электронная
108
печатная A5
344
16+
Если из многого взять понемножку…

Бесплатный фрагмент - Если из многого взять понемножку…

Объем:
194 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-5732-7
электронная
от 108
печатная A5
от 344

Вместо предисловия

чистосердечное признание

В мире есть много прекрасных сюжетов:

и у прозаиков, и у поэтов,

и у народных сказителей… — страсть

как же их хочется взять да украсть!

Если из многого взять понемножку

и не взаправду, а так, понарошку,

строчки смешать, то получится он —

не плагиат, а законный центон.

Или не строчки взять, а персонажей —

не насовсем даже, речь не о краже —

и отпустить их гулять в интертекст.

Сами вернутся, когда надоест.

Авторы и не заметят пропажу,

ну, а читатели весело скажут:

«Это не вор, это постмодернист —

хоть без таланта, но в помыслах чист».

Так, безусловно, не станешь поэтом,

но и никто не осудит за это.

И прозаиком таким способом тоже, само собой разумеется, не станешь.

Кстати, некоторые почему-то думают, что в прозе классический центон — то есть, такой, когда отсебятины не вставлено ни единого словечка, практически невозможен.

Но они заблуждаются. Если бы у нас сейчас была дискуссия, я бы доказал.

Берём, к примеру, один известный роман…

Теперь берём другой, не менее известный…

Вуаля! Лёгким движением курсора и клавиш из двух Степанов у нас получается один, несмотря на утверждение о том, что только все счастливые Степаны похожи друг на друга, а каждый несчастный Степан несчастен по-своему.

«…Всё смешалось в доме Облонских. На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване.

Если бы Степе сказали бы так: «Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!» — Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану».

Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой.

И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб, чувствуя, что похмелье дарит его новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати ушел куда-то и что сию минуту он головой вниз полетит к чертовой матери в преисподнюю.

«Ах, ах, ах! Ааа!..» — замычал он, вспоминая все, что было.

Тут ему так ударило в голову, что он закрыл глаза и застонал… Он хотел позвать домработницу Груню и потребовать у нее пирамидону, но все-таки сумел сообразить, что это глупости…».

Ну и, чтобы два раза туда не ходить, сразу — кульминационная сцена с катарсисом и очищающими душу слезами, как положено.

«Утихли истерические женские крики, взволнованные люди пробегали мимо, что-то восклицая. В расстроенный мозг вцепилось одно слово: «Аннушка».

Тут он затрясся от слез и начал вскрикивать:

— Горе-то, а? Ведь это что ж такое делается? … одно колесо пудов десять весит… А? Верите — раз! Голова — прочь! Правая нога — хрусть, пополам! Левая — хрусть, пополам! — И, будучи, видимо, не в силах сдержать себя, стал содрогаться в рыданиях.

Алексей Александрович, увидав слезы Вронского, почувствовал прилив того душевного расстройства, которое производил в нем вид страданий других людей, и, отворачивая лицо, он, не дослушав его слов, поспешно пошел к двери.

— Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки!

Алексей Александрович подал ему руку, не удерживая слез, которые лились из его глаз».

Тот, кто, прочитав это, не счел себя оскорбленным в лучших чувствах, не закричал, швыряя эту книжку: «В печку её!», — может без опаски читать её и дальше. Даю честное слово, что там далеко не всё так цинично.

Да и настоящих, по всем правилам, центонов там совсем немного, прямо скажем. Ведь правила гораздо интереснее нарушать, чем соблюдать.

Зимнее

Февраль. Чернила. Слёзы. Слякоть…

И повторится всё, как встарь:

поэт в России должен плакать,

взглянув с утра на календарь.

Мело, мело, несло пургу

во все пределы.

Сидела птичка на лугу,

в снегу сидела.

И всё терялось в снежной мгле.

И снова, снова

к несчастной птице по земле

ползла корова.

Неотвратимая, как рок,

корова кралась.

Взлететь из-за скрещенья ног

не удавалось.

Босые пальцы на снегу

свело тревогой:

сейчас ухватит за ногУ!

Или за нОгу?

Не бойся, птица, всё пройдёт,

тужить нам рано.

До свадьбы рана заживет,

любая рана.

Весеннее

Баллада о внутреннем сурке Финдлее

С моим сурком вчерашний день

мы вышли со двора.

Сказал сурок, увидев тень:

«Весна пришла. Ура!»

— Еще февраль, не вышел срок!

«Ты враль!» — сказал сурок.

— Ступай домой и выспись впрок!

«Не ной!» — сказал сурок.

«Журчат ручьи, кричат скворцы…», —

твердил он, как урок.

«Грачи летят во все концы!», —

присочинил сурок.

Напомнил об апрельском пне…

И я сказал: — Ах, так?

За это не сурок ты мне —

мармот ты и байбак!

А, ну-ка, быстро марш в кровать,

поговорим весной!

И сам отправился поспать,

а мой сурок со мной.

Летнее

(Слова — так себе, зато музыка очень хорошая — Оскара Фельцмана)

Вышла Татьяна на берег Дуная,

бросила мячик в волну

и заревела. Зачем? Я не знаю:

мячик же не утонул!

Мячик в реке увидала собака

со своего бережка.

Вслед ей суровый Герасим не плакал,

разве что всхлипнул слегка.

Дальше видна нам такая картина:

вечером, в дождь и грозу

плюхнулась с берега к ним Катерина,

наспех смахнувши слезу.

Мячик, Муму и Кабанова Катя

плыли недолго втроём,

спьяну рыдая, подбросил им: «Нате!», —

Стенька княжну в водоём.

Плачет Полоний: «Куда же ты, дочка?»

Тише, Полоний, не плачь!

Крепко вцепилась Офелия в бочку —

бочка надежней, чем мяч.

Славный корабль омулёвая бочка!

В бочке — царевич Гвидон.

Здесь ради рифмы поставим мы точку,

Хоть не последним был он.

…… … … … … … … ……

…… … … … … … … ……

…… … … … … … … ……

…… … … … … … … ……

Столько их бестолку падало в реки,

столько бежало к прудам…

Так что тебе я, Татьяна, вовеки

мячика в руки не дам!

Осеннее

Летят перелетные птицы

в осенней дали голубой,

там девушка, песнь распевая,

сидит на вершине крутой:

«Не знаю, что стало со мною,

печалью душа смущена —

не нужно мне солнце чужое,

чужая земля не нужна.

Далеко-далеко, за морем,

стоит золотая стена,

а я остаюся с тобою,

родная моя сторона.

В стене той заветная дверца,

за дверцей большая страна.

Не нужен мне берег турецкий

и Африка мне не нужна!»

И кос ее золото вьется,

и чешет их гребнем она.

Вставай, вставай, кудрявая,

На встречу дня!

Отмороженный малютка

«…или, например, у Н. Некрасова: «Малыш уж отморозил пальцы, ему и больно и смешно…«» (из рецензии на сайте proza.ru)

Вечер был, сверкали звёзды.

На дворе трещал мороз…

По двору, хоть было поздно,

мальчик в санках Жучку вёз.

Вышел из лесу Некрасов,

посинел и весь дрожал.

Он назвал малютку Власом

и к себе в стишок забрал.

Плачет дома мать-старушка

и грозит ему в окно:

«Вот ужо приедет Пушкин —

нас рассудит, всё одно!»

Вечер был, и не на шутку

на дворе трещал мороз.

Шёл по улице малютка

и тащил с дровами воз.

«Ну, а где ж твоя савраска,

почему одна вожжа?»

«Умерла!» — сказал он басом,

посинел и задрожал.

Плакал он, как вырубали

лес, а следом и отца

зарубил жестокий барин,

бросил в дровни мертвеца.

Вдоль дороги стынут ёлки,

Наш сиротка весь продрог,

утащили тятю волки

прямо с похоронных дрог.

Много вынес этот мальчик,

мёрз и мок, плутал в лесу,

даже заморозил пальчик.

ковыряя им в носу.

Сёк его десятник жадный,

голод-царь его морил,

но широкий и громадный

путь малютка проторил.

Милый плут! Малютка этот

уморительно был мал…

Под уздцы рванул поэта

и быстрее зашагал.

Так сказал поэту мальчик:

«Вместе нам судьба теперь.

Как помянет кто мой пальчик —

сразу вспомнит о тебе!»

Вор он

Очень вольное переложение Эдгара По 
на музыку Алексея Иващенко
и Георгия Васильева (дуэт ИВАСИ)

Как-то в полночь, в час угрюмый

полон был я страстной думы:

«Приходи ко мне, Глафира,

ненароком, невзначай.

Мы с тобой за самоваром

не потратим время даром,

самовар исходит паром,

будем пить горячий чай.

Приноси кусочек сыра —

в доме нету, выручай!

Ведь без сыра — что за чай!»

Ясно помню ожиданье,

самовара раздуванье,

в самоваре — очертанья

тускло тлеющих углей…

О, как жаждал я рассвета,

как я тщетно ждал ответа

на страданье без привета,

на вопрос о ней, о ней —

о Глафире, что блистала

ярче всех земных огней.

И о сыре, что при ней.

Я хочу напиться чаю,

к самовару подбегаю:

«Приходи скорей, Глафира,

малость рядышком побудь», —

ожидая этой встречи,

повторял я целый вечер.

И когда собрался в чашку

кипятка себе плеснуть,

стук внезапный в двери дома

мне почудился чуть-чуть —

Вот и к чаю что-нибудь!

Но едва лишь дверь открыл я,

вдруг, расправив гордо крылья,

перья черные взъероша

и выпячивая грудь,

вовсе даже не Глафира,

а ворона, хоть и с сыром,

в дом влетела и присела

на минутку отдохнуть.

Позабыв мне даже клювом

в знак приветствия кивнуть.

Или сыра дать куснуть.

Взгромоздясь на бюст Паллады,

что стоял у двери рядом,

этим сыром собралась она

уж было закусить —

то ли поздно пообедать,

то ль позавтракать так рано.

И тогда на всякий случай

я решил ее спросить:

«Уж не ты ль — моя Глафира,

без которой мне не жить,

чаю с сыром не попить?»

Но во всё воронье горло

каркнула ворона гордо

мне в ответ одно лишь слово,

только слово: «Невермор!».

Сыр из клюва тут же выпал,

я схватил его — и выпил

чашку чаю с этим сыром.

Каркнула ворона: «Вор!» —

и с тех пор такого сыра

не встречал я невермор…

Очень вкусный был рокфор!

Руна пятьдесят первая, тайная

Руну эту мне Лонгфелло

пел в тавернах Калевалы,

Гайавата наливал нам,

сам весёлый и хмельной.

Пили горькую из кружки,

за здоровье той старушки

Лоухи и этих лохов,

что рыдали над волной…

Над седой равниной моря

ветер тучи собирает

и кораблик подгоняет

на надутых парусах —

это парни из Суоми

у соседей спёрли Сампо —

ту, что сделал Ильмаринен

из пушинки лебединой,

из кусочка веретенца

и из молока коровы

и из ячменя крупинки… —

там еще есть компоненты,

но перечислять их долго,

надо плыть домой скорей.

Между тучами и морем,

реет Лоухи-колдунья,

редкозубая старуха,

к бедрам крылья прикрепив.

Им летит она вдогонку,

то бедром волны касаясь,

то стрелой взмывая к тучам, —

не освоилась ещё.

Настигает бабка финнов,

Сампо с палубы хватает

и за борт её бросает —

ту, что сделал Ильмаринен

из пушинки лебединой,

из кусочка веретенца

и из молока коровы… —

в набежавшую волну.

Сам могучий Ильмаринен

испугался и заплакал:

«Вот утонет, что я создал

из пушинки лебединой,

из кусочка веретенца —

и так далее по списку,

и тогда у Калевалы

будет очень много бед».

Вяйнямёйнен тоже плачет:

«Утонула в море Сампо —

та, что сделал Ильмаринен

из пушинки лебединой…

В общем, страшный нам урон».

Тут отважный Лемминкяйнен

говорит слова сквозь слёзы:

«Знаю я, друзья, героя,

что поможет нам в беде —

изведёт старуху злую

и со дна достанет Сампо —

ту, что сделал Ильмаринен… —

дальше знаете вы сами.

Про него мне рассказали

руны в очень странной книжке.

Он живёт неподалёку —

там, где наши рыболовы,

словно пасынки природы,

раньше невод свой бросали,

где чернели наши избы,

как приют убого…“ — „Хватит! —

тут промолвил Ильмаринен. —

Лемминкяйнен, ты увлёкся!

Ближе к делу говори!»

«Буду краток, извините, —

согласился Лемминкяйнен,

просморкался, слёзы вытер

и по делу так сказал:

— Есть у этого героя

из старинной русской сказки,

как у бога-громовержца,

удивительный топор —

этим колуном он даже

прорубил окно в Европу,

а потом старух немало

злых и жадных погубил.

Порешит и нашу Лоухи,

а топор закинет в море —

тот топор умеет плавать,

значит, и нырнуть сумеет,

чтобы Сампо отыскать,

ту, что сделал Ильмаринен…»

«Знаем, знаем! — закричали

остальные персонажи. —

Все мы тоже пели руну

про чугуевский топор!»

Перестали финны плакать,

а над ними в туче Лоухи,

веселится и хохочет,

будто кто её щекочет,

что-то сверху им кричит.

В этом крике финны слышат:

«Как же я от вас устала

чёрной молнией метаться

взад-вперёд, туда-сюда!

Прежде чем к специалисту

плыть, мозгами-то раскиньте!

Сампо сделал Ильмаринен

из пушинки лебединой,

из кусочка веретенца,

и из молока коровы,

и из ячменя крупинки…

Верно? Но такое Сампо

не утонет никогда!»

«Когда Ульяновск был морем…»

«Liopleurodon rossicus охотится в прибрежных заводях теплых морей Юрского периода, некогда покрывавших территорию современной Ульяновской области»

(с сайта pterosaurus.paleoimperia.ru)

В воскресный день моя сестра

сидела у костра.

Была моя сестра хитра —

поймала осетра.

И нет моей сестры умней —

не съела осетра:

— Мы поплывем на нём в музей! —

сказала мне сестра.

— В большой, красивый красный дом,

похожий на дворец.

Живет там Лиоплевродон,

он вождь нам и отец!

Из зала в зал переходя,

там плавает планктон,

глаза таращит на вождя:

какой великий он!

Он был рептилией — такой

простой, как мы с тобой,

но с ним воспрянул род морской

в последний смертный бой.

Он с детских лет мечтал о том,

чтобы на всей Земле

кто был нектон, тот стал планктон,

прекрасный, как желе.

И все, кто слушали его,

те шли за ним вперед,

вплоть до ракообразного,

что полз наоборот.

Далась победа нелегко,

и вот мечта сбылась!

До кайнозоя далеко,

но кончился триас.

Из альтернативной истории

(Или, может быть, это про игровые будни реконструкторов)

Мы видим город Петроград

В семнадцатом году.

Бежит матрос, бежит солдат,

Вздыхают на ходу.

Рабочий тащит пулемёт,

Сейчас он упадёт —

Его любой из нас поймёт,

Кто бегал в гололёд.

Скользят отряды и полки,

Не удержав плакат,

Сидят на льду большевики,

И губы шепчут в лад…

Вот так мечта и не сбылась

Рабочих и крестьян.

Поскольку соль не сыпалась,

Был дворник в стельку пьян.

«Чего тебе надобно, старче?»

— Подойди на секундочку, рыбка!

— И чего тебе надобно, старче?

— Пуще прежнего старуха вздурилась,

Не даёт старику мне покою.

Уж не хочет она быть крестьянкой,

столбовою дворянкой, царицей…

— Ну, купите тогда, дедуля,

для забавы костюм медсестрицы.

Приплыла к нему рыбка и спросила:

«Чего тебе надобно, старче?»

Ей с поклоном старик отвечает:

«Есть заказ, государыня рыбка…

Помнишь, ты присылала студента

Из строительного отряда?

По корыту к нему нет претензий,

Даже стружку потом прибрал он.

И избу срубил он на совесть,

Сразу видно, что этот парень

Топором владеет отменно.

Да, спасибо, и терем крепкий.

И по царским палатам тоже

У заказчика нет замечаний…

Но неделя-другая проходит,

Пуще прежнего старуха взбесилась…

Не даёт старику мне покоя…

Что мне делать с проклятою бабой?

Может, снова пришлёшь к старухе

Ты какого-нибудь студента?»

Ничего не сказала рыбка,

Лишь кивнула: заказ, мол, принят.

Воротился старик с моря,

А вопрос уж решён радикально.

«Даже слишком…, — старик подумал.

— Но зато я теперь свободен».

Так, куда кривая выплывет…

Ехал Грека через реку

сразу после похорон,

вслед с горы свистели раки:

«Не суй руку в Ахерон!»

***

Ехал Грека через реку.

«Рак?» — спросил его Харон.

«Рак», — ответил грустно Грека,

сунув руку в Ахерон.

***

Ехал Грека через реку,

говорит из речки рак:

— Надо, надо тебе, Грека,

руку мыть перед тем, как!

***

Ехал Грека через реку,

вместе с Грекой ехал рак:

— Ох, и ядовит ты, Грека!

— Отцепись уже, дурак!

Ехал Грека через реку,

сам веселый и хмельной,

сунул Грека руку в реку

и качает головой:

— Надо, надо умываться

по утрам и вечерам…

Здесь, не трудно догадаться:

рак за руку Греку — ам!

Всё в нем страшно онемело,

опустились руки вниз,

и в распухнувшее тело

раки черные впились.

Раки грудь его кусают,

тянут за руки ко дну,

и за борт его бросают

в набежавшую волну.

***

Светит месяц, светит ясный,

невод на песке лежит.

Безобразно труп ужасный

посинел и весь дрожит.

Прибежали в избу дети,

Тянут, тянут мертвеца:

— Тятя, вам подарок в сети

от донского молодца!

Мчатся тучи, вьются тучи,

мутно небо, ночь нежна.

Пригляделись дети лучше:

— Тятя, это не княжна!

Мужику какое дело?

Озираясь, он спешит

и потопленному телу:

— Как фамилия? — кричит.

— Это кто приплыл без спроса?

Кто велел пугать улов?

После каждого вопроса

добавляет крепких слов.

Молвит тот, сверкнув очами

И кусая длинный ус:

— Я не Грека, я — Чапаев!

А тебя я не боюсь!

Поступлю с собой я просто,

Пожалев твоих ребят…

Взял он саблю, взял он востру

И зарезал сам себя.

Есть в народе слух ужасный:

говорят, что каждый год

с той поры мужик несчастный

в ночь урочную поёт.

Ночь тиха, в небесном поле

бродит Веспер золотой,

льется песня на просторе:

«Чёрный ворон, я не твой!»

Жалостная бушменская песня

— Черный ворон, что ты вьешься,

Что ты вьёшься надо мной?

Ты добычи не дождешься…

Ворон крикнул: «Надо мной».

— Что ты когти распускаешь

Над моею головой?

Иль добычу себе чаешь…

Ворон крикнул: «Головой».

— Ты лети к моей любимой,

И скажи, что нет другой.

Ты лети сегодня мимо…

Ворон крикнул: «Нет другой».

— Чёрный ворон, брось глумиться,

Я и так уже в бреду…

«Не могу! — сказала птица, —

Я же чёрный какаду!»

Раз морозною зимой…

«Мужчина отбил жену у медведя» (из газет)

Раз морозною зимой

по тропинке лесной

шёл медведь к себе домой —

не один, а с женой.

Шли они своей дорогой

из деревни в берлогу,

а навстречу им мужик —

грозен, хоть и невелик.

Отдавай, кричит, жену,

достает револьвер.

А не то как пальну!

Хенде хох! Руки вверх!

Тут медведь с испугу вмиг

на сосну большую влез,

и теперь с женой мужик,

а медведь — вовсе без.

С той поры зимой медведь

без жены в берлоге спит.

И доволен он ведь,

что никто не храпит!

Не читайте детям

Да, задумывалось для них, но что-то с самого начала пошло не так…

Старый Мазай запирался в сарайчике.

Чем занимался — не знает никто.

Бабы судачат: «Да были ли зайчики,

может, и не было зайчиков-то..»

***

Если в речке Лимпопо

воду взять во фляжке

и, размазав каплю по

маленькой стекляшке,

положить под микроскоп…

Гляньте, убедиться чтоб:

там живёт нанопотам,

рыжий и румяный.

Я его придумал сам,

не отдам в «Роснано»!

***

Уронили мишку Тедди

гималайские медведи,

повалили прямо на пол,

панды оторвали лапу.

Вместо лапы на дорогу

дали липовую ногу.

Даже добрый Винни-Пух

выдал пару оплеух.

(Прибегал и барибал,

приводил ошкуя,

но таких я в стих не брал —

я их не рифмую!).

Прочитав, запомни, кроха:

Бить игрушку — очень плохо!

Потому что Тедди, дети,

за хозяев не в ответе!

***

На горе Арарат

растет крупный виноград.

На горе Пиренеи —

еще крупнее.

На горе Эльбрус —

слаще на вкус.

На горе Сион

дорогой он.

На Килиманджаро —

почти даром.

На горе Аю-Даг

раздают так.

На горе Эверест

никто его не ест.

А на горе Тибет

винограда нет!

***

Ни за что на свете

Не ходите, дети,

По горам в Тибете

С йетями гулять!

Станут вас там яки,

Монахи-забияки

И другие всякие

Бить и унижать.

Не помогут мамы.

Будете упрямы —

вас заставят ламы

Мантры повторять.

Не балуй! — прикажут.

За уши накажут —

Шамбалу покажут—

Век бы не видать!

Дети, не ходите!

Слушайтесь родителей!

Там вы угодите

в страшную беду.

Этому рассказу

поверите вы сразу,

подцепив заразу

прямо в Катманду.

***

Десять покемонов

Пошли купаться в море.

Десять покемонов

Резвились на просторе.

Чтобы их поймать,

Толпа детей нырнула.

Одна не плачет мать —

Ей дочь волна вернула.

***

Эй, покемоны! Вас — миллионы!

Объединяйтесь, вместе вы — сила.

Страшен толпой человек со смартфоном

А в одиночку он — лох и терпила!

Пятеро — спереди, пятеро — сзади,

Чтоб не ушел проходными дворами.

«Слышь, а с какого раёна ты, дядя?

Это же ты в нас швырялся шарами?»

Так отжимайте девайс за девайсом

(Гаджеты тоже в карманах у многих).

Эй, покемон! Вооружайся!

Сам превращайся в ловца двуногих.

Считалочка

Десять снегритят взялись сугробы делать.

Сугробов вышло много, но их осталось девять.

Девять снегритят вернуть решили осень,

Один пошел ее искать, а ждать остались восемь.

Восемь снегритят прождали целый день.

Один со скуки помер, и их осталось семь.

Тогда семь снегритят на ужин стали есть

Холодные сосульки, и их осталось шесть.

Потом шесть снегритят устроились поспать.

Один улегся с краю, хватились утром — пять.

С утра пять снегритят, убрав в своей квартире,

Открыли мусоропровод — и стало их четыре.

Четыре снегритенка помчались горку строить.

Крутая вышла слишком — в живых осталось трое.

Трое снегритят пошли в лес по дрова,

Был на троих один топор — вернулись только два.

Двое снегритят слепили вместе бабу.

Остался с ней тот, что сильней. А зачем ей слабый?

И вот вам результат — вновь десять снегритят…

Завтрак при Гастингсе

В день, когда Вильгельм Нормандский

флот привёл свой в графство Суссекс,

он у Гастингса не сразу

англосаксов бить пошёл,

а сначала без дискуссий

он сказал такую фразу:

«Хлеб ячменный мне невкусен,

мне с него  нехорошо!»

Про величие момента

и про славу мировую

так сказал нормандский герцог,

почесав рукою бок:

— По амбарам пометите,

поскребите по Суссексу

и сейчас же испеките

мне пшеничный колобок!

— Никто, никто на свете, —

сказал завоеватель

солдатам на корвете

и свите на фрегате:

— Не возразит мне, если я

наделаю здесь бед,

когда вдруг даст мне Англия

ячменный чёрствый брэд!

Ничто не ново под луной

…Луна в вечернем чистом небе висела полная, видная сквозь ветви клена.

Липы и акации разрисовали землю в саду сложным узором пятен. Трехстворчатое окно в фонаре, открытое, но задернутое шторой, светилось бешеным электрическим светом. В спальне Маргариты Николаевны горели все огни и освещали полный беспорядок в комнате.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 344