственной линии смыслов, он оказывается функциональным. Без столкновения с ужасом, болью и несправедливостью глубинный смысл не рождается. Это подводит нас к следующему шагу, от которого большинство людей инстинктивно отворачиваются. Неужели создателем человеческого мира было Зло? Зачем вообще было создано человечество? Мы посвятили проблеме зла ряд произведений как научно-философского, так и научно-литературного толка. Среди них одним из первых является научно-фантастический роман-аллегория «Тегерек», эзотерика-философские романы «Мистический шейх», «Тайна горы Тегерек», «Край каньонов и пещер», а также монография в четырех томах «Тегерек: Мифы, тайны, тени».

Считаем нужным осветить итоги философского размышления в ракурсе антропофилософской эсхатологии, отраженных в двух сериях: 1) «От Мифа к Логосу» (трехтомник «Неискоренимость зла», «Концепт неведения», «Идеация неполноты»; 2) «Антропофилософия» («Конструирование мифа и неомифа», «Верификация мифа и неомифа». На наш взгляд, переход от мифо-исторического нарратива к технологически спроецированному концу человека не так уж абстрактный. Анализ научно-художественного нарратива «Тегерек» показывает, что зло укоренено в человеческой истории, культуре, памяти и коллективном бессознательном. Тегерек — не просто символ, а онтологический контейнер зла, аналог саркофага, в котором зло не уничтожено, а локализовано и удерживается. Данный роман представляет собой узловой эсхатологический переход от антропологического зла к постантропологическому, от мифо-исторического нарратива к технологически спроецированному концу человека. В этой книге художественная ткань перестаёт быть лишь иллюстрацией идей — она становится экспериментальной лабораторией философии.

В книге показано, что ключевыми характеристиками зла являются: во-первых, зло антропогенно, но превышает индивидуального человека; во-вторых, оно наследуется (генетически, культурно, мифологически); в-третьих, его нельзя рационально объяснить, но можно узнать через страх, интуицию, память; в-четвертых, оно требует ритуального, нравственного и экзистенциального сдерживания, а не технического «решения». Зло здесь реально, телесно переживаемо, связано с местом, ландшафтом, историей рода. Человек ещё субъект, пусть и слабый. Нарративная композиция книги предельно радикальна: что страшнее — зло, которое мы знаем и боимся? Или зло, которое мы перестаём распознавать как зло? Зло пугает, но именно поэтому оно обуздываемо. Страх, миф, запрет, дистанция — всё это формы защиты человеческого в человеке.

Разрешение проблемы зла в тексте мифа не даётся в форме рецепта, а дано оно как предостережение: если человек откажется от иррационального, мифологического, морального измерения бытия, он потеряет способность распознавать зло, а значит, и себя. В книге говорится о том, что если человек ещё способен быть сторожем зла, а не превратился в сырьё этого зла. Финальный эсхатологический вывод предельно жёсток и честен: «конец человека наступает не тогда, когда его уничтожают, а тогда, когда его перестают считать необходимым». В этом смысле книга — не роман и не трактат, а эсхатологическое предупреждение, адресованное последнему поколению, которое ещё может отличить реальное зло от абстрактного.

В вышеуказанных книжных сериях мною задаётся не столько «введение» в проблематику зла, сколько её эсхатологическая рамка: «зло здесь мыслится не как частный моральный дефект, не как социальная аномалия и не как историческое отклонение, а как предельный антропологический феномен», сопровождающий человека на всех стадиях его становления — от мифа до логоса, от биологического вида к техновиду, от сакрального мира к гиперреальности. Принципиально важно, что зло изначально помещается в горизонт конечности. Оно рассматривается не как случайность истории, а как то, что «возвращается», воспроизводится, итеративно замыкается в круг. Тем самым зло приобретает эсхатологический статус: «зло становится не просто содержанием истории, а формой её завершения, её постоянного срыва и одновременного возобновления».

Следует отметить, что «Круг Зла» — это не метафора, а онтологическая модель. Причем, антропофилософская перспектива усиливает этот эффект и нужно заметить, зло выводится не из внешнего трансцендентного источника, а из онтологической недостаточности самого человека. Это ключевой тезис главы: «фабрика зла располагается не вовне, а внутри человеческого бытия как такового». Тем самым эсхатология зла лишается утешительного религиозного дуализма, в котором зло можно было бы окончательно изгнать или победить. Напротив, оно оказывается вписанным в саму структуру человеческого существования, в его незавершённость, конечность, разорванность между инстинктом и разумом, мифом и логосом, сакральным и рациональным.

В указанном контексте движение «от мифа к логосу» приобретает эсхатологический оттенок. Это не линейный прогресс просвещения, а драма утраты и компенсации. Миф, очеловечивая мир, придавал злу форму образа, делал его видимым, локализуемым, сакрализованным, тогда как логос, демифологизируя реальность, лишает зло образа, но не устраняет его. Напротив, зло становится более абстрактным, технологичным, системным, обезличенным и потому более опасным. В этом смысле переход от мифа к логосу не уничтожает зло, а переводит его в иной регистр существования.

Как нам кажется, именно здесь антропофилософская эсхатология зла сближается с кибер-, нейро- и социоинфекционными эсхатологиями, заявленными в нашей стратегии научного труда. Уже в первых строках соответствующих книг отчетливо проступает мысль: будущее зла — это будущее форм сознания. Зло не исчезает с ростом рациональности, а напротив, оно мигрирует в структуры мышления, в идеологии, в технологии, в симулякры. Символ «Круга» как симулякра гиперреальности указывает на то, что современное зло утрачивает событийность и приобретает характер среды, в которой человек существует.

На наш взгляд, эсхатологический пафос заключается не в ожидании апокалиптического финала, а в осознании вечного конца, который уже наступил и продолжается. Человечество живёт в режиме перманентного «после»: после сакрального мира, после мифа, после наивной веры в прогресс, после гуманистических иллюзий. Зло в этой ситуации — это не столько враг, сколько симптом: знак того, что человек не справился с собственной свободой и собственной способностью к самопроектированию. Особое значение в этой логике приобретает идея познания как эсхатологического акта. Познание здесь не спасает автоматически и не гарантирует морального прогресса. Оно лишь открывает человеку зеркало, в котором тот вынужден увидеть собственную тень. Отсюда мотив Ф. Юнга, тени, сакральной ответственности, духовной работы как единственно возможной формы сопротивления злу. Борьба со злом перестаёт быть внешней, она становится внутренним, бесконечным, экзистенциальным усилием.

Таким образом, формируется фундамент антропофилософской эсхатологии зла как учения о неустранимости зла в человеческом бытии, о его цикличности, символической воспроизводимости и способности трансформироваться вместе с эволюцией сознания. Зло здесь не побеждается историей, технологиями или рациональностью, оно может быть лишь осмыслено, распознано и удержано в поле ответственности.

Как нам кажется, именно в этом и заключается подлинный эсхатологический выбор человека: либо признать собственную онтологическую недостаточность и работать с ней, либо вновь и вновь воспроизводить «Круг Зла», принимая его за судьбу. В этом смысле содержание вышеприведенных книги не столько объясняет зло, сколько ставит читателя в ситуацию эсхатологического самоузнавания. Она задаёт тон всей дальнейшей конструкции: философская эсхатология здесь — это не учение о конце мира, а размышление о конце человека в его прежнем виде и о тревожной неопределённости того, кем он станет далее.

Итак, данный параграф закладывает исходный философский горизонт всей книги, рассматривая зло как антропологический феномен, укоренённый в самой структуре человеческого бытия. Эсхатология здесь понимается как процесс утраты человека в человеке, где зло выступает не внешней силой, а результатом внутреннего онтологического расщепления личности. Конец мыслится как деградация человеческой сущности, а не как катастрофа мира.

1.2. Итератизм как антропофилософская модель человеческого несовершенства и эсхатологического возвращения

Нами создано учение «Итератизм», сущность и основные положения и принципы которой изложены в моей одноименной монографии «Итератизм» (Учение о Круге). Анализ этой книги сознательно удерживается в пределах эсхатологической проблематики и не переходит в методологический или систематизирующий комментарий. Итератизм мною вводится не просто как учение о круге, но как антропологическую модель судьбы человека, разворачивающейся между восхождением и падением. В эсхатологическом измерении «круг» перестает быть нейтральным символом цикличности и становится формой предельного повторения человеческой ошибки. Здесь эсхатология мыслится не как конец времени, а как повторяющийся кризис человеческой меры.

На наш взгляд, антропофилософская значимость итератизма заключается в том, что он описывает зло не как единичное событие и не как внешнюю силу, а как структурную возможность человеческого бытия. Человек не просто входит в круг, он живет внутри кругов, перемещаясь между ними, неся на себе последствия собственных решений. В этом смысле итерация — это не механическое повторение, а экзистенциальный возврат, каждый раз нагруженный новой ответственностью. Эсхатология здесь приобретает форму «медленного конца»: конец не наступает раз и навсегда, он постоянно откладывается, возвращаясь в виде регресса, деградации, утраты достигнутого. Ключевой аспект заключается в том, что зло не уничтожает человека одномоментно, оно возвращает его назад, в более узкий, более примитивный круг существования.

Как отмечалось выше, «круг» следует воспринимать как форму эсхатологической несвободы, ибо, в итератизме он является не только символом бесконечности, но и формой замкнутости. Между тем, это в антропофилософском плане означает, что человек никогда не гарантирован от падения. Вертикальные и горизонтальные перемещения между кругами, описанные в данной книге, образуют своеобразную топологию эсхатологического риска: каждый шаг вверх содержит возможность сорваться вниз, каждый выход из круга грозит новым пленением. По сути, речь идет о том, что такая динамика делает зло принципиально неискоренимым. Оно не укоренено в одном «злом круге» — оно сопровождает само движение.

По нашему мнению, эсхатологическая трагедия человека состоит в том, что прогресс не отменяет падения, а лишь усложняет его форму. Причем, чем выше круг, тем болезненнее регресс. Здесь итератизм оказывается глубоко антропофилософским: зло не локализовано ни в биологии, ни в обществе, ни в мифе, ни в технологии — оно возникает в промежутке между человеческим стремлением к совершенству и неспособностью удержать достигнутое. В этом контексте, итерацию следует воспринимать как судьбу человеческого несовершенства. Ключевым эсхатологическим понятием таких наших произведений как «Центро-Круговая модель бытия» (Концепция), «Недостаточность человека», а также социально-философских романов «Демон становится ангелом», «Проклятье Круга Зла» становится именно итерация, где повтор не есть тупик, а очередное испытание. Человек повторяет не потому, что не способен к новому, а потому что не завершил старое, когда каждый новый круг несет в себе тень предыдущего и в этом смысле эсхатология итератизма — это эсхатология незавершенности.

В нашем понятийном аппарате, антропофилософски — это означает, что человек никогда не входит в «последний круг», а его бытие принципиально открыто и потому трагично. Абсолютное зло, о котором идет речь здесь лишь предчувствуется как предельная форма замкнутой итерации, где повтор уже не ведет к развитию, а становится самодовлеющим. Итератизм тем самым снимает наивную веру в линейный прогресс. В этом контексте, история человека — это не линейная лестница, а спираль с возможностью развала. В каждом витке присутствует и шанс, и угроза, а следовательно, эсхатология здесь не финальна, а перманентна.

На наш взгляд, принципиально важно, что итератизм опирается на миф и неомиф как на равноправные формы философского мышления. В монографиях «Конструирование мифа и неомифа», «Верификация мифа и неомифа» говорится о том, что миф и неомиф нужно понимать как эсхатологические инструменты сознания и в эсхатологическом контексте это означает признание того, что зло не может быть до конца рационализировано, ибо, требует символа, образа, сакральной формы. В таком контексте, сконструированный мною миф «Тегерек» и неомиф «Проклятье Круга Зла» выступают не иллюстрациями, а антропологическими зеркалами, в которых человек узнает повторяемость собственных ошибок. В монографиях «Неискоренимость зла», «Концепт неведения», «Идеация неполноты», входящие в трилогию «Интератизм: Интервал абстракции» эсхатология не устрашает, а предупреждает, ибо, она не обещает конца зла, но раскрывает его механизм возвращения с последующим формированием своей фабрики.

Итак, в рамках общей стратегии во многом универсальная философская эсхатология выполняет фундаментальную функцию, показывая, что зло не обязательно апокалиптично, что оно может быть рутинным, встроенным в саму структуру человеческого движения. То есть конец здесь не приходит, а откладывается через повторение.

Нужно заметить, что антропофилософская эсхатология итератизма утверждает о том, что «человек гибнет не тогда, когда падает, а тогда, когда перестает осознавать повторяемость своего падения». Спасение же не в разрыве круга, а в осмыслении итерации, в превращении повторения из проклятия в знание. Книга «Философия Круга зла и Круга познания (Концепция)» углубляет эсхатологический проект, подготавливая переход к анализу Абсолютного Зла как предельной формы итерации, в которой круг окончательно замыкается. Получается, что итератизм вводится как философия повторяемости, в которой эсхатология понимается не как единичный конец, а как бесконечное воспроизведение одних и тех же ошибок. Человечество не движется к апокалипсису линейно, а застревает в циклах самовоспроизводящегося зла. То есть конец становится процессуальным и растянутым во времени.

1.3. Человек как искатель истины в круге познания и круге зла: эсхатология выбора и пределы человеческого восхождения

Если предыдущий параграф фиксирует онтологический статус зла как неизбывного спутника человеческого существования, то данный параграф радикализирует проблему, переводя её в плоскость эсхатологической динамики. Здесь зло и познание предстают не как разрозненные феномены, а как два сопряжённых, зеркально соотнесённых круга — два возможных направления развертывания человеческой судьбы. Считаем нужным осветить итоги философского размышления в ракурсе антропофилософской эсхатологии, отраженных в книге «Круг зла и круг познания». Ключевая мысль заключается в том, что «зло не только возвращается, но и организуется». Оно структурируется в виде кругов, уровней, спиралей деградации, соответствующих тем же антропологическим способностям, которые в иной конфигурации образуют круги познания. Тем самым зло утрачивает образ хаотического начала и обнажает свою глубинную рациональность: «зло — это не отсутствие порядка, а искажённый порядок, результат дисбаланса человеческой природы».

Антропофилософская эсхатология приобретает выраженно гносеологический характер. Зло определяется как следствие онтологической недостаточности человека, но эта недостаточность понимается, прежде всего, как дефект познавательной и духовной организации. Проблеме круговорота зла мы посвятили ряд монографий: «Философия абсолютного зла», «Антропофилософия мифа и неомифа. Опыт конструирования мифа «Тегерек» и неомифа «Круг зла», «Культуризация мифа и неомифа», «Край Сфер и АнтиСфер». Анализируя проблему поняли, что инстинкт, интуиция, рассудок, разум, талант, гениальность — все эти уровни сами по себе нейтральны, тогда как Зло возникает тогда, когда один уровень абсолютизируется за счёт других, когда инстинкт подавляет разум, рассудок отрывается от совести, а талант лишается духовного измерения. Отсюда, смысл зла — это эсхатологический сбой антропологической иерархии.

На мой взгляд особое значение приобретает символ круга. Круг здесь — не просто образ цикличности, но форма трагической замкнутости. «Круги зла» означают возвращение к исходной точке на более низком уровне бытия: деградация не отменяет движения, она его инвертирует. Это нисходящая спираль, в которой человек, утративший внутреннюю меру, воспроизводит зло уже не как случайность, а как судьбу. Противоположностью этому является круг познания, который также носит спиральный характер, но направлен вверх. Однако, мы здесь подчёркиваем принципиально важное эсхатологическое обстоятельство: познание не гарантирует спасения. Расширение круга знания увеличивает и периметр незнания, что усиливает контакт с предельным, опасным, неопределённым. Тем самым познание становится зоной риска. На наш взгляд, в эсхатологическом смысле оно есть испытание, а не благо само по себе.

В вышеуказанном контексте библейский миф о древе познания получает антропофилософскую интерпретацию, когда познание добра и зла — это не первородный грех в наивном смысле, а онтологический вызов, принятый человеком. Стать «как боги, знающие добро и зло» означает войти в эсхатологическое пространство ответственности, где незнание уже не является оправданием, а знание не избавляет от вины. В этом аспекте, вышеприведенные издания отчётливо показывают, что философская эсхатология в авторском понимании — это не учение о конце мира, а учение о пределе человеческой способности к самопревосхождению.

Важно заметить, что круги зла и круги познания образуют «двойной круг», внутри которого разворачивается вся человеческая история и индивидуальная биография. Человек не может выйти за пределы этой структуры, но он может выбрать направление движения внутри неё. Эсхатологический драматизм заключается именно в этом выборе, когда зло оказывается не фатальной необходимостью, а постоянно возобновляемой возможностью. Оно возвращается не потому, что мир проклят, а потому, что человек снова и снова отказывается от внутренней работы познания и духовной гармонизации. В этом смысле «проклятье Круга Зла» — это метафора человеческой беспечности, утраты бдительности, иллюзии, что зло можно устранить внешними средствами.

Таким образом, книги развивают антропофилософскую эсхатологию зла в направлении этики познания. Во-первых, конец здесь мыслится не как катастрофа, а как деградация меры. Во-вторых, конец человека наступает не тогда, когда исчезает жизнь, а тогда, когда разрушается внутренняя иерархия его сущностных сил. В-третьих, напротив, надежда эсхатологии заключается не в окончательной победе над злом, а в способности человека раз за разом разрывать нисходящую спираль, поднимаясь на новый виток осознанности.

Получается, что вышеприведенный смысл составляет центральный узел всей будущей универсальной философской эсхатологии: зло вечно возвращается, но не абсолютно, ибо, его возвращение всегда условно, поскольку зависит от состояния человеческого сознания. Эсхатология зла здесь — это эсхатология ответственности, знания и внутреннего выбора, совершаемого на границе между светом и тенью, добром и злом, знанием и незнанием. Итак, зло и познание представлены как взаимосвязанные, но расходящиеся траектории. По мере расширения познания человек не освобождается от зла, а, напротив, усложняет его формы. Эсхатология проявляется в замкнутых «кругах», где знание утрачивает спасительный смысл и начинает служить инструментом саморазрушения человеческой целостности.

1.4. Антропофилософская эсхатология не как отрицание истины, а ее узурпация

Анализируя проблему зла в разных ключах мы начали искать, что именно повторяется в глубинной структуре учений о зле. Человек поставлен в условия, в которых он вынужден выбирать, сомневаться, страдать, ошибаться, раскаиваться, надеяться. Его сознание всё время натягивают между полюсами: добро и зло, вера и сомнения, страх и доверие. Из этого напряжения рождается определённый тип опыта — поиск истины. И вообще, если рассматривать сущность человека и человечества как систему, то он и оно максимально эффективно выполняют одну нелогичную с точки зрения простого выживания функцию, создаёт всё более сложные модели реальности. Наука, философия, искусство, мифы, даже заблуждения и теории заговора — это разные попытки описать реальность. Причем, не просто увидеть её, а зафиксировать, концептуализировать, перенести в устойчивую форму.

В ряде моих произведениях: «Поиск истины», «Философия разворота времени», а также серии «Диалог естественнонаучной и гуманитарной культур», включающие монографии «Теория авторского мифотворчества», «Теория трансплантационной этики», «Теория научно-мировоззренческой культуры» говорится о том, что человечество словно одержимо идеей превратить текучее непонятное бытие в структурированный набор смыслов через создание концепций, доктрин, теорий. Если наложить религиозные и научные картины зла друг на друга, то можно увидеть одну закономерность. Человеческий разум не выносит пустоты. Там, где ничего непонятно, он придумывает, открывает, сочиняет, обобщает и делает это во имя достижения истины и приобретения опыта.

Следует отметить, что во всех сценариях человек выполняет роль генератора смыслов. Верующий или атеист, мистик или материалист, все они так или иначе создают объяснение. В книгах «Поиск истины», «Две личности — одна истина» Человек предстает как истина, ибо именно он является мерилом всех вещей и вечным искателем смыслов. Вот выдержка из монолога одного из персонажей повести: «…Все ищут истину, но не там, где следует искать и не понимая в чем ее суть, а также не осознавая то, что важен сам процесс поиска, ведущего к самосовершенствованию человека. «Не Бог создал человека по своему образу и подобию, а человек создал Бога по своему образу и подобию», — писал Л. Фейербах. Нужно понимание того, что в этом мире человек, обладающий самосознанием лишь проецирует свои высшие качества — разум, дух, душу, чувства на Бога — абстрактного высшего существа. В этом смысле не следует искать истину в Боге, а надо искать ее в самом человеке, в его сути.

Нужно понимание того, что лишь человек является конкретной, ощутимой истиной, так как он является настоящим источником смысла, морали и познания. То есть истина заключается в нем самом, в его уникальных способностях, символизирующих в нем тождество бытия и мышления, кстати, соответствующего основным критериям истинности — сознательность, чувственность, праведность, моральность. В этом качестве истина является производной от контекста человеческого бытия и формируется она в процессе взаимодействия человека и мира. Потому следует понять, что вне человеческого опыта истины не существует, так как она возможна лишь через призму человеческого сознания и действия. Истину говорят те, кто утверждают, что все в этом мире оценивается с точки зрения человека и для человека, ибо, он и есть микрокосм, то есть он и есть центр мироздания. «Человека есть мера всех вещей…», — говорил Протагор и в таком контексте человек — есть высшая реальность, высшее совершенное существо, обладающее высшими атрибутами истинности, а потому он и есть истина. Очевидно и то, что настоящей истиной он станет при условии синтеза с „сильным“ ИИ, когда он, наконец, в статусе „обобщенного человека“ преодолеет свою онтологическую недостаточность, став цельным, сакральным, совершенным…».

Итак, логика такова, что человечество существует как машина по производству смыслов. Не каждый отдельный человек, а вид в целом. Подобно тому, как неклеточные формы жизни используют организмы для репликации, нечто использует людей для генерации всё новых и новых интерпретаций реальности. Каждый раз, когда человечество приближается к относительной стабильности, оно начинает создаёт новый слой смыслов, который ломает старый. Получается, что религиозные реформы, научные революции, культурные взрывы происходят почти по одному и тому же сценарию. Накопленный смысл перестаёт удовлетворять внутреннее напряжение, и система порождает более сложное объяснение мира. При этом цена таких скачков, страдания, войны, кризиса идентичности, разрушение привычных структур.

Интересно то, что с точки зрения комфортной жизни это иррационально, а вот с точки зрения производства смыслов максимально эффективно. История знает подъемы и падения империй, цивилизаций, доктрин, идеологий. Они сменяют друг друга, теологии спорят, раскалываются, догматизируются, умирают, в науке старые теории разрушаются, возникают новые. Сейчас мы переживаем эпоху «ПостНауки» — пока последней научной рациональности в мире. В каждом цикле человечество оставляет после себя новый слой доктрин, теорий, концепций, моделей, идей. Найденные и созданные смыслы продолжают жить, вступают в новые конфигурации и порождают следующие. А между тем, это подчеркивает важность не столько биологического вида, сколько нарастающий пласт осмысленной реальности.

Создавая учение «Итератизм», мы просто изменили масштаб анализа. Вместо того, чтобы смотреть на человеческую историю как на внутренний процесс, мы стали рассматривать её как часть более широкого поля. Там обнаружилась новая закономерность. Монографии «Итератизм», «Центро-Круговая модель бытия (Концепция)», а также книга-размышление «Поиск истины», как мне кажется, знаменуют собой качественный сдвиг всей конструкции антропофилософской эсхатологии: если ранее эсхатология зла проявлялась как структурный горизонт (круги, итерации, предельные формы отчуждения), то здесь она раскрывается изнутри субъекта, как драма поиска истины на границе человеческого существования.

В вышеуказанном контексте эсхатология перестает быть только «концом» и становится испытанием смысла, где решается судьба человека как духовного существа. Поиск истины не представлен как эпистемологическая процедура или богословское делание. Он разворачивается как экзистенциальное напряжение, в котором истина выступает не результатом, а пределом, не объектом, а судом. Это принципиально важно для антропофилософской эсхатологии: «зло здесь не персонифицировано, не демонизировано, а проявлено как искажение пути, как подмена поиска истины ее суррогатами — гордыней, страхом, самодовольной уверенностью, догматической завершенностью».

В книге «Поиск истины» образами профессора Каракулова и дервиша Захида фиксируются две крайние, но симметричные формы эсхатологического риска. Ученый, отвергающий трансцендентное, рискует превратить истину в конструкцию, обслуживающую власть разума над бытием. Дервиш, растворяющийся в мистическом поиске, рискует утратить меру, превратив истину в бесконечное странствие без возвращения к миру. В обоих случаях возникает эсхатология разрыва — утрата целостного человека. Антропофилософский смысл вышеприведенных произведений заключается в том, что истина не принадлежит ни религии, ни науке, но человек гибнет, когда присваивает ее как собственность. Именно здесь проявляется эсхатология зла в ее тонкой, современной форме: «зло — это не отрицание истины, а ее узурпация». Когда истина перестает быть внутренним судом совести и превращается в идеологию, метод, догму или роль — начинается антропологический закат.

В книге «Две личности — одна истина» особое значение имеет мотив «двух обителей» — мечети и крепости. Это не просто архитектурные или сюжетные элементы, а эсхатологические символы. В философской повести «Замок «Белый аист» говорится о том, что крепость — это истина, защищенная от мира, изолированная, самодостаточная, но потенциально мертвая. Мечеть — истина, открытая миру, но уязвимая, подверженная профанации. Тем не менее, ни одна из этих форм не является окончательной, так как человек обречен жить между ними, и именно это «между» и есть подлинное пространство антропофилософской эсхатологии.

Нужно подчеркнуть мысль о том, что поиск истины оказывается формой сопротивления злу не через борьбу, а через отказ от окончательных ответов. В этом смысле истина оказывается эсхатологичной по своей природе: она всегда впереди, в человеке самом, но только и никогда не во вне человека. Ее нельзя найти окончательно, но можно утратить навсегда и именно в этом заключается трагизм человеческой свободы, свободы его воли. Человек создан как инструмент познания вселенной самой себя. Без наблюдателя Вселенная существует, но не осознаёт себя, а потому человек — глаза и уши Вселенной. Ну, а если проверить это логикой и жизнью? Если человек создан, чтобы познавать вселенную, наблюдать за ней зачем в нем вшита способность страдать, чувствовать печаль, радость, страх, сомнения, зависть, совесть? Оказывается, природа позаботилась о том, что эмоциональный спектр человека — это механизм выработки энергии, п стремление к познанию и истине — найти определенность в реальности. С точки зрения теории душевной ковки, человек — это нестатичный объект, это процесс, и только через давление, через кризисы, через потери и страдания он приобретает форму.

Существуют следующие очевидных версий о главной цели человека: Первая. Человек — это хранитель информации, смысла и в этом качестве он единственный носитель сложной культуры. Вторая. Человек — это ускоритель энтропии, так как превращает упорядоченные ресурсы в мусор и тепло. Третья. Человек –это игроки в этой жизни, которая является не реальностью, а симуляцией, когда смысл игры в самой бесцельной игре. Четвертая. Человек — это садовник, цель которого заботиться о планете и других видах.

Можно упростить всю мировую философию до четырёх простых моделей человека: Первая. Человек как социальное животное отличается служением сложившейся социальной системе: ломается система — ломается человек, ломается человек — ломается система. Второе. Человек со своим Эго стремится к гедонизму — удовольствию, комфорту, покою, а этом между тем, пустота и зависимость. Третья. Человек преисполнен долгом и честью, в чем кроется его стойкость трудностям бытия, испытаниям самого себя на прочность. Четвертая. Человек обязан искать и создавать смысл через свое творчество и свободу. Пятая. Человек — это мост, переходное звено от животного к человеку разумному и далее к цифровому сознанию. В этом аспекте, человек — это творец смысла.

Таким образом, концептуально углубляет содержание всех вышеуказанных книг, переводя эсхатологию зла из плоскости катастроф и пределов в плоскость внутреннего выбора самого человека. Конец человека здесь не связан с гибелью мира или тела — он начинается в тот момент, когда человек перестает искать истину как путь к самому себе и начинает использовать ее как оправдание своего превосходства, страха или бегства. На наш взгляд, именно в этом и состоит главный антропофилософский вывод: эсхатология зла — это не конец истории, а конец поиска истины в человеке. И напротив, пока поиск продолжается даже в сомнении, боли, противоречии человек еще не исчерпан, и эсхатон остается открытым, не как приговор, а как возможность.

Итак, поиск истины предстает как эсхатологически напряжённый процесс: «истина не спасает автоматически, а может становиться источником трагедии». В этом контексте, данный параграф показывает, что в условиях деградации сознания истина либо отвергается, либо искажается. Эсхатология здесь — это утрата способности к принятию истины даже при её наличии.

Глава 2. Биофилософская эсхатология: Биологические границы жизни и концепция видовой смерти

2.1. Биофилософская эсхатология в ракурсе онтологического углубления эсхатологического анализа

Биофилософская эсхатология, в том виде, как она разворачивается в данном параграфе, знаменует собой переход от анализа конца человека как субъекта к анализу конца жизни как целостного феномена, редуцируемого современной медициной до набора управляемых биологических процессов. Если в предыдущих параграфах эсхатология раскрывалась как судьба сознания, морали, социума или нейронных механизмов, то здесь речь идет о более глубинном и тревожном уровне — эсхатологии самой жизни, лишаемой онтологической полноты и требующая онтологического углубления эсхатологического анализа.

В авторской монографии «Биофилософия: поиск систем современной медицины» говорится о том, что в эсхатологическом ракурсе нынешняя медицина оказывается в поиске способов компенсации утраченных аспектов философии жизни через усложнение организационных, технологических и протокольных конструкций. Чем меньше в медицине философии, тем сильнее в ней эсхатологический перекос, что вызывает необходимость поиска новых философских систем — познавательных, адаптивных, оценочных.

В монографиях «Философия медицины. Избранные вопросы», «Философия и медицина (Обзор проблем преемственности, кумулятивизма, парадигамализма во взглядах филсофов от медицины», «Поиск философских систем медицины: «Триада познания», «Квадрант оценки», «Клиническая рискология (Философские и методологические вопросы)», «Философские системы совремнной медицины: переосмысление стратегий познания и оценок», «Вариативы философской системы в философии технологизированной медицины», «Концепция экзистенциального континуума от Жизни к АнтиЖизни, от Смерти к АнтиСмерти», современная медицина сейчас предстает не как пространство спасения, а как лаборатория отсроченной гибели, где жизнь больше не живется, а обслуживается, поддерживается, пролонгируется и корректируется.

На наш взгляд, биофилософский анализ вскрывает фундаментальный сдвиг: жизнь перестает быть событием бытия и превращается в технический континуум функций, подлежащих оптимизации. В этом контексте эсхатология перестает быть финалом, а становится режимом постоянного существования. Причем, ключевым эсхатологическим мотивом является утрата целостного образа живого. Человек в системе современной медицины фрагментирован: органы отделены от личности, функции — от смысла, выживание — от жизни как экзистенции. Биофилософская эсхатология фиксирует здесь не катастрофу, а тихий онтологический распад, в котором смерть вытесняется, но тем самым теряет смысл, а жизнь — глубину. В этой связи, разработанные нами познавательные и оценочные системы «Дуада дуад», «Популяризация (А), концептуализация (В), философизация (С)», «Цель (Ц) — Средство (С) — Результат (Р), — Последствия (П)» в значительной мере способствуют онтологическому углублению эсхатологического анализа в целях оптимизации современной медицины.

Нужно отметить, что биофилософская эсхатология в данной книге отчетливо подчеркивает парадокс: медицина, изначально направленная против смерти, фактически участвует в обесценивании жизни, поскольку жизнь без смысла, без предельности, без трагического горизонта становится биологическим шумом. В этом смысле эсхатология здесь — это не конец биологического существования, а конец метафизического статуса жизни. Особо значимым является мотив медицинского бессмертия как формы антижизни. Продление жизни любой ценой, оторванное от качества, смысла и субъектности, предстает как биофилософская версия антиэсхатологии: «смерть отменена, но вместе с ней отменена и жизнь как событие». Так возникает эсхатологическая ловушка: отсутствие конца делает существование бесконечно пустым.

Книги, указанные выше выполняют функцию онтологического углубления эсхатологического анализа. Если нейрофилософская эсхатология показывала редукцию личности к мозгу, то биофилософская демонстрирует еще более радикальную редукцию — редукцию жизни к обслуживаемому процессу. Здесь зло проявляется не в форме насилия, а в форме заботы без смысла, помощи без философии, лечения без понимания, что именно должно быть спасено.

Таким образом, биофилософскую эсхатологию следует воспринимать как анализ утраты онтологической целостности жизни в условиях технологизированной медицины. Эсхатология здесь понимается не как момент смерти, а как длительный процесс обессмысливания живого, редукции жизни к управляемому биологическому ресурсу. Современная медицина предстает не столько как сила спасения, сколько как пространство тихого конца жизни как философского и экзистенциального феномена.

2.2. Биофилософская эсхатология трансплантации как кризис границы между жизнью и смертью в условиях технологизированной медицины

Данный параграф выносит эсхатологическую проблематику на предельно острый уровень — границу жизни и смерти, где современная биомедицина впервые получает возможность не просто сопровождать умирание, но операционально управлять переходом между жизнью и смертью. В биофилософском горизонте это означает не технический прогресс, а радикальное изменение онтологического статуса человеческого тела и самой жизни. Трансплантация органов предстает как эсхатологическая практика, поскольку она разрушает традиционную финальность смерти. Об этом говорится в ряде моих трудов: «Проблемы трансплантации органов», «Трансплантология: мораль, право, этика», «Моральный релятивизм», «Трансфер сознания», «Переформатирование сознания», «Бинарная антиномия бытия: «Жизнь / АнтиЖизнь» и «Смерть / АнтиСмерть» (Философская концепция), «Технологизация медицины. Биофилософские проблемы», «Пересадка органов. Биомедицинские и биофилософские проблемы» и др.

В указанных книгах смерть больше не является абсолютным пределом — она становится ресурсом. Жизнь одного продлевается за счет биологической дезинтеграции другого. Тем самым биофилософская эсхатология фиксирует принципиально новый тип конца: жизнь продолжается через смерть, но смерть утрачивает сакральность, превращаясь в технологический этап. Ключевым эсхатологическим конфликтом в книгах «Бинарная антиномия бытия: «Жизнь / АнтиЖизнь» и «Смерть / АнтиСмерть» (Философская концепция), «Жизнь и смерть: Философский континуума-концепция» является утрата целостности тела. Тело перестает быть экзистенциальным единством личности и редуцируется до совокупности функционально пригодных элементов. В этом смысле трансплантация знаменует переход к «посттелесной» эпохе, где тело мыслится как набор сменных компонентов.

Биофилософская эсхатология указывает: разрушение телесной целостности ведет к размыванию границ личности, а следовательно — к кризису идентичности и ответственности. Особо трагичным в эсхатологическом плане является то, что медицина, направленная на спасение жизни, вынуждена действовать в условиях онтологической амбивалентности: спасение одного неизбежно сопряжено с ущербом другому. Здесь зло не носит намеренного характера, но возникает как структурный эффект системы, где высшая ценность — продолжение жизни — отрывается от философского осмысления того, что именно продолжает существовать. Именно об этом говорится в ряде моих книг: «Современные проблемы трансплантологии», «Проблемы и горизонты транспланационной медицины. Морально-этические императивы», «Этическое кредо трансплантации органов. Концепты и комментарии» и др.

Этико-правовые противоречия (de jure / de facto), детально описанные в вышеуказанных книгах, в эсхатологическом ракурсе выступают симптомами более глубинного кризиса — несовпадения биологической рациональности и гуманитарного смысла. Закон пытается регламентировать то, что по своей природе выходит за пределы формальной нормативности: момент смерти, предел допустимого вмешательства, статус тела после утраты сознания. Биофилософская эсхатология показывает, что правовое регулирование не способно устранить эсхатологическую напряженность, а лишь маскирует её.

По нашему мнению, особое место занимает проблема согласия. В биофилософском измерении согласие — это последняя форма присутствия личности после смерти. Игнорирование или формализация согласия превращает тело умершего в объект отчуждения, а саму трансплантацию — в форму биологического присвоения. Здесь эсхатология приобретает морально-онтологический характер: «исчезает не только человек, но и память о его воле». Тема, затрагиваемая в книгах «Трансфер сознания», «Переформатирование сознания», «Бинарная антиномия бытия: «Жизнь / АнтиЖизнь» и «Смерть / АнтиСмерть» (Философская концепция) показывает, что в нейротрансплантации и трансфера сознания радикализируется биофилософская эсхатология до предела.

Нужно отметить, что пересадка мозга или памяти означает не продление жизни, а перенос личности, разрушая традиционные представления о субъекте, ответственности и уникальности человеческого существования. В этом контексте эсхатология жизни сливается с эсхатологией личности: смерть становится не биологическим событием, а философской неопределенностью. Таким образом, научные труды показывают, что трансплантация — это не просто медицинская технология, а онтологический эксперимент над пределами человеческого. Биофилософская эсхатология фиксирует здесь конец жизни как целостного события бытия и начало эпохи, в которой жизнь существует в режиме перераспределения, а смерть — в режиме обслуживания.

Итак, биофилософскую эсхатологию трансплантации следует понимать как кризис границы между жизнью и смертью в условиях технологизированной медицины. Трансплантация предстает не только как средство спасения, но как эсхатологическая практика, разрушающая целостность тела, сакральность смерти и онтологическую уникальность личности. Эсхатология здесь понимается как процесс превращения жизни в управляемый биологический ресурс, а смерти — в функциональный этап продления существования.

2.3. Биофилософская эсхатология: смерть как проектируемый, институционализированный и деэтизированный феномен

Феномен смерти концептуально занимает узловое место во всей архитектуре биофилософской эсхатологии, поскольку именно здесь смерть впервые окончательно утрачивает статус естественного финала жизни и превращается в проектируемый, управляемый и социально нормируемый феномен. Это принципиальный эсхатологический сдвиг: конец перестает быть метафизическим пределом и становится объектом технологического и институционального конструирования. Биофилософская эсхатология в ряде моих книг: «Недостаточность гуманизма», «Эвтаназийный кризис», «Поиск консенсуса», «Философия социальных инфекций: эвтанизация, биочипизация», «Новые горизонты смерти: аксиология эвтаназии и биоцифровая трансформация», разворачивается не как учение о «последних временах», а как анализ конца жизни в условиях биовласти, где смерть включается в систему сервисов, регламентов, правовых процедур и экономических интересов. Тем самым эсхатология переходит из онтологической плоскости в биополитическую и кибернетическую.

Ключевым моментом книг «Киберфилософия эвтаназии и биочипизации. Аспекты концептуальной апперцепции», «Киберфилософия эвтаназии», «Контуры философии социальных инфекций: эвтанизация, биочипизация» является введение понятия «эвтанизация» как социальной эпидемии. В биофилософском смысле это означает, что смерть перестает быть индивидуальным экзистенциальным событием и начинает воспроизводиться как массовая социальная практика, обладающая свойствами заражаемости, повторяемости, институционального закрепления и идеологической легитимации. Здесь эсхатология принимает форму социальной патологии, а не религиозного или метафизического ожидания.

Смерть в тексте этих книг предстает как деэтизированная функция системы. Она более не требует трагического осмысления, нравственного напряжения или метафизического оправдания. Напротив, она предлагается как рациональное решение, оптимизация страдания, «логический выход» из биологической и социальной непригодности. В этом заключается глубинный эсхатологический парадокс: конец жизни больше не воспринимается как абсолютное зло, а начинает интерпретироваться как нормативно допустимое благо.

Особо значимым является сдвиг медицинской парадигмы: медицина, исторически ориентированная на борьбу со смертью, трансформируется в систему смертообеспечения. Это означает, что биофилософская эсхатология здесь фиксирует переворот телоса медицины. Смерть из врага превращается в «медицинскую услугу», а врач — из хранителя жизни в агента управляемого конца. В эсхатологическом плане это означает крах гуманистической медицины как цивилизационного проекта. Существенно и то, что в приведенных выше изданиях нами выводится смерть за пределы индивидуального выбора, показывая ее включенность в контуры тотальной биовласти.

Следует подчеркнуть, что эвтанизация, биочипизация, биометрия, цифровой контроль — все эти процессы формируют единое поле, в котором человек перестает быть субъектом своей смерти. Смерть становится точкой управления, элементом алгоритма, встроенным в систему социального администрирования. Таким образом, биофилософская эсхатология здесь приобретает характер эсхатологии управляемого человечества. Наконец, важным философским итогом является критика здравого смысла как инструмента решения эсхатологических проблем. Смерть, будучи выведенной в сферу массовых решений и общественного договора, больше не может регулироваться интуицией, эмпатией или ситуативной моралью. Биофилософская эсхатология требует системного, предиктивного, исторически ответственного мышления, иначе конец жизни превращается в технологически оптимизированную, но антропологически катастрофическую процедуру.

Смерть в условиях биофилософской эсхатологии перестает быть тайной — и именно в этом заключается ее главная опасность. Тайна всегда удерживала человека на границе смирения, ответственности и страха. Когда же смерть становится прозрачной, управляемой и планируемой, человек теряет последнюю границу, за которой он был вынужден оставаться человеком. Эвтанизация как социальная эпидемия знаменует собой новый тип конца: конец без трагедии, без героизма, без метафизического сопротивления. Это «мягкий апокалипсис», в котором человечество не погибает, а добровольно сворачивает себя, оптимизируя страдание, издержки и неудобство бытия.

Биофилософская эсхатология здесь фиксирует не смерть индивида, а медленную смерть человечности, происходящую под лозунгами гуманизма, милосердия и свободы выбора. Парадоксально, но чем больше прав на смерть получает человек, тем меньше у него остается права на жизнь как ценность, требующую усилия, защиты и смысла. Смерть, лишенная сакральности, превращается в элемент логистики. А там, где появляется логистика смерти, неизбежно возникает рынок, сервис, алгоритм и администратор. В этом смысле биофилософская эсхатология — это не теория конца мира, а диагноз конца человека как морального существа.

Итак, в данном параграфе речь идет о формировании ядра биофилософской эсхатологии, показывая смерть как проектируемый, институционализированный и деэтизированный феномен. Эвтанизация интерпретируется как социальная эпидемия, свидетельствующая о трансформации медицины, гуманизма и человеческой субъектности. Эсхатология здесь приобретает характер биополитического кризиса, в котором конец жизни становится управляемым, а вместе с этим утрачивается экзистенциальное и нравственное измерение человеческого бытия.

2.4. Биофилософская эсхатология как окончательное размывание традиционной границы между жизнью и смертью как онтологическими противоположностями

Данный параграф выступает кульминационной точкой биофилософской эсхатологии, поскольку здесь окончательно размывается традиционная граница между жизнью и смертью как онтологическими противоположностями. Если в предыдущих параграфах смерть анализировалась как управляемый и институционализируемый феномен, то здесь она утрачивает даже статус события, ибо, смерть превращается в модифицируемое состояние, а жизнь — в технологический проект. Биофилософская эсхатология такого порядка, отражена в ряде моих книг: «Бинарная антиномия бытия: «Жизнь / АнтиЖизнь» и «Смерть / АнтиСмерть» (Философская концепция)», «Новая реальность в свете концепции «АнтиЖизнь» и «АнтиСмерть», «Философия континуума: «Жизнь-АнтиЖизнь-АнтиСмерть-Смерть (Континуум-концепция)», «Новые горизонты смерти: аксиология эвтаназии и биоцифровая трансформация», «Похороны смерти», «НФ-философия пересадки головного мозга. Концептуальная апперцепция», «Что важнее воскресить? Тело или память?», «Гуманитарные технологии в нейропротезировании и нейротрансплантации», «Концепция экзистенциального континуума от Жизни к АнтиЖизни, от Смерти к АнтиСмерти» и др.

В вышеприведенных произведениях разворачивается эсхатология как философия пограничных состояний, где классические бинарности («жизнь — смерть»; «органическое — искусственное»; «естественное — сконструированное») уже более не работают. Появляются новые категории — АнтиЖизнь и АнтиСмерть, фиксирующие не уничтожение биологического существования, а утрату человеческого измерения бытия. Тем самым эсхатология перестает быть учением о конце и становится учением о искажённом продолжении. Ключевым эсхатологическим мотивом такого исхода является технологическое бессмертие как философская ловушка. Продление жизни, клонирование, пересадка органов, цифровая репликация сознания, которые были предметами исследования не отменяют конца, но откладывают его, одновременно лишая жизнь трагического и смыслообразующего напряжения.

На наш взгляд, биофилософская эсхатология фиксирует здесь парадокс: чем дольше длится жизнь, тем меньше в ней жизни как экзистенциального события. Особую роль в таком процессе играет идея растворения идентичности, когда человек, состоящий из заменяемых органов, копируемых данных и модульных функций, перестает быть целостным субъектом. Иначе говоря, эсхатология проявляется не как гибель тела, а как распад «Я» на фрагменты, каждый из которых может быть сохранён, пересажен или воспроизведён, но уже не образует живую личность. Между тем, это так или иначе и есть биофилософский образ конца человека без его биологической смерти.

Мы считаем, что существенным в такой трансформации является и смещение акцента с медицины как искусства спасения на биомедицину как систему жизнеобслуживания и постжизни. В этом контексте биофилософская эсхатология выявляет утрату врачебного этоса: медицина больше не стоит на стороне жизни как ценности, а обслуживает запросы на функциональность, эффективность и управляемость жизненных процессов. А этом нечто новое и малоизведанное в медицинской системе. Мы попытались ввести эсхатологию в образовательный и культурный контекст, предлагая рассматривать философию как последний защитный механизм человечности. При этом, как нам кажется, важно было осмыслить тот факт, что со страниц вышеприведенных книг звучит набатом тревожный мотив: «философия рискует превратиться в сопровождение технологий, а не в их критическое ограничение». Тогда эсхатология приобретает характер «тихого согласия» с исчезновением человека как меры всех вещей.

Самый главный вывод — это то, что мы так или иначе вступили в эпоху, когда смерть перестала быть врагом, а жизнь — даром. Обе они стали объектами инженерного мышления. Человек больше не умирает — он «выходит из режима функционирования». Он больше не живет — он «поддерживает жизненные параметры», а это, кстати, и есть эсхатология без Апокалипсиса, то есть конец без катастрофы. Итак, конец человека оказывается не громким катарсисом, а тихим процессом трансформации, появлением бинарных антиномий к жизни, смерти. Ключевым аспектом новых знаний в этом контексте — это введение новых понятий. Суть их состоит в следующем: если АнтиЖизнь — это существование, в котором все биологические процессы сохранены, но утрачена способность к смыслу, тогда как АнтиСмерть — это бесконечное продолжение, лишённое завершенности и потому лишённое ценности. Между ними человек оказывается в ловушке бесконечного «между», где невозможно ни полноценно жить, ни достойно умереть.

На наш взгляд, биофилософская эсхатология такого толка обнажает глубинный страх современности, а именно страх конечности человека — главного объекта и предмета познания многих отраслей науки, прежде всего. Но мы знаем, что именно конечность всегда делала человека смертельно серьёзным ответственным, творческим. В этом контексте, побеждая смерть, мы рискуем потерять человека и тогда конец наступает не в форме гибели, а в форме незаметного исчезновения человеческого смысла. Итак, биофилософская эсхатология показывает трансформацию жизни и смерти в технологически управляемые состояния. Введение понятий АнтиЖизни и АнтиСмерти фиксирует этот эсхатологический кризис человечности, при котором биологическое существование сохраняется, но утрачивается экзистенциальный и идентичностный смысл. В таком измерении ясно одно: «конец человека мыслится не как смерть, а как утрата человеческого измерения бытия в условиях биомедицинского и технологического прогресса».

БЛОК II. СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ЭСХАТОЛОГИЯ: ЭНТРОПИЯ ЖИЗНИ И ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ ИНФЕКЦИИ

Глава 3. Социофилософская эсхатология как финал социального зла: механизмы саморазрушения цивилизации

3.1. Социофилософская эсхатология как финал глобальных социальных пандемий (кибернетизация, виртуализация)