Бесплатный фрагмент - Эшвилл

Глава 1. «Номер 7»

Мать ушла в свою комнату и закрыла дверь.

Не хлопнула — просто закрыла, тихо, с мягким щелчком замка. И это было хуже, чем если бы хлопнула. Хлопок — это злость, а злость проходит. Тихий щелчок — это усталость. Усталость не проходит, она накапливается, слой за слоем, пока не становится чем — то постоянным, вроде мебели.

Лёша остался на кухне один.

На столе перед ним стояла тарелка с макаронами — он так и не поел. Макароны успели слипнуться в один плотный ком, соус потемнел по краям. Он смотрел на них и думал, что надо бы убрать. Встать, дойти до раковины, смыть. Это заняло бы минуту, может меньше.

Он не вставал.

За окном шумел двор — кто — то хлопнул дверью машины, потом ещё раз, потом голоса, смех, потом тишина. Обычный вечер вторника в обычном доме на обычной улице. Лёша смотрел в окно и думал, что у всех этих людей, наверное, тоже есть свои тарелки с остывшими макаронами и свои закрытые двери. Или нет. Он не знал. Он вообще мало что знал о людях, если честно.

Разговор начался как всегда — с вопроса про учёбу.

Мать спросила спокойно, даже осторожно, как будто сама боялась ответа. Как дела в техникуме, сдал ли лабораторную по программированию, которую откладывал уже три недели. Лёша ответил уклончиво — что — то про то, что скоро, что разбирается, что всё нормально. Он умел так отвечать: словами, которые технически не были ложью, но и правдой не были тоже.

Мать помолчала. Потом сказала, что звонила в деканат.

Дальше был не скандал — они никогда не скандалили, это было бы слишком просто. Просто разговор, в котором каждое слово весило больше, чем обычно. Она говорила тихо и устало о том, что не понимает, чего он хочет. Что она одна, что платит за его учёбу, что уходит в семь утра и возвращается в восемь вечера, и что она, конечно, не требует благодарности, но хотела бы хотя бы понимать — есть ли смысл во всём этом.

Лёша слушал и молчал.

Не потому что ему было нечего сказать. Было — много всего было. Что программирование в техникуме — это не то программирование, которым он занимается сам, по ночам, по видеоурокам и документации на английском языке. Что лабораторная по устаревшему языку, который никто не использует уже лет двадцать, кажется ему такой же бессмысленной, как переписывать телефонный справочник от руки. Что он не знает, чего хочет, и это правда, и это его пугает, но он не знал, как об этом говорить, особенно с матерью, которая и так устала.

Он молчал.

Она постояла ещё немного, потом сказала: «Ладно, Лёша». Просто «ладно» — и ушла.

Щелчок замка. Тарелка с макаронами.

Лёша сидел и смотрел в окно ещё минут десять, потом встал, убрал тарелку в раковину — всё — таки убрал — и пошёл в свою комнату.

Комната была его крепостью, его единственным местом, где всё было понятно.

Стол, заваленный учебниками, которые он не читал, и тетрадями с собственными заметками, которые читал постоянно. Старый ноутбук с треснувшим уголком экрана. Полка с книгами — фантастика, пара книг по алгоритмам, одна по психологии, которую он купил в порыве желания разобраться в себе и так и не открыл. Постер на стене, уже немного пожелтевший по краям.

Его мир. Небольшой и понятный.

Он лёг на кровать не раздеваясь — в джинсах, в серой толстовке, в кроссовках. Иногда он так делал. В дни, когда всё было слишком, раздеваться казалось лишним усилием, одним из многих лишних усилий, на которые не было сил. Он лежал на спине и смотрел в потолок.

Там была трещина.

Длинная, разветвлённая, идущая от угла к центру — в детстве он называл её «Зигзаг» и считал чем — то вроде своего, личного. Когда было совсем плохо, он смотрел на неё и думал: вот она, никуда не делась. Что — то постоянное в непостоянном мире.

Сейчас он смотрел на неё и думал об отце.

