Бесплатный фрагмент - Если попал в молоко…

ЕСЛИ ПОПАЛ В МОЛОКО…

Приключения по дороге к самой себе

ВСТУПЛЕНИЕ

Мне нравится игра со смыслами, а в этой фразе, которую я сделала названием книги, этих смыслов несколько. Тут и прямая реальность, и переносное значение (про цель), и иносказание (про лягушку в молоке), и всё это имеет отношение к моей персоне.

Так вот, о написании такой книги даже мыслей не было, подвигли меня к этому, сами того не ведая, мои бывшие однокурсники технологического факультета Вологодского молочного института (сейчас Вологодская ГМХА им. Н. Верещагина). Затеяли встречу, приуроченную к общему юбилею, в 2025 году большей части выпускников, рождённых в 1955 году, исполнялось 70 лет. Я откликнулась на эту информацию воспоминаниями о студенческой поре, писать которые мне было очень просто, потому что всю жизнь вела дневники. Вспоминая разные истории той поры, я стала катализатором и для воспоминаний моих сокурсников. Мы жили в одних декорациях, в одинаковых условиях, но у каждого из нас была своя реальность, у меня уже тогда получалось быть ещё и наблюдателем. Эти короткие зарисовки не просто оживили студенческое прошлое, но и показали очень важный кусочек моего пути, это такая развилка: направо пойдёшь — печаль найдёшь, налево — себя потеряешь, прямо — трудности испытаешь. Я выбрала последнее, пошла туда, где труднее, но где я смогла найти себя, позднее закончила факультет журналистики МГУ и всю жизнь посвятила тележурналистике. А вот «братство молочное», из которого я фактически выпала, скреплённое общим студенческим прошлым, оказалось не ушло и напомнило о себе, как эхо, с некоторым опозданием.

Так и родилась эта книга, про юность, про студенчество, про первые шаги в профессии, про азарт, страдания, переживания, про умение посмяться над собой и про путь к своей цели. Она основана на личных дневниках, на реальных страницах жизни, написанных в моменте.

Ирина Пономарева, член Союза журналистов России

ВОЛОГОДСКИЙ МОЛОЧНЫЙ ИНСТИТУТ

ПРОЛОГ

— Ты что, с ума сошла? Не вздумай ехать одна! — моя подруга Лена даже разгорячилась. — А вдруг что случится?

— Почему обязательно должно что-то случиться? — возразила я.

— Нет, одной ехать нельзя, — повторила она авторитетно.

Я даже рассердилась:

— Что значит нельзя? А с кем я поеду? Муж на небесах отдыхает, дочка в столице живёт и работает, подруги вообще за тридевять земель. Поехали со мной, мы же с тобой вместе этот институт заканчивали…

— Ну не-е-е-т, — протянула она, — я уже никого не помню, меня тоже никто не помнит. А потом, у меня сердце больное, мне к отцу нужно ехать…

Узнаю Семёнову, её и в институте куда-нибудь вытащить была проблема, то она голову не помыла, то прыщик вскочил, то одеть нечего…. Короче, всегда находились причины, лишь бы её не трогали.

Само наше с Леной появление в Молочном институте было чистой воды аферой, она после школы собиралась поступать в мед училище, я грезила журналистикой. В Волгограде, где мы на то время проживали, я себя уже не видела, хотелось просто куда-то «свалить» от родительского внимания, очень уж требовательной была мама. Даже авторитарной, как она считала нужным, так и должно было быть, а поскольку наши желания часто не совпадали, сгладить эти разногласия можно было расстоянием.

Поначалу я подала заявление в Волгоградский пединститут на иняз, но как представила, что мне придётся стоять перед оравой наглых гавриков и заставлять их петь, как наша немка: «Drum links zwei, drei! Wo dein Platz, Genosse, ist?» От одного воспоминания дурно становилось, хотя эту песню единого фронта Бертольда Брехта до сих пор помню. К тому же у меня нет терпения, я бы всех тугодумов просто прибила. Была попытка научить младшую сестру читать, говорю ей:

— М и А, прочитай, как будет вместе?

Она молчит, я уже начинаю накаляться, тогда она выпаливает:

— Половина мамы.

В чём-то она права, но я-то от неё ждала другого, а потому свои «учительские» эксперименты прекратила, вот пусть мама и разбирается, она же учительница.

Как-то была у мамы на работе в Детском саду, она попросила меня посидеть с детьми, пока будет на собрании. Я, честно говоря, оставшись с малышнёй одна, оробела и чопорно представилась им Ириной Сергеевной (видимо, чтобы весомость моей персоны почувствовали). О чём с ними говорить и что делать, представления не имела, а потому, чтобы не приставали, достала кучу карандашей, бумагу, всё, что нашла, лишь бы они чем-то занялись и меня не трогали. Это свидетельство того, что педагог из меня совсем никудышный, а вот сестра как раз и стала учителем.

Заявление из института я забрала, но мама никуда меня не отпустила, кроме Вологды, потому что там полгорода наши родственники. Ослушаться я не посмела, слишком зыбкой ещё была позиция в жизни.

— Родные присмотрят за ребёнком, — решила мама и стала собирать меня в дорогу.

— Ну ладно, Вологда так Вологда, — угрюмо согласилась я и предложила однокласснице Ленке составить мне компанию. На удивление, она согласилась. Полистали справочник вузов, ничего экстравагантного, кроме Молочного института в городе не нашли. Кстати сказать, я как-то поразмыслила, не увела ли я свою подругу от мечты и призвания? Даже какое-то чувство вины в себе ощутила, а потом подумала, если бы действительно это была мечта, она должна была отстаивать свой выбор. А если честно, что мы тогда понимали про себя?

«Сублимац» — повторяю я, шагая по вчера ещё залитым водой, а сегодня с утра уже сухим дорожкам. Именно так преподаватель физической химии проговаривал слово «сублимация». Мы над ним посмеивались, но именно это «сублимац» осталось в мозгу и разбуди меня среди ночи, я скажу, что это — сушка холодом. Нам неведомо, какие знания и при каких обстоятельствах вдруг проявятся в памяти, наверное, советская школа была совсем не плохой, если я до сих пор помню стихи и отрывки из произведений, которые мы заучивали, могу прочитать наизусть стихи Тараса Шевченко на украинском языке, потому что несколько школьных лет прошло на Украине. Я не знаю, что выносят из школы современные ученики, они другие, мышление у них другое, возможно, они могут решать другие задачи, не свойственные нам.

Очень часто ловлю себя на том, что всё, что говорят в многочисленных интервью, я уже знаю, слушаю, потому что нужно или подтверждение, или более чёткие формулировки. Откуда эти знания? Была ситуация, когда я сама брала интервью у одного учёного, после нашей беседы он сказал, что я обладаю интуитивными знаниями. Я думаю, что они не посланы, как дар, это результат постоянной работы мозга, сердца, души и памяти, что и представляет собой журналистская практика. Знания идут к тем, кто сам к ним идёт, тогда открываются новые возможности их получения, это происходит постепенно, но постоянно, они накапливаются к какому-то периоду жизни до такой степени, что идут уже потоками, а не каплями, когда многое уже познано, не просто умом и умными книгами, а жизненной практикой, пережито, прочувствовано, продумано, выстрадано.

Когда есть знания, обретает силу и слово, а в руках людей знающих, оно становится мощнейшим оружием, именно поэтому сейчас большой спрос на тех, кто своим словом несёт истину. Работа со словом, в свою очередь, пробуждает память, открывает знания, которые в нас есть, они проявляются в разной степени, в разных ситуациях, в разных людях. Эта работа постоянная, делясь знаниями, мы помогаем друг другу, таков путь человека, не самому идти напролом, а продвигаться, поддерживая и подталкивая друг друга, не к пропасти, а к свету.

НАЧАЛО

Она в комнату не вошла, а ворвалась, вела себя так, будто все давно знакомы. Мы оторвали головы от учебников, в которые бессмысленно смотрели и устремили взгляды на неё. Она устроилась на кровати, разложив на подоконнике конверты и тут же начала писать письма парням в армию, называя каждого уменьшительно-ласкательным именем. Мы, абитуриентки технологического факультета, замороченные предстоящими вступительными экзаменами, не сразу поняли, что происходит. Я даже сейчас морщу лоб, вспоминая, видела ли я Надежду Шахову за книгами? Было такое ощущение, что у неё полно всяких дел, и вот между ними из своей любимой Няндомы она заскочила в Вологду, чтобы поступить в институт. Она и поступила легко, без охов и ахов, так, между прочим. Мы же не расставались с учебниками, когда на кровати клонило в сон, выползали в «Красный Уголок» общаги и вместе с такими же горемыками до глубокой ночи «грызли гранит науки». Надежда сразу сошлась со всеми девчонками, а я даже рисовала женские профили на её многочисленных армейских конвертах.

На первую, уже студенческую «картошку», ехали до Вожеги в общем вагоне, он оказался таким старым и замызганным, что, казалось, будто идёт с фронта. Вагон был переполнен, дышать было нечем, юноши долго потели, чтобы открыть массивные окна. На станции проводнику пришлось сорвать стоп-кран, пока высаживал эту ораву только что родившихся студентов. Нас разобрали по колхозам, спали на полу на матрасах, набитых сеном. Питались картошкой с маринованными кабачками, трёхлитровые банки с которыми покупали в местном сельмаге. Это было вкусно! Я бы и сейчас с удовольствием умяла такое блюдо.

Таким было начало постижения самостоятельной жизни, многие приехали в Вологду из других городов. Где-то там, глубоко внутри, шевелилась мыслишка, что заняла не своё место, но я уже приметила факультетскую газету «Технолог» и институтскую многотиражку «За кадры», было где проверить свои способности.

Студенческая жизнь затягивала своим водоворотом, хотелось чего-то другого, более интересного и содержательного, но оставаясь именно в этой среде, всё равно живёшь её интересами. Бегаю на лекции, пишу в институтскую многотиражную газету, решаю с девчонками всевозможные бытовые проблемы, озабочена зачётами и экзаменами, что-то пытаюсь сдать раньше. Нацелилась таким образом разобраться с философией, сама себе дала задание и ура (!), выполнила, всё же это не мудрёные технические дисциплины. Радуюсь каким-то маленьким победам, огорчаюсь промахам, короче, живу, как могу в тех обстоятельствах, в которые сама себя погрузила. В свои 18 мечтаю о любви, но очень робка, мальчишки таких обходят стороной, с кем-то по жизни пересекаюсь, но всё это так, сюжеты… Всё больше живу грёзами, какие-то мимолётные встречи в моих фантазиях становятся многотомными любовными романами, но только в моих фантазиях…

Хочу писать, писать обо всём, что вижу и слышу, душа куда-то рвётся, наполняясь ощущением непрочувствованных тревог и радостей. Явно я человек, который долго на одном месте не засидится. «Надо действовать!» — призыв, который никак не могу осуществить в полном смысле слова, но он постоянно будто зудит во мне.

В один из дней с подругами просто срываемся в Ленинград, погулять, так хочется чего-то необычного. Решение было молниеносным, в понедельник на теплотехнике подбегаю к Ленке и предлагаю сегодня же ехать, на этот раз уговаривать её не пришлось. Приезжаем в северную столицу рано, бродим по Лиговскому проспекту, глазеем на открытые витрины и закрытые двери, ждём, когда город мечты проснётся и примет нас, провинциалов, в свои бурные объятия. Узнаю про журфак в Ленинградском университете, есть мыслишка сбежать туда. Возвращаемся, будто побывав в сказочном сне, уже в поезде, под стук колёс, делимся впечатлениями.

Начинаем познавать будущую профессию, первая ознакомительная практика на Вологодском городском молочном комбинате не вдохновляет, потому что нужно только смотреть, а это утомительно, хочется включиться в процесс. Тупо наблюдаем, как люди работают, часто линия останавливается из-за поломок техники, много времени уходит на починку, постоянно бьются бутылки, портятся пакеты, сплошные убытки.

За окном безжалостно хлещет дождь, лето в разгаре, а такое ощущение, что вторглась осень, ноги промокли ещё на улице, а на производстве с сырыми полами, кажется, туфли совсем расквасились. Практикантов распределили по цехам, мы «с группой товарищей», прочно обосновались на рулоне бумаги. Ира Кувшинова пишет письмо, я погрузилась в свои записи. Процесс производства молочных продуктов не увлекает, я сокрушаюсь, неужели придётся заниматься делом, которое меня не интересует? Сама себе говорю: «Нет! Буду учиться и искать то, что мне действительно нужно. Должно же, в конце концов, из меня выйти что-то путёвое?!». Когда надоело сидеть, Анка Диденко с Ленкой Семёновой с унылыми физиономиями, как два великих мученика, направляются на розлив, в надежде, что кто-то сердобольный угостит бутылкой сливок или пакетом молока. Но на нас, как на бесплатное приложение к журналу «Работница», никто не обращает внимание.

Два последних дня ознакомительной практики по-настоящему работаем на расфасовке сырков и творога, непривычно, интересно, чувствуешь себя нужным человеком, а это уже совсем другие эмоции, даже захотелось поработать в молочной промышленности. Скорее, это потребность обрести определённость и зарабатывать деньги.

Впереди дегустация продуктов, отчёт по практике, а там каникулы… Их, как правило провожу дома, после общежитской суеты, без организованного и нормального питания, с бытовыми сложностями, хочется под крыло мамочки, даже зная, что и с мамочкой не так просто… Мои планы на каникулы обычно грандиозны, но чаще всё оборачивается недовольством собой и бесполезной растратой огромного временного ресурса. Замечаю, что любое решение принимаю сразу, а потом начинаются сомнения, вопросы, метания, колебания, и в конечном итоге всё происходит так, как сразу и решила. Но все эти мои размышления отнимают уйму времени и сил, почему я не верю себе, сама себя начинаю опровергать? Возможно, в этом есть какие-то объективные причины, нет явного интереса к учёбе, уверенности в себе, вот и валится всё из рук, ничего не хочется делать, надеясь, что и так всё успею, времени много, жизнь только начинается. И в то же время постоянно подгоняю себя, надо ловить каждый миг, каждое мгновение, а не дремать, как старец на пенсии…

ВРЕМЕННОЙ СКАЧОК

И вот я на пенсии… Почти через 50 лет пришло сообщение, что в институте организуется встреча выпускников технологического факультета выпуска 1977 года.

— А почему бы и нет? — решила я, — никаких обременений в виде работы и обязательств уже нет. Машина под рукой. Садись да поезжай, всего-то 500 км туда, 500 — обратно, родственников проведаю, тащиться на поезде желания нет. Милое дело, вышел из подъезда и дуй себе… Я так смело говорю, а на самом деле переживала, на дальние расстояния уже несколько лет не ездила, мандраж, конечно, был и в какой-то момент я очень засомневалась, стоит ли рисковать, всё-таки, за плечами не 17, 37, 47 … а уже 70 лет…?

Выбрала маршрут через Череповец, по которому ещё не ездила, для разнообразия, да и ярославских развязок боялась, помнится, на них всё время путалась. Навигатор говорил, «держитесь правой стороны», а потом вдруг «маршрут перестроен». Нет, чтобы чётко сказать, «съезжай, дорогая, вправо», а он «держитесь», вот я и «держалась», пролетая мимо…

Он сказал: «Приехали!» Я покрутила головой… и не согласилась. Мало того, что в ритме вальса он меня кружил по развязкам, теперь уже вологодским, опять чётко не объяснив, где мой съезд (я или не долетала, или перелетала), так ещё привёз неизвестно куда. Не могла же я не узнать Молочное, в котором пять лет грузилась знаниями? Для уточнения ввела в навигатор «общежитие 8», и он таки доставил в узнаваемое место.

Да, вот же они, обшарпанные старушки — студенческие общежития, каждое упаковано в новенькую высоченную металлическую ограду, запертую на электронный замок. В такой же упаковке стоит наш техфак — главный корпус Вологодского молочного института (я почему-то считала, что именно сюда и должна была прирулить по наводке навигатора), а вот окружённая забором библиотека… Вроде ничего нового для современной жизни, но именно здесь это показалось полной нелепостью… Чётко высветило, как нас разъединяли, навешивая всевозможные страхи, заборы, решётки, ограды, турникеты, домофоны… Какой прибыльный бизнес, какие деньжищи!!! Позднее это продемонстрировал и ковид (бесполезные препараты, вакцины, кислородные концентраторы, маски…)

Поднимаюсь по лестнице общежития (в студенческую пору мехфака) на второй этаж и морщу нос: «Ну и запах!». Какая-то тётечка из обслуживающего персонала говорит:

— А что вы хотите? Здесь же фундамента нет, на земле здание стоит, вот и запах…

Я, конечно, засомневалась, общаге уже Бог знает сколько лет, не перекошена, не проваливается, стоит? Видно же, что общежитие о-о-очень старое, капитального ремонта, похоже, с незапамятных времён не было, но «евроследы» имеются в виде пластиковых окон, новых умывальников, отремонтированных комнат, двухъярусных кроватей и прочее. «Уплотнение, однако…» — замечаю про себя. Распахиваю окно, по крайней мере на двое суток — это место моего обиталища, надо его как-то освежить…

Бросила вещи и решила прежде всего познакомиться с нынешним Молочным, почти пол века прошло, я здесь, вроде как гость из прошлого. Шла по истоптанной в своё время улице Шмидта, когда-то окаймлённой стройными высокими тополями и понимала, как «смяло» время ту реальность. Унюхала знакомый до боли тополиный аромат от уже старых, разлохмаченных, уставших от времени и пожухлых от жары деревьев. Порадовалась, что возле корпуса технологического факультета поставили памятник Николаю Верещагину, основателю молочной промышленности в России, уже будучи журналистом, я делала передачу о его деятельности на Тверской земле. Сквозь кущи деревьев и растительности пробралась к реке, убедилась, что она никуда не исчезла, почувствовала зов воды и побежала в общагу за купальником.

Всё только начиналось… уже стали подтягиваться бывшие однокурсники… Первой увидела Люду Ковалёву, сходу предложила:

— Пошли на речку!

Она согласилась, ни секунды не раздумывая, хотя только приехала из Вологды, где покоряла колокольню собора, чем очень удивила кассиршу, которая ей сказала:

— Вам может быть лучше в храм сходить?

— Помолиться я ещё успею, — ответила та.

Узнаю Ковалёву, готовую на любые авантюры и быструю на слово, именно с ней мы подрабатывали на хлебозаводе, и, как она вспоминает, «приносили в общагу на животе тёплые сухарики». Мы с Людой устроились в пекарню на пятом курсе, брали с собой транзистор и под музычку укладывали в коробки сухарики. Если нас ставили в смену, жутко уставали, но было интересно, особенно когда приходилось работать у печи. Кроме печного жара, грело ещё чувство, что мы печём ХЛЕБ. Хотелось поделиться этим с мамой, но ей нельзя говорить, что я работаю, тогда пришлось бы отчитываться за деньги, которые она присылала и которые каким-то образом испарялись. Возвращались мы запоздно с сухариками или ещё с чем-то (что нам давали на хлебозаводе), девчонки уже ждали нас с пакетами молока и происходило ночное пиршество. Немного поработали с Людой и секретарями на заочном отделении факультета. Оттуда принести было нечего, зато ко мне прилипла кликуха «Птица-Секретарь». Вот так и выжили. Поржали над собой вчерашними и сегодняшними, будто и не было между нами этих пятидесяти… и потопали к реке.

В коридоре движение, подтягиваются однокурсники …ну, вот и собрались! Радуемся, узнаёмся, обнимаемся…, с кем-то, по сути, знакомимся. Мы уже не совсем те, что раньше, прежде всего, внешне, кроме того, у каждого за плечами жизненная полоса препятствий, которую каждый преодолевал по-своему. Могу представить, как директорам, главным специалистам, учёным дались эти перестроечные времена…, как выбивали их «из седла», как проверяли на прочность и выживаемость.

Одним экипажем прибыли Миша Сорокин (сын декана и баламут), Коля Смирнов (силач и актёр), Валя Кириллова (добрый и спокойный человек), Юра Данилин (танцор). О, Юра! Это отдельная история… по нему я тайно вздыхала в пору юности…

— Хочу, чтобы Юрка здоровался со мной миллион раз в день! — такую запись обнаружила в своих студенческих дневниковых тетрадках. Да, Юрка Данилин, который ни разу в мою сторону даже не посмотрел, уже не говоря о каких-то приветствиях. Меня в его жизни не было, он же заполнил мою голову до краёв, я предавалась фантазиям, что ВДРУГ он поднимет глаза и проявит интерес к моей персоне. Всякий раз, когда я видела его издалека, сильно волновалась, хотелось выглядеть как-то по-особому, «произвести впечатление». Но всё получалось наоборот, то я что-то роняла, то как-то неестественно громко заговаривала с подружками, а однажды поскользнулась на скользкой дорожке и рухнула прям перед ним на колени. Стояла на четвереньках и проклинала судьбину, которая подстраивает такие ловушки. Шапка, естественно, сползла на нос, и мой вид был самым непрезентабельным. Думаю, что и эта комичная ситуация прошла мимо его внимания, возможно, он даже не заметил моего «падения». Мне казалось, что после «такого позора», теперь-то уж точно рассчитывать не на что.

Время было такое, в сердце пробуждались чувства, вот я себе, видимо, такую «историю любви» и придумала. На самом деле я ведь не знала, какой он, этот Юрка, мы учились в разных группах, близко не общались, но до 5 курса сердечко так и вздрагивало при виде его. Потом жизнь набросала всего и разного, и нереализованное и безответное чувство пришлось похоронить в глубинах сердца.

Уже после института, когда я работала на телевидении, моя сердечная подружка-«молочница», главный технолог маслосырбазы, выпускница Ставропольского политехнического института, рассказывала о поездке руководителей молочных предприятий в Германию. Разложив фотографии, она поясняла, где, что и как у них было. На какой-то момент я перестала её слышать, потому что в этой компании увидела совсем не изменившегося Юрку. Всё такого же подтянутого, серьёзного… и недоступного. Директор, однако…

Так вот, этот Юра теперь прочитал моё откровение в соцсетях Одноклассники и на встрече просто не мог (даже, не имел права) пройти мимо моей персоны. Первое, что он сказал, когда мы пересеклись:

— Ты бы хоть намекнула…

Ну как я могла «намекнуть»? Мы же тогда были в основной своей массе девчонки очень скромные, нерешительные, был такой стереотип, что тебя выбирают или не выбирают. Я поняла, что меня НЕ выбирают. Это сейчас я уже понимаю, что на самом деле, выбирает женщина, но тогда я была полна комплексов и страхов. Были у нас на курсе девочки, которые запросто знакомились с парнями и дружили, но вот я, точно не из их числа.

Мы хорошо поговорили с Юрой в тот первый вечер, его история браков не такая уж и радостная, и, собственно, так же, как и я, он один. Я даже подумала, что мы можем хорошо, по-дружески общаться, совсем не строя каких-то совместных планов. Но… у каждого в жизни свои хвосты, обязательства, уже сложившийся ритм жизни, привычная среда, сформированная годами… Мне было странно, что при всей своей привлекательности и при том, что на него обращали внимание многие девчонки, а потом уже после института и женщины, он не обрёл личного счастья. Хотя, кто его знает, у каждого — своё счастье, он видит его в дочери. Юра и сейчас подтянут, подвижен, строен и гибок, танцор же, в прямом смысле слова. На этой самой встрече (через полвека!) один раз даже пригласил меня на танец. Хотел было смело развернуться, деликатно спросил об этом, но мне пришлось признаться (дабы опять не оконфузиться), что я не большой умелец танцевать. А пока мы традиционно топтались, я себя поругивала, что так и не научилась свободному движению в танце.

История с Юрой, видимо, «месть» пространства, когда в школе я не просто не замечала интерес к своей персоне одноклассника, но всячески пренебрегала этим интересом. И вот теперь сама оказалась в подобной ситуации, почувствовала себя в обеих ролях, отвергнутой и отвергавшей. Все мои страдания, естественно, становились достоянием дневника.

ДОРОГИ, ДОРОГИ…

Всю дорогу водитель такси сосредоточенно молчит, не хочется заговаривать и мне, раннее утро, ещё толком не проснулась. На повороте из-за дома чуть не налетает на нас маленькая почтовая машина, но успевает увернуться. И вот тут таксист подаёт голос:

— Куда несёшься-то, чучело? Свои машины побили, так хоть бы наши пожалели!».

Мне нравятся вологодские персонажи, кажется, они и злиться не умеют, агрессии в его голосе совсем нет …. Именно здесь, в Вологде, во мне появляется размеренность, спокойствие и ясность.

Еду из Вологды в Москву, поезд проходящий, вагон общий, кругом торчат ноги, неистребимый запах грязных носков, немытых ног, потных тел. Взлохмаченные головы, мятые лица, наверное, такой бывала и могла бы быть и я, если бы пришлось ехать не несколько часов, а сутки. А я всё равно довольна, «как слон»…, что-то в людях севера такое…

В купе заходит заплаканная женщина, сердце сразу ёкнуло, подумала, горе какое-то, стало не по себе. Следом появляется мужик, стоит за её спиной, молчит: белёсые ресницы и брови, кудреватые с рыжинкой волосы, широкое лицо простачка. Бросает жене:

— Чего ревёшь-то?

— Приспичило ему, потащился, не видишь, поезд уже идёт?

— А чё, пива выпить нельзя, что ли, с друзьями?

— Да у тебя друзей-то, от самой Москвы до Вологды, на каждом километре.

— И не только друзей, но и баб (язвительно улыбается).

— Что ты озверел-то так?

— С тобой озвереешь.

Всхлипы и перебранка продолжаются в том же духе, через некоторое время смотрю… сидят, мирно щёлкают семечки…

Я снова дома, в Волгограде, здесь у меня две подруги и обе Лены, одна живёт в доме этажом выше, студентка Волгоградского института городского хозяйства, вторая — одноклассница, с которой мы и оказались вместе в Вологде. Когда приезжаю домой на каникулы, все приключения связаны с ними. Чаще с той, что обосновалась над моей квартирой, я её звала Лентяй, мы вместе выросли и очень хорошо знали друг друга. Она разу подхватывала меня и вдвоём мы куда-нибудь устремлялись, то просто болтались по городу, всё время находя повод посмеяться, то оказывались в какой-нибудь компании. Как-то попали в мединститут на вечер, который устраивали йеменские студенты, по дороге как раз и встретила Вовку, моего одноклассника. Именно он в школе проявлял интерес к моей персоне, я же демонстративно задирала нос, когда нас разделило расстояние и время, моя самоуверенность трансформировалась в страдания. Именно поэтому, в первую минуту, как я его увидела, чуть сознание не потеряла, такой это был эмоциональный момент. Слава Богу, хоть нормально поговорили, а то я всё время избегала его, на самом деле втайне надеясь, что он проявит настойчивость и так будет вечно. Но он устал за мной гоняться, и теперь я гоняюсь за ним в мыслях и снова надеюсь на встречу, и опять — на случайную. Если ждёшь, то никакой случайности нет, есть просто мучительное ожидание. Он предложил встретиться, а я из какого-то упрямства, будто язык действовал в отрыве от головы, брякнула:

— А зачем нам встречаться?

Тем самым я вновь погрузила себя в мучительные страдания, надеясь, что опять случай нас сведёт… Не свёл… Я большой специалист «делать из мухи слона», какие только мысли не приходили в мою затуманенную голову, в этом тумане и жила, жадно шаря глазами в толпе. Вроде бы всё, как обычно, утром встаю, читаю, ем, постоянно кручу пластинку любимого в то время певца Батыра Закирова — и всё время думаю о нём. Бесконечно повторяю: «Что же делать, что же делать? Взять себя в руки и ждать, а может, забыть, или может как-то действовать, чтобы всю жизнь душу не жгло отчаяние?»

Сложности не только в любовных историях, непросто всё и в отношениях с мамой, хоть я и постаралась от неё убежать в Вологду, напряжённость сохраняется и на расстоянии, а при встрече — вновь обостряется. Вот такой комок юношеских переживаний! Я казалась сама себе порой ледяшкой с замороженным чувствами, на самом деле так и было, когда от тебя только требуют, а не поощряют, развивается комплекс неполноценности, что становится ощутимым препятствием в жизни.

Однако всё равно, как я рвалась из общаги домой, уставшая от самостоятельной и не всегда обустроенной жизни, с таким же огромным желанием, рвалась после нескольких дней каникул из дома в институт. Сама себе задавала вопрос: «Что я за человек, который не может найти то место, где ей хорошо?»

То, что действительно меня отвлекало, так это книги. Прочитала Куприна, почувствовала, как многообразен и прекрасен мир, какими замечательными эмоциями меня одарил писатель.

Лежу с книгой на своей законной верхней полке в поезде Волгоград-Москва, пытаюсь читать, потому что в диалог с попутчиками вступать желания нет. Но читать не получается, включается наблюдатель… Соседки по купе снизу — две пожилые женщины, одна горделивая, самоуверенная интеллигентка, в своих оценках беспощадна, о людях города, в котором была, говорит так:

— Ненавижу, хамы.

Вторая, намаявшаяся в жизни с мужем — алкашом, простушка, пытается возражать, когда соседка берёт уж очень круто. На резкости попутчицы особо не зацикливается, похоже, многое просто пропускает мимо ушей, наверное, жизнь научила такой непробиваемости. Простодушно делится с интеллигенткой посещением Панорамы Сталинградской битвы:

— Ох, как хорошо в панораме! Вы были? Прямо вот всё как настоящее — кругом и солдаты, и убитые в таких позах, и снег, и огонь даже, всё. Так красиво!

Все присутствующие в купе чувствуют ужасающее несоответствие фразы и изображённой действительности, всё нутро протестует против этого слова «красиво» в данном контексте. Не красиво, а страшно и ужасно, или правдоподобно, по крайней мере, это хотелось услышать. Пауза. Её собеседница какое-то время сосредоточенно молчит, я вижу, как у неё напряглось лицо, потом не выдерживает:

— Красиво… а то, что три года трава на этом кургане не могла взойти — это красиво? А что погибло немцев здесь больше миллиона? А наших, и не говорят сколько…. Это красиво?

Вот сейчас, через минуту поезд тронется, всё поехал, уезжает и мой «жених». Интересно, какие мысли он увозит с собой, о чём думает, с грустью или с радостью вспоминает меня, напишет ли? Масса вопросов, масса неразгаданных вопросов, а вообще-то, всё может быть, у меня его адрес, у него — мой, у нас у обоих есть та памятная дорога в поезде, стихи… и смех. Анатолий предложил поиграть в буриме, один человек сочиняет строку, второй следующую и так далее, получались весьма забавные вирши: «Муха села на варенье и увязла невзначай, улететь она не сможет, хоть подмогу вызывай…» и т. д. Он старше меня, программист, когда получила от него письмо, расплакалась, потому что оно было очень красивым, он восхищался мной. Я не привыкла, когда обо мне говорят хорошо, всё время считала себя «серой уточкой», которая верила в сказку, вот сейчас откроется дверь, и он войдёт, мой герой… Но, сказка всегда и остаётся сказкой, неосуществлённой мечтой, какая же я глупая и несмышлёная в свои 18!

И снова дорога, едем в одном купе со студентом режиссёрского отделения ВГИКА Эдиком, живо общаемся с ним. Он приглашает меня на выходной в столицу, говорит, что для них не проблема попасть в любой театр. Ну я в скором времени и рванула. Сразу поехали в Третьяковку, бродили там целых пять часов, народу было уйма, пока стояли в очереди — разгадывали кроссворд. Осмотр начали с автопортретов, было очень интересно, после обеда опять вернулись в галерею, бродили так долго и увидели так много, что вместить и удержать в сознании всё трудно. Потом долго картины так и стояли перед глазами, захотелось ещё сходить и не раз.

Уже вечером поехали на вокзал за билетами, а потом в общагу к Эдику, у меня было чувство некоторой неловкости, но потом оно рассосалось, попили чай, я даже почитала стихи, затем помчались в театр Моссовета, смотрели пьесу «День приезда, день отъезда», спектакль на производственную тему, Эдик провёл меня бесплатно. Перед самым отъездом успели выпить кофе с сочником — и всё, день пролетел. На прощанье он подарил мне томик стихов Николая Рубцова. Когда оказалась в Вологде, не одну ночь снились картины…

Ещё одна дорожная встреча, его зовут Армен, он едет с друзьями, я с подругой. Под стук колёс мы проговорили с ним до глубокой ночи, говорили о многом, но больше о литературе. Армен хороший слушатель, ему всё интересно, он много думает, такой ищущий, познающий. Что мне в нём понравилось? Прежде всего, неподдельная искренность, даже в какой-то степени наивность, к тому же он красивый. Когда наступило утро, почему-то не получалось найти общих тем. Он сидел со своими друзьями, напротив — мы с Ленкой, сидели, как на иголках, ожидая любой зацепочки, чтобы поговорить, но, как назло, ничего не получалось. Вопрос — ответ, и всё, и опять — напряжённое молчание и ожидание. Вдвоём общение складывалось, а в окружении других людей, оно рассыпалось. Я почему-то ждала, вот сейчас поезд приедет, выйдем из вагона, попрощаемся, и станет всё ясно. Но когда поезд, наконец, прибыл в Москву, я вышла и пошла, не оборачиваясь, в душе надеясь, что нам по пути. Оказалось — нет. Получилось, что я ушла, не попрощавшись, не сказав ни слова. Когда я повернулась, он стоял и смотрел, как мне показалось, растерянно. И вновь в душе родилось сожаление, что не вернулась и не подошла. Почему я так себя веду? Сколько друзей из-за этого теряю, сколького лишаю себя, это может привести к одиночеству, к вечному недовольству собой, своими поступками, своей жизнью. Ну да, есть некие комплексы, я стесняюсь своих очков, своего внешнего вида, поэтому пасую, хотя если сравнить с Арменом, я гораздо более начитана и умнее его (вот такая я «скромняга»).

Она назвала себя Аллой, очень доверительно общалась, пожаловалась, что ей очень нужны деньги, я щедро и спокойно поделилась тем, что имела. Мы обменялись адресами. По приезду я написала своей новой знакомой открытку, желая порадовать и удивить её, даже и не помышляя о деньгах, была уверена, когда сможет, она их вышлет. Через какое-то время открытка вернулась с пометкой: «Такой улицы в Уфе нет», и вот только тут я поняла, что доверилась мошеннице. Это был удар, первое столкновение с обманом, сигнал, что расслабляться нельзя и нужно всегда быть начеку. «Как жестоко устроена жизнь, почему каждый день приходится терять частичку светлого и незапятнанного мира, веру в доброе и хорошее?» — спрашивала себя и не знала, что на это ответить. Я ведь совершенно искренне поверила проходимке, не было и тени сомнения, жалко даже не денег, которые она у меня «заняла», а доверие, которое украла… Этот урок заставил стать внимательной и осторожной, бездумно не доверять кому-попало, по принципу, лучше перестраховаться, чем ошибиться…

А может, я просто слишком наивна и доверчива? Очень хочется знать и понимать себя, чувствовать уверенность в общении с людьми в различных ситуациях. Какая-то я закрытая, слишком серьёзная, парни это чувствуют и стараются с такими мымрами не связываться.

ОБМАН В МАСШТАБАХ СТРАНЫ

Уже через лет 15, нас оболванили всех ваучерами, верой в правильность распада страны, пьянящей свободой, какой-то расхристанной, полунагой и бесстыжей, красивыми фантиками, непривычными товарами, заморскими фруктами и деликатесами. Мы захлебнулись и ослепли в этом потоке.

Только сейчас дурман спадает и начинает проступать неприглядная реальность, но нутро сопротивляется, ведь так хорошо, вкусно и сладко на зарубежном курорте, так комфортно и удобно в иномарке, так авторитетно и заманчиво зовёт реклама за очередной покупкой…

Все последние десятилетия обман обрёл невиданные масштабы, ничем не прикрытые, нам стали всякими способами «впаривать» по дешёвке очередное фуфло… На эту удочку попались все, из-за доверия к написанному в прессе и озвученному с больших экранов слову.

Особый случай — ловушки для пожилых, их расставили очень хитроумно, рассчитывая на их доверчивость, беззащитность, узость мышления и погоню за выгодой. Я была в шоке, когда в нашем доме стали появляться газоанализаторы, коробочки с чудодейственными препаратами, когда на полном серьёзе близкий мне человек переводил деньги мошенникам, надеясь на мифическую выгоду. Я не могла понять, почему взрослый, серьёзный человек, попадает в эти ловушки? Сейчас мошенничество, обретя виртуальные возможности, стало официальным оружием против нашей страны, постоянно идёт информация о том, какие суммы теряют доверчивые граждане.

Вот я и спрашиваю, почему с возрастом, когда уже есть жизненный опыт, должны быть мудрость, чутьё, интуиция, люди становятся беззащитными и бездумными? Почему старость часто — не период зрелости, а время погружения в болото? Думается, что за жизненной мишурой, рутиной, сиюминутными проблемами, всякими болями и страданиями, погоней за вещами, терялось самое главное, для чего, собственно, мы и пришли на эту землю. Не было времени (а может. желания?) заглянуть в себя, понять свои истинные интересы и стремления, самим научиться отвечать за своё здоровье, а не перекладывать ответственность на медицину, неустанно заставлять работать свой мозг.

Хочется верить, что следующее поколение возьмёт на вооружение этот урок и не позволит себя окутать обманом.

«ШЕРСТЬ ДЫБОМ…»

Нашу мирную с Юрой беседу прервал Коля Смирнов, скучно стало одному, а он любитель быть на виду, ему нужна аудитория…

«Шерсть дыбом и пузыри по коже…» — для убедительности Коля поднимает руку, согнутую в локте, будто показывая эти самые пузыри. «Старшого», как его звали в студенческую пору, проще всего вычислить по громкому, данному природой, поставленному на театральном отделении факультета общественных профессий института и закреплённому в пору директорства, голосу. Мы учились с ним в одной группе, я на этом же ФОПе постигала азы журналистики. Быть в роли, его амплуа, «Старшой» сходу начинает сыпать историями из прошлого и настоящего, их у него видимо-невидимо, со многими его воспоминаниями я не знакома, думаю: «Вот, жила в своём мирке, дальше носа ничего не видела». Колю остановить невозможно, природный декламатор, он из тех, кого аудитория лишь раззадоривает.

Народ прибывает, не всех признаю сходу, смотрю удивлёнными глазами на красивую женщину, она спрашивает:

— Что, не узнала?

По голосу сразу считываю, Надя Жильцова, это она первой в нашей группе вышла замуж. Так, по взгляду, походке, повороту головы и другим особым признакам «идентифицирую» практически всех. Настроение приподнятое, одолевают эмоции и… радость от уверенности, что в этой компании, сложившейся ещё в далёкой юности, будет комфортно и легко.

Горячей воды в общаге нет, а мне что? Я уже в речке искупалась! Юра Данилин деловито направился «решать вопрос».

Смеёмся много и от историй, и от того, что нам просто хорошо, угомонились поздно, всё-таки не мешало бы отдохнуть, у меня перед глазами всё ещё «дорога серою лентою вьётся». К тому же все главные события завтра… Эмоциональные встречи и воспоминания не дают уснуть, всё перемешалось в сознании, настоящее отступает, возвращается прошлое…

С улицы послышались голоса, это давали сигналы вечно улыбающаяся Татьяна Лешукова и Серёга Пономаренко (он мне почему-то напоминает волка из мультфильма «Ну погоди!»). Они возвратились с добычей, ходили воровать цветы на экзамен (возможно, с дачных участков самих преподавателей), а их не пускали в общагу, потому что была глубокая ночь. Может дежурный уснул, а может из вредности… Весь зубрящий люд сразу оживился и с радостью оторвался от своих учебников, реальная жизнь была интересней, чем утрамбованные в книги знания. С окон этажей высовывались неспящие, кто-то просто полюбопытствовать, что будет дальше, а кто-то давал советы. Ситуация казалась комичной и нелепой, а оттого ещё больше вызывала интереса и веселья. Студенты со второго этажа уже сдирали простыни с кроватей и связывали их, с призывами воспользоваться импровизированными канатами. Шоу только начиналось, но неожиданно дверь в общагу открыли… Какое-то время все обсуждали историю, потом с разочарованием, что всё так быстро закончилось, нехотя сели за конспекты.

В дни сессии общежитие подозрительно оживало именно ночью, почему-то казалось, что всё, что изучалось в семестре, можно вместить в голову именно в последний день перед экзаменом. Я так же сидела, уткнувшись в конспекты, периодически роняя голову, потому что заучивание было мощным снотворным. Наверное, только отличники Коля Шергин и Ира Изосимова жили в другом, размеренном ритме, потому что уж они-то точно знали, куда и зачем поступили. Ну, возможно, ещё Миша Сорокин, потомственный «молочник», но что-то он был не очень похож на усердного «ботаника».

— Девчонки, может кому подойдёт? — Ира Кувшинова показывает в упаковке костюм, родители прислали, но он ей не подошёл. Не избалованные нарядами, мы тут же начинаем его примерять, когда в обновке оказалась я, послышались реплики:

— Тебе как вору, всё в пору…

— Да её хоть в простыню заверни, на ней всё будет сидеть.

Я это расценила как комплимент моей фигуре и решительно сказала:

— Беру.

Конечно, подумала, что покупка скажется на бюджете, но устоять было невозможно. Я не любила ходить по магазинам, а тут не только «он сам пришёл», но ещё и хорошо сел. Кстати, я долго его носила уже и после института и очень любила… Удачная покупка.

Перспектива оказаться без денег почему-то в то время не пугала, мы все были в перманентном состоянии безденежья, особенно это чувствовалось ближе к стипендии, а иной раз и её сразу на что-то бухали. Помнится, был день, когда в нашей комнате оставалась одна луковица, на ужин мы её порезали и пожарили на четверых. Толстых среди нас не было, но были плотные, как например, Коля Смирнов. Сейчас думаю, слава Богу, что тогда не было этих «чипсов-дрипсов», колы и другой хрени. Пришла Надя Ярошенко занять 5 копеек на баню, мы поржали, но наскребли ей эту сумму. Строчка из дневника: «У нас всё, как всегда: писем нет, жрать нечего, каждый занят своим делом».

Иду по улице, вернее, почти бегу, зубы мерно выстукивают какой-то танец. Несмотря на то, что на календаре весна, холодно по-зимнему. А я в своём демисезонном пальтишке, ненавистного мне красного цвета, в туфельках, поэтому, наверное, целый день и болят различные части тела. Бегу в столовую, впереди мелькают знакомые шапочки девчонок, стараюсь их догнать и достигаю только у цели. В столовке я немного воображаю, мне почему-то кажется, что я хорошо выгляжу. Но зеркало разбивает мои иллюзии: шапка блином растеклась по голове, юбка обтягивает бёдра, кофта другие части тела. Бежим в общежитие, мне опять холодно, я мысленно вспоминаю маму и прошу её поскорее прислать мне кофту

— Меняю тёплые носки на валенки, — торжественно декламирует однокурсница Аня Диденко из соседней комнаты.

Обладатели дефицитной обуви скромно молчат, и я в том числе. За окном мороз к 30, в общаге холодрыга, кто-то умудряется даже в валенках в постель забраться. Однокурсник Иван на практических занятиях по оборудованию говорит преподавателю:

— У нас в комнате температура утром только +4.

Его сосед Серёга добавляет:

— Давайте спать без одеял, пусть комната обогревается нашими телами.

Все смеются, у этого парня всегда найдётся остроумное решение проблемы. Накануне экзамена по электротехнике он вслух планирует ночь:

— До 4-х списываем задачи, после четырёх всё остальное, как бы не забыть.

Я вместе со всеми реагирую смешком, хотя, примерно такое планирование — это и моя реальность.

Люся Штейникова во время сессии идёт по коридору общежития и говорит:

— Не хочу учиться, я Митрофанушка.

Я такой же «Митрофанушка», я устала от этих технических дисциплин, бесконечного холода в общаге и на улице, от зимы, от всего… Так бывает, иногда, когда «предохранители перегорают», тогда начинаешь «искрить». Сегодня я чувствую себя несчастной, злой, а потому «искрю», одно цепляется за другое и кажется, всё, сейчас произойдёт взрыв и я вместе с планетой разлечусь на части.

День выдался на редкость неудачным, всё начинается с мелочи, а потом цепляется одно за другое и — по нарастающей. И уже кажется, что нет на свете человека, несчастней тебя и не бывает положения более тяжёлого.

Владимир Константинович Молотов, зам. декана механического факультета, чтобы призвать нас к порядку, убрал всю нашу верхнюю одежду, которую мы бросили на перила раздевалки. После занятий, не обнаружив её, от отчаяния, обиды и какой-то беспомощности и злости, я выбежала на мороз без пальто. Неслась по улице и ревела, как дура и в то же время презирала себя за эти капризы. Молотов тоже испугался, догнал меня, отдал пальто и стал успокаивать. А сам, наверное, думал: «Глупая, капризная девчонка».

Настроение — мутное, ничего не получается, как хотелось бы. Макарьин со своим оборудованием достал, пропущенная лекция по микроструктуре, неловкость перед Завариным, Глаголевым, не выученная на завтра электротехника. Захлебнулась во всём, погрязла, только кончики ушей торчат.

В столовой посмотрела на себя в зеркало и подумала, лучше бы этого зеркала не было. На раздаче опять макароны с хеком, они уже в печёнках сидят, подумала: «Вот бы сейчас метеорит упал и разнёс всю эту раздачу в пух и прах, представила, как в замедленном кадре разлетаются макароны, за ними машут хвостами «хеки». Стало веселее, кто-то толкнул в бок, повернулась, ах, это подруга Ленка продвигает меня подносом на встречу с хеком.

Единственная радость, прочитала Бунина, хожу под впечатлением, но объяснить воздействие, которое оказали на меня его рассказы, не могу.

Кто сказал, что студенчество самая прекрасная пора? Не верьте!!! Это только пенсионеры так считают, и то только потому, что о-го-го сколько всего хлебнули за жизнь…

«СЛЕТЕЛИСЬ…»

Встречи выпускников, это же не о настоящем, они о прошлом, хочется нырнуть туда, где не было того, что потом навалилось. Тем более в наше время, когда всё вдруг рухнуло: страна, спокойствие, предсказуемость и под вопросом оказалось будущее… И по сути, на таких встречах особенно не заостряют внимание на том, кто и как прожил эти почти полвека. А ведь было всё — трагедии, разводы, потери, развал промышленности, в том числе и молочной…

Преподаватель, назначенный сопровождать бывших выпускников по отремонтированному корпусу академии, скромно стоит в сторонке, не понимая, как будет управляться с этой толпой. Нам, честно говоря, совсем не до него, здесь, у входа на месте сбора, «улей» гудит, «пчёлы слетелись» с разных городов, снимают первый урожай положительных эмоций. Такое «на потом» не откладывается, только сейчас и немедленно. Валя Перова, один из организаторов этого события, пересчитывает всех по головам, призывая организоваться на общее фото. Это получается не сразу. Также галдя передвигаемся и по кабинетам, цепляясь друг к другу с объятиями и вопросами, у преподавателя харизмы и силы в голосе не хватило, чтобы увлечь аудиторию. Конечно, всё изменилось, всё не так, будто за эти 50 лет рассыпался и тот особый дух, который так хотелось ощутить. Институт, ставший академией, за время перестроек и пертурбаций, получил более весомое имя, но что-то важное явно утратил. Мы топали по этажам своего родного и в тоже время уже чужого вуза. Порадовались, что теперь столовая в главном корпусе, нынешним студентам нет необходимости куда-то бегать, даже пообедали, вполне себе прилично и недорого.

— Вот здесь висела факультетская стенгазета «Технолог», — указывает на стенной проём между окнами Надя Ярошенко, в то, далёкое время комсорг нашей, четвёртой группы. Да уж, это-то я очень хорошо помню, пописывала в неё… Институтская многотиражка раньше называлась «За кадры», теперь с явной претензией — «Академгородок». Однако…

У меня почти ничего не сохранилось из того, что я тогда писала, вот нашла небольшую заметку про агитбригаду, дата выхода газеты 1 января 1976 года.

«И зал уже полон, и зрители ждут»

В день выезда неожиданно выяснилось, что двое участников агитбригады по различным причинам не могут выступать. По дороге в Абакшино (пункт назначения) прямо в автобусе пришлось перестраивать некоторые номера, о том, что концерт может сорваться, даже и речи не было.

…Клуб — небольшой деревянный дом, артистов от зрителей отделял красный занавес, каких-либо особых условий для выступающих нет.

— Девочки, а трибуна? А как же доклад? — удивлённо и растерянно произносит Надя Ярошенко.

Эти первые минуты замешательства быстро сменяются бурной деятельностью. Зал уже полон, зрители ждут, с интересом разглядывая приезжих. Откуда-то принесли обычный стол, оформили сцену. Глаза пожилых зрительниц красноречиво говорили об их чувствах, когда докладчик рассказывал о советских женщинах в годы войны. По сути речь шла о них, чья юность и становление пришлись на эту пору.

Каждый номер затем последовавшего концерта воспринимался с всеобщим одобрением: и групповой танец «Строительная полька», и песни в чудесном исполнении Елены Захаровой и Татьяны Кашириной, и стихи, и сценки. Мнения зрителей о концерте были такими:

— Очень понравилось! Приезжайте почаще, а то нам здесь некуда ходить. Поют у вас хорошо, и понравилось, как паренёк стихи читает.

Это про Ваню Худякова. Он читал свои стихи «Буду ждать» и «Аленький цветочек», вот они и запомнились. Реакция зрителей всех членов агитбригады воодушевила, обратная дорога показалась короткой, пели слаженно и громко, уже всей командой, шлейфом за автобусом разносились песни».

Мы проходили по этим истоптанным широким ступенькам главного корпуса технологического факультета с каким-то сложным чувством, вроде твоё и в то же время уже чужое. Вот большая аудитория, где читали лекции, почему-то сейчас она кажется такой маленькой… а вот здесь, на первом этаже была биохимическая лаборатория.

«Молекула кладёт начало…», — вещает преподаватель (доцент А. Л. Шергин), но я уже не слушаю продолжение и представляю молекулу в виде кудахтающей курицы… Мне становится весело, и я забываю, что сижу на лекции по физической химии. Разных химий было много — коллоидная, аналитическая, биохимия, органика… (что вспомнила). Честно признаюсь, я не чувствовала себя одарённой в этих предметах, но по какой-то понятной одному ему логике, доцент Юрий Федосеевич Глаголев настоятельно меня «склонял» к своей дисциплине. На мои доводы в пользу гуманитарных наук он с искренним удивлением возражал:

— Я представляю, что можно увлечься химией, но — филологией или литературой???

Он так старался меня убедить, что биохимия как раз то, чем я и должна заняться в студенческом научном обществе, что из уважения к доценту я «сдалась». Так я оказалась СНО.

Понимаю, что наукой со студенчества занимались именно те, кем действительно двигал исследовательский интерес, но вот бывают и такие, «липовые» исследователи, как я. Ходила на занятия, проделывала какие-то опыты, писала под диктовку тексты, составляла доклад, шлифовала его и даже выступила на конференции (отнюдь, не блестяще, а если честно, паршиво). Как только я «отчиталась», сразу с девчонками из группы перебрались на последний ряд и я погрузилась в книгу «Философский камень». На этом моя научная стезя и завершилась. Но у Глаголева доброжелательное отношение ко мне осталось, я полагаю, этому одинокому человеку, похожему на Фантомаса, что-то во мне нравилось. Очкарику, да ещё с недостаточной самооценкой, мне сложно было это понять. Он был приветлив и внимателен, заговаривал на разные темы, рассказывал истории из своей жизни, а однажды пригласил в гости. Он жил вместе с сестрой, они угощали меня чаем с каким-то вкусным вареньем, говорили о чём-то отвлечённом. Я посетовала, что зачёты по техническим дисциплинам идут с большим трудом, он предложил посодействовать, на что я ответила категорическим «нет». Рассказала об этом девчонкам в общаге, они среагировали на мой ответ коротко:

— Ну и дура!

Ходили слухи, что Глаголев испытывал интерес не только ко мне, но это было совсем неважно, я увидела в нём одинокого, с несостоявшейся личной судьбой пожилого человека и мне было искренне жаль его… Какое-то время, когда я уже закончила институт, приходили редкие письма, а потом всё растаяло…

— Р-р-р-разберитесь!» — с раскатистым «Р» произносит Гераймович (вот не помню имени этого преподавателя), он спокоен как удав, внимательно смотрит и лукаво улыбается. А в подтексте:

— Кру-у-у-гом, шагом марш!!! — и очередной претендент на зачёт выкатывается с кислой физиономией.

Не жизнь, а сплошное недоразумение, весь день провели в лаборатории физико-химических исследований, преподаватель целые дни пропадает в институте, всё чего-то делает, с чем-то возится, даже в воскресенье. Ну, и мы, конечно, из-за него торчим, выходим, опять заходим, потом опять выходим, конца и края нет, уже кажется все приборы наизусть изучили, ан нет, к чему-нибудь, да прицепится. Вышли из института в 12-м часу ночи, не знаю, кто кого достал, но, наконец, зачёт-таки получили. Помучил он нас изрядно, но почему-то обиды на него нет, любит он девочек и доволен без меры, что они возле него постоянно кружатся.

Вздохнув с облегчением, вспомнили, что ничего не ели, уютный магазинчик по дороге от техфака до общаги уже давно закрыт, обычно именно он спасал: треугольный пакет молока в бумажной упаковке с пирожком или булочкой — и можно бежать дальше. Только оказавшись в своей комнате, поняли, как сильно устали, у меня даже поесть сил не хватило. Успела задать себе вопрос, что сильнее, смертельная усталость, или смертельный голод, что человек сделает в первую очередь, отдохнёт или поест? Но ответить себе на этот вопрос сил не было, я просто свалилась от усталости, забыв про еду…

Еда — это отдельная статья. Можно подумать, что все пять лет мы как сыр в масле катались, плавая в молочных реках. Где-то как-то возможно и так. На занятия по дегустации масла к Александру Ивановичу Чеботарёву обычно ходили с утра, позавтракать не успевали. Не знаю, как у кого, а у меня, как только кусок масла попадал в рот, сразу испарялся. Профессор что-то там объясняет, как понять и прочувствовать вкус, как он обволакивает нёбо, а у меня уже всё в желудке, не осталось даже следа пребывания образца. Он спрашивает:

— Что уловили, какие оттенки?

Я толкаю соседку, она делает большие глаза, у самой уже ничего во рту нет. Самое интересное, что какое-то время мне даже пришлось поработать в производственном объединении главным специалистом по маслоделию (?!). Н-да… вспоминала и дегустации, и практики, и «мучителей», которые «издевались», пытаясь хоть что-то запихнуть в наши головы. Хорошо понимала, что я за «специалист», тем более — «главный»…

Мы радостно продвигаемся по вагону в поисках своих мест, здесь, в поезде, было ощущение безопасности, во время сессии мы рванули в Ленинград и надеялись, что никто из преподавателей нас не «застукает». Заворачивая в своё купе, остолбенели, удобно устроившись на сиденье, улыбаясь на нас смотрит тот самый Гераймович. Я лихорадочно стала думать, чтобы такое соврать, что вот именно сейчас, нам ну позарез нужно в северную столицу. Уже представила, как техфаковский Нарцисс (так я его окрестила ещё на 4 курсе), строчит докладную в деканат, что такие-то и такие… Мы явно замешкались и никак не могли решиться приземлиться на свои места. Он как-то запросто нас приветствовал, ни в чём не упрекнув. «Может сам сбежал?» — подумала я. Дорога прошла в умных беседах, преподаватель читал Гегеля и вёл разговор, опираясь на его мысли. По касательной с немецким философом я была знакома, но лишь по касательной, подумала, нужно «углубиться».

Сессия — какое-то особое время, вроде ты теоретически свободен, на занятия ходить не нужно, но практически именно в этот период нужно ликвидировать все пробелы за семестр. Только дисциплинированные и волевые это могли сделать, ленивым и неорганизованным это вряд ли удавалось. В первые дни подготовки к экзаменам мы были ленивыми, в последние — становились волевыми. В летнюю сессию забирали учебники, общежитское одеяло и шли на речку, это было «два в одном» — отдых и учёба одновременно, но в разморённые жарой головы мало что влезало, зато появлялся загар…

КОМПАНИЯ О-ГО-ГО!

…Ну не знаю… есть ли на каком-нибудь гербе корова, на гербе Молочной академии есть. Глядя на герб, я таким образом истолковала себе его значение: корова, которая никого не пожирает (вегетарианка по сути) порождает полезный продукт, который стал основой целой отрасли. Солнце между рогами, это свет, исходящий от её жизнедеятельности и в то же время луч к знаниям. Это, своего рода, посыл и каждому человеку. У геральдистов, конечно, своё, более конкретное объяснение всех символов, о чём нам на экскурсии по музею и было рассказано. Как у всякого солидного учебного заведения есть у академии и флаг, и гимн. Узнала об этом лишь на встрече с выпускниками, следуя за Любовью Дмитриевной Беляевой, директором вузовского музея. Рассказывала она увлечённо, с любовью и самоотдачей, что-то воскресила в памяти, что-то открыла, однако мы успевали и запечатлеть себя у той же коровы (где её живую-то увидишь?) и других экспонатов. Ну очень полезная экскурсия! Конечно же, остановилась на теперь уже защищённом и прикреплённом к территории бренде «Вологодское масло». Естественно, в финале, забрались все на сцену уютного кинозала с высокими зелёными креслами, и Любовь Дмитриевна сделала общее фото. А потом предоставила возможность и помогла провести мою личную встречу с однокурсниками в этом же зале. Кто-то, утонув в глубоких креслах, просто отдыхал от эмоциональных событий дня, а кому-то показалась интересной информация о моём личном опыте познания связи миров зримого и незримого.

Время подпирало, нужно было ещё подготовиться к вечерней встрече в кафе, у девчонок на этот случай припасены наряды, нужно было освежиться и взбодриться для нового эмоционального события…

Она выскочила на танцпол в красной развевающейся юбке, со свойственной ей экспрессией и лёгкостью взяла в оборот уже двигающегося в ритме музыки Мишу Сорокина. Тот не растерялся, подхватил её порыв и импровизируя, они привлекли к себе внимание всех, кто сидел за длинным праздничным столом. Это был «хит сезона» встречи технологов выпуска 77 года. Любка Чернова, моя однофамилица, нас и сейчас спрашивают, не родственники ли мы. Нет, не родственники, но учились в одной группе и поначалу жили в одной комнате. И звали её именно Любка, из-за её категоричности и юморных хохляцко-русских выражений, которые сыпались из неё как из рога изобилия. Одно из них так навсегда и осталось со мной, когда происходит что-то неожиданное, невольно вырывается: «Как здрасте среди ночи!» А между прочим, эта Любка совсем недавно пережила подвальную жизнь с больной матерью в Мариуполе, когда там происходили самые тяжёлые события.

Мы и сейчас были с ней в одной комнате, когда я увидела её утреннюю разминку, как высоко она задирает ноги, чуть в обморок не упала. Думала, я в хорошей форме, однако, почувствовала себя рядом с ней щенком возле опытной гончей. Восхитилась её формой, на что она мне ответила:

— А как я буду внуков воспитывать, если сама буду не в форме?

В кафе встретилась с Наташей Стреновой (Чигриной) из нашей группы, с которой «100 лет» не виделись. Стала расспрашивать, как и что, но тут налетел Мишка Сорокин, стал нас вытягивать в круг, ему нужно, чтобы всё шевелилось, прыгало, дрыгалось и кружилось, тоже свойство характера. Сам весь вечер в движении под хиты 70-х, их подобрал его родственник, исполнитель песен и конферансье в одном лице, Сергей Журавлёв, которого, видимо, многие хорошо знают. Правда, голосок с хрипотцой, накануне на каком-то выступлении перенапрягся (сам сказал), но всё это не так важно, главное с душой, любовью и самоотдачей.

Чтобы потанцевать парами, шансов немного, 5 мальчиков и 25 девочек, но нам это, так сказать «не в лом», за пять лет совместной общежитской жизни парни стали такими своими, что растворило конкуренцию, а уж сейчас-то, тем более. Может поэтому и совместных браков на курсе почти нет, всё время казалось, что «суженый ряженый», где-то там, в неизведанных далях. Пишу почти, потому что свадьбу сыграли только два однокурсника, Коля Шергин и Ира Изосимова, думаю, их наука соединила, с юности погрузились в эту сферу и стали учёными. Хотя, посмотришь на эту пару, и диву даёшься: открытая, чувствительная, улыбчивая и общительная Ира, просто сердце курса, и серьёзный, немногословный Коля, такое впечатление, что он решает какую-то очень важную мировую проблему.

Короче, все такие разные и по-своему талантливые, Надя Андрейчикова, староста курса, тут же, походя, сочинила строки про наш курс и исполнила на мотив известной песни. Думаю, это вполне может стать гимном техфака 77.

Онлайн на связи постоянно появлялся в чьём-нибудь из телефонов ещё один староста, Вовка Дрынкин, тот самый, о котором Юрий Никулин в «Бриллиантовой руке» упоминает:

— Мой друг Вовка Дрынкин

.Так что, о-го-го, компания ещё та, а ещё многое о друг друге не узнали, а хотелось бы, ведь целая жизнь прошла.

А вот ели во время застолья мало, и аппетиты уже не те, и ограничения у каждого свои, да и не нужно так много еды, как оказалось, поэтому ещё два дня и прожили в общаге на пище, упакованной в контейнеры.

Из моей, четвёртой группы, на встречу приехали шесть человек, из тех, с кем я жила в комнате, никого. Очень жаль, потому что самые тесные, прямо-таки родственные отношения на всю жизнь остались именно с ними. С ними связаны и самые сильные воспоминания…

Из дневниковых записей

Утром лежала в кровати и никак не могла заставить себя выползти из-под одеяла, по радио звучала передача «С добрым утром!». Нашу мирную жизнь нарушил «торнадо», это влетела Надя Шахова, теперь Горохова, мы её зовём Горошина. Она вышла замуж и перевелась на заочное отделение. Так вот, эта Горошина в момент взбудоражила всех.