Это приходило иногда — накатывало без предупреждения, обычно в такие вот вечера, когда закрывались двери и оставалось слишком много тишины. Отец ушёл восемь лет назад. Лёше было десять, и он помнил тот день очень хорошо — лучше, чем хотелось бы. Отец сидел на кровати в родительской спальне и складывал вещи в большую синюю сумку. Аккуратно складывал, как будто важно было, чтобы всё легло правильно. Лёша стоял в дверях и смотрел на это.

— Пап, ты куда?

— Так надо, сынок. Так будет лучше для всех.

Он сказал «для всех». Лёша потом долго думал об этом слове. «Для всех» — это значило для него тоже? Значит, отцу было лучше без него? Или отец имел в виду что — то другое, и Лёша просто не так понял?

Он так и не спросил. Увидел отца потом ещё несколько раз — неловкие встречи в кафе, разговоры ни о чём, подарок на день рождения, который явно выбирала новая подруга отца, потому что это был набор для рисования, а Лёша никогда не рисовал. Потом встречи стали реже. Потом прекратились совсем.

Лёша лежал и смотрел в потолок и думал, что, может быть, дело было в нём. Что что — то в нём изначально было не то — что — то, из — за чего люди уходят и двери закрываются тихо, без хлопка. Это была нелогичная мысль, он понимал это. Умом понимал. Но умом и темнота не становится светлее.

За стеной у матери было тихо.

В соседней квартире работал телевизор — приглушённо, только бубнение. Во дворе кто — то завёл мотоцикл, поревел и уехал. Потом всё стихло.

Лёша закрыл глаза.

Последнее, что он успел подумать — что завтра надо поговорить с матерью нормально. Не отделываться «всё нормально», а поговорить. Объяснить про лабораторную, про техникум, про то, что он не знает чего хочет, но это не значит что он бездельник.

Завтра.

Он не знал, что завтра не наступит.

Проснулся он от тишины.

Не от звука — именно от тишины, потому что здесь она была другой. Не той тишиной, когда все спят и город на паузе. Другой — плотной, почти осязаемой, как будто её можно было потрогать рукой. Такой тишины не бывает в местах, где живут люди. В таких местах всегда есть фон — еле слышный, почти незаметный, но есть. Здесь его не было. Совсем.

Лёша открыл глаза.

Потолок был не его.

Он понял это сразу, ещё до того как мозг успел включиться. Там, где должен был быть «Зигзаг» — его личная трещина, его постоянная точка — были деревянные балки. Тёмные, почерневшие, покрытые тем, что могло быть копотью или просто старостью. Между ними — штукатурка цвета слоновой кости, местами осыпавшаяся, обнажавшая серый камень под ней.

Лёша не шевелился.

Он лежал и смотрел в этот незнакомый потолок и ждал — чего именно, он не знал. Может, что всё само объяснится. Что потолок вдруг станет правильным. Что он поймёт, что происходит, если просто подождёт ещё секунду.

Секунда прошла. Потом ещё одна.

Потолок не изменился.

Лёша сел.

Комната была маленькой и чужой во всём — в каждой детали, в каждом запахе, в самом воздухе, который был здесь каким — то другим, более неподвижным, что ли. Железная кровать с ржавыми спинками — он, кстати, лежал поверх покрывала, не под ним, и это было странно, потому что он не помнил, как сюда лёг. Тумбочка с пустым выдвинутым ящиком. Платяной шкаф с дверцей, на которой должно было быть зеркало, но вместо него — тёмное пятно, как будто зеркало намеренно убрали или закрасили.

Обои в мелкий цветочек. Когда — то, наверное, они были розовыми и даже весёлыми. Теперь — цвета старого чая, в некоторых местах отставшие от стены и закрученные рулончиками.

Окно зашторено.

Лёша встал — медленно, осторожно, как будто резкое движение могло что — то нарушить. Ноги нашли пол: холодные доски, которые сразу скрипнули под весом. Он был одет в то, в чём лёг — джинсы, серая толстовка, кроссовки. На спинке стула у стены висела его куртка.

Его куртка.

Он подошёл, взял её, проверил карманы — рефлекторно, как проверяют, всё ли на месте. Телефона не было. Ключей не было. В правом кармане оказалась записная книжка в чёрной обложке — небольшая, страниц на пятьдесят. Он не помнил, чтобы она была у него. Пролистал: все страницы пусты.

В том же кармане — ручка.

Он стоял и смотрел на них — книжку и ручку — и не мог объяснить, почему не хочет их выбрасывать. Было что — то в них, что казалось важным. Как будто они были оставлены специально — кем — то, кто знал, что они понадобятся.

Он надел куртку. Сунул книжку обратно в карман.

Подошёл к окну и отдёрнул штору.

Первое, что он почувствовал — что не может определить время суток.

Не потому что небо было тёмным. Оно не было тёмным — оно было серым. Равномерно, ровно, без облаков и без солнца, без каких — либо оттенков, которые говорили бы «утро» или «вечер». Просто серость, распределённая одинаково от горизонта до горизонта. Свет был — рассеянный, мягкий, — но откуда он шёл, было непонятно. Казалось, что светилось само небо, без источника, без направления.

Никаких теней на улице не было.

Лёша смотрел на это небо и чувствовал, как внутри что — то медленно и нехорошо сжимается — не страх ещё, но предчувствие страха, его предисловие.

Внизу под окном — булыжная мостовая. Крупные тёмные камни, мокрые, хотя никакого дождя не было. По другую сторону узкой улицы — фасад трёхэтажного здания из тёмного камня, все окна закрыты ставнями. Рядом — ещё один дом, и ещё, и все одинаково тёмные, одинаково закрытые. Газовый фонарь на чугунном столбе горел живым неровным огнём, хотя никакой ночи не было и в помине.

Никого на улице.

Ни одного человека, ни одного движения. Просто дома, мостовая, фонарь и это ненормальное серое небо.

Лёша простоял у окна долго — наверное, минуты три, хотя казалось дольше. Потом решил, что нужно выйти. Нужно найти людей, нужно понять, где он находится, нужно найти телефон или хотя бы вывеску с названием города. Действие — любое действие — было лучше, чем стоять у окна и смотреть на пустую улицу.

Он вышел в коридор.

Коридор был длинным. Слишком длинным для здания такого размера — это была первая по — настоящему странная вещь, которую он заметил и не смог объяснить. Снаружи дом выглядел обычным трёхэтажным зданием, не широким. Но коридор уходил вперёд метров на сорок, может больше, и в конце его терялся в полутьме.

Деревянный пол, потемневший и рассохшийся. Стены в остатках обоев — где — то сохранились, где — то ободраны до штукатурки. Газовые бра через каждые несколько метров: часть горела ровным тёплым светом, часть была погашена, часть мигала едва заметно. Двери по обеим сторонам с номерами: 1, 2, 3, 5, 8, 13.

Лёша остановился. Посмотрел на номера ещё раз.

Один, два, три, пять, восемь, тринадцать.

Числа Фибоначчи. Он знал эту последовательность — учил когда — то, сам, по интересу, не по школьной программе. Каждое следующее число равно сумме двух предыдущих. Математически красивая вещь. Здесь это выглядело не красиво, а неправильно.

Он оглянулся на свою дверь.

Семь.

Семь в эту последовательность не входило.

Лёша постоял ещё секунду, потом пошёл к лестнице. Под ногами скрипели доски — каждый шаг, без исключения, как будто дом специально отмечал каждое его движение. Тишина вокруг была такой плотной, что этот скрип казался очень громким.

В холле внизу никого не было — или он так подумал сначала.

Стойка администратора, пустая. За ней стеклянный ящик с крючками для ключей — большинство пустых, на нескольких висели большие тёмные ключи. Несколько кресел с протёртой тёмно — зелёной обивкой. Низкий столик с треснувшей столешницей. На стене, прямо напротив входной двери — три большие буквы: «ДОМ». Одна чуть крупнее остальных, висит немного криво.

Камин горел. Или почти горел — что — то в нём тлело, давая оранжевый свет без тепла, без треска и почти без дыма.

И тогда Лёша увидел старика.

Тот сидел в крайнем кресле у камина — совершенно неподвижно, в старом тёмном плаще, в широкополой шляпе, надвинутой почти на глаза. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены. Он смотрел в тлеющий камин и что — то тихо говорил — или бормотал — себе под нос. Слов было не разобрать.

Лёша подошёл ближе.

— Здравствуйте.

Старик не шелохнулся.

— Простите, — Лёша говорил осторожно, как говорят с человеком, которого боятся потревожить. — Вы не могли бы объяснить, где мы находимся? Я проснулся здесь и не понимаю…

— Ты опоздал.

Голос был неожиданно чётким — не старческим, не дрожащим, просто усталым. Старик всё ещё смотрел в камин.

— Простите?

— Красная Дверь. — Он наконец повернул голову, и Лёша увидел его лицо: глубокие складки, тяжёлые веки, водянисто — голубые глаза, которые смотрели странно — одновременно на него и куда — то насквозь, как будто за Лёшей было что — то более важное. — Закрыта до следующей луны. Опоздал, мальчик. Надо было раньше.

— Я не понимаю, о какой двери вы говорите. Мне нужно найти выход. Или телефон. Есть здесь телефон?

Старик посмотрел на него ещё секунду, потом тихо засмеялся. В этом смехе не было ни злобы, ни веселья — просто пустота. Как будто он смеялся по привычке, потому что когда — то давно так реагировал на наивные вопросы.

— Телефон, — повторил он. — Надо же.

— Слушайте, — Лёша сделал усилие над собой, чтобы говорить спокойно. — Я лёг спать у себя дома. Проснулся здесь. Это ненормально. Мне нужно понять, что происходит и как отсюда выйти. Вы можете мне помочь или нет?

Старик перестал смеяться. Снова посмотрел на него — на этот раз иначе, внимательнее, как будто что — то в Лёшиных словах зацепило.

— Выйти, — сказал он медленно. — Все, кто сюда попадает, спрашивают про выход. Все до одного. — Пауза. — Это Эшвилл. Город, из которого нет выхода. Понимаешь? Нет выхода. Только Красная Дверь — единственный способ. Но она закрыта.

— До следующей луны, — сказал Лёша. — Вы уже говорили.

— Да. — Старик снова повернулся к камину. — До следующей луны.

— А когда следующая луна?

Молчание.

— Здесь нет луны, мальчик, — сказал он наконец, тихо. — Здесь вообще нет неба. Есть только то, что над головой.

Лёша смотрел на него ещё несколько секунд. Старик больше не смотрел на него — снова ушёл в себя, в камин, в своё тихое бормотание.

Лёша развернулся и пошёл к входной двери.

На улице воздух был прохладным и совершенно неподвижным. Никакого ветра — совсем, ни малейшего движения. Никакого запаха. Просто воздух, нейтральный, как дистиллированная вода.

Серое небо.

Пустая мостовая.

Лёша стоял на крыльце гостиницы «ДОМ» — он теперь понимал, что это гостиница — и смотрел на улицу. Направо уходила мостовая между тёмными фасадами домов и исчезала за поворотом. Налево — то же самое, только в другую сторону. Нигде ни одного человека. Ни звука, кроме его собственного дыхания.

Он вытащил записную книжку и ручку.

Постоял секунду. Потом открыл на первой странице и написал — медленно, тщательно, как будто это было важно, как будто написанное не исчезнет:

Меня зовут Алексей Соколов. Лёша. Мне 18 лет.

Остановился. Подумал. Написал дальше:

Мою мать зовут Елена. У неё светлые волосы и она подпирает щёку рукой, когда думает. Она работает бухгалтером. Сегодня вечером мы поссорились из — за учёбы.

Снова остановился — название улицы, название города, где он живёт, вертелось где — то совсем рядом, почти на языке, и никак не давалось.

Он написал: Я живу дома. Там есть трещина на потолке, которую я называл Зигзаг.

Закрыл книжку.

Посмотрел на серое небо. На пустую улицу. На газовый фонарь, который всё горел своим маленьким живым огнём.

Потом сошёл с крыльца на булыжник — первый шаг, второй — и пошёл вправо, потому что надо было куда — то идти, а направо было так же неизвестно, как налево, и значит разницы не было никакой.

Шаги его звучали на булыжнике громко и одиноко.

Город молчал.

Глава 2. «Правила зеркал»

Город оказался больше, чем выглядел.

Лёша понял это примерно через двадцать минут ходьбы — когда попытался вернуться к гостинице и не смог. Он шёл назад, он был уверен, что идёт назад — та же улица, те же дома, тот же булыжник под ногами, — но вместо вывески «ДОМ» впереди оказался перекрёсток, которого раньше не было. Он повернул, прошёл ещё квартал, снова перекрёсток. Незнакомый.

Он остановился.

Попробовал восстановить маршрут логически — он умел так, умел раскладывать всё по полочкам, находить систему там, где другие видели хаос. Вышел из гостиницы, повернул направо, прошёл прямо, потом ещё прямо, потом свернул один раз — влево или вправо, он уже не был уверен. Попробовал развернуться и пройти в обратном порядке.

Снова незнакомый перекрёсток.

Лёша вытащил книжку. Попробовал нарисовать карту — схематично, просто квадраты домов и линии улиц, как он их запомнил. Нарисовал. Посмотрел. Карта выглядела логично на бумаге и совершенно не совпадала с тем, что было вокруг.

Он написал под схемой: Город не подчиняется геометрии.

Подумал секунду. Добавил: Или я не понимаю его геометрии.

Закрыл книжку и пошёл вперёд — просто вперёд, потому что останавливаться и стоять посреди пустой улицы казалось хуже, чем идти неизвестно куда. Пока идёшь — делаешь хоть что — то.

Людей почти не было.

Иногда в дальнем конце улицы мелькала фигура — силуэт человека, уходящего за угол. Лёша несколько раз пробовал догнать, ускорял шаг, почти бежал, но каждый раз, когда добирался до угла, за ним никого не было. Только следующая улица, такая же пустая, с теми же тёмными фасадами и закрытыми ставнями.

Один раз ему показалось, что из — за ставней за ним наблюдают.

Он остановился, поднял взгляд. Ставни не двигались. Окно как окно — деревянные планки, крашеные когда — то в тёмно — зелёный, сейчас облупившиеся. Никакого движения, никакой щели, откуда мог бы смотреть человек.

Но ощущение взгляда осталось.

Лёша отвернулся и пошёл дальше, чувствуя спиной это ощущение — как лёгкое давление между лопатками, как будто кто — то смотрит так пристально, что взгляд почти материален. Он давил себе мысль, что это просто нервы, просто непривычная обстановка, просто мозг, который ищет угрозы там, где их нет.

Может, их и правда не было.

Может, было.

Он брёл уже, наверное, с час — точнее не мог сказать, часов не было, телефона не было, а по небу время определить было невозможно, потому что небо не менялось — когда услышал голос.

— Эй! Стой!

Лёша обернулся.

Из переулка между двумя тёмными домами выходила девушка.

Невысокая, в светло — синем пальто — когда — то, наверное, красивом, сейчас потрёпанном, с пятном на левом рукаве и пуговицей, пришитой явно не родной ниткой. Тёмные волосы забраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. На щеке след — красная полоса, как от шва подушки или от стены, если долго лежать прижавшись.

Она смотрела на него и он сразу, ещё не успев ничего подумать, почувствовал: она нормальная. Живая. Настоящая. Не такая, как тот старик в холле, который смотрел сквозь и бормотал про луны. Эта смотрела прямо, осознанно, и в её взгляде было то, что Лёша умел читать — потому что сам так смотрел иногда: осторожность человека, который уже обжигался, и одновременно облегчение от того, что перед тобой живой человек, а не ещё одна пустая улица.

— Ты новый? — спросила она, подойдя ближе. Голос негромкий, но чёткий.

— Что значит новый?

— Только что попал сюда. — Она остановилась в паре шагов, смотрела на него изучающе, чуть прищурившись. Задержалась взглядом на лице — именно на глазах. — Да, новый. У тебя глаза ещё нормальные.

— Что значит нормальные?

— У тех, кто давно здесь, взгляд меняется. — Она показала на свои глаза, провела пальцем по краю. — Вот здесь, по краям, немного пустеет. Как будто что — то вынули. Это когда воспоминания начинают уходить. — Пауза. — У тебя пока нет.

Лёша смотрел на неё.

— Меня зовут Алиса, — сказала она и протянула руку.

— Лёша. Алексей Соколов.

Она кивнула — серьёзно, как будто запомнила.

— Запомни своё имя, — сказала она. — Полностью. Алексей Соколов. Это первое, что здесь уходит. Сначала полное имя, потом фамилия, потом всё остальное. — Она оглянулась по сторонам быстрым привычным жестом. — Пойдём отсюда, не стой посреди улицы.

— Почему?

— Здесь не стоят. — Она уже шла. — Потом объясню.

Она привела его в кофейню.

Маленькое помещение за низкой деревянной дверью — несколько столиков, стойка, на которой никого не было, но на плитке стоял чайник, и от него шёл пар. За окном — та же серая улица. Алиса не удивилась ни чайнику, ни отсутствию хозяина — налила им обоим из него что — то тёмное в толстостенные кружки, поставила перед Лёшей.

Он посмотрел на кружку.

— Не пей, — сказала она, садясь напротив. — Ещё одно правило — сразу скажу, пока не забыла. Не ешь и не пей ничего из города. Еда здесь крадёт воспоминания. Быстро. В несколько раз быстрее, чем само по себе.

— Само по себе?

— Ты и так будешь забывать. — Она сказала это ровно, без жалости, просто как факт. — Все забывают. Просто не ускоряй это.

Лёша отодвинул кружку.

— Сколько правил?

— Три главных. — Алиса обхватила свою кружку ладонями — не пила, просто держала, может, грелась. — Первое ты уже знаешь. Второе: не смотри в зеркала. Вообще ни в какие — ни в настоящие, ни в витрины, ни в тёмные окна, ни в воду, если она стоячая и гладкая. У каждого из нас есть Тень. Она живёт в отражениях. Пока ты не смотришь — она там. Если смотришь долго — она начинает выходить. Сначала просто смотрит на тебя в ответ. Потом говорит. Потом хочет поменяться местами.

— Поменяться местами — это как?

— Занять твоё место. — Алиса смотрела на него прямо, не смягчая. — Выйти из зеркала, а тебя загнать внутрь. Тогда ты становишься Тенью, а она становится тобой. — Пауза. — Это не быстро происходит. Она не может просто выскочить. Ей нужно время, ей нужно твоё внимание. Чем дольше смотришь — тем ближе она к выходу.

— А третье правило?

— Не спи долго. — Она чуть помолчала. — Здесь сны материализуются. То, что снится — может появиться в городе наяву. Обычно это плохо заканчивается, потому что у большинства людей кошмары. Спи урывками — два, три часа максимум. Достаточно, чтобы держаться, недостаточно, чтобы начались глубокие сны.

Лёша сидел и слушал, и думал, что всё это должно было звучать безумно — три правила для выживания в городе, куда попадают через сны, где у тебя есть Тень и где еда крадёт память. Любой нормальный человек должен был решить, что это бред, что он всё ещё спит, что надо ущипнуть себя и проснуться.

Он ущипнул себя — незаметно, под столом, за запястье.

Ничего не изменилось.

— Ты давно здесь? — спросил он.

— Несколько месяцев. — Алиса смотрела в кружку. — Точно не знаю. Время здесь странно считается — нет дня и ночи, нет календаря. Я веду счёт по снам, примерно. — Она подняла взгляд. — Я ещё помню своё имя. Помню, что у меня есть мама и младший брат. Помню, что я училась на втором курсе медицинского.

— Училась?

— Здесь прошедшее время кажется честнее. — Она чуть качнула головой. — Лицо мамы уже немного смазалось. Я помню, что оно есть, помню общее — цвет волос, рост. Но детали уходят. — Пауза. — Поэтому записывай всё, что важно. Прямо сейчас, пока помнишь. Лица, имена, запахи — всё, что можешь.

Лёша вытащил книжку. Алиса посмотрела на неё.

— Ты нашёл её в кармане?

— Да.

— У всех новых она появляется. Никто не знает откуда. Просто есть — и всё. — Она кивнула на книжку. — Это важная вещь. Не теряй.

Они вышли из кофейни и Алиса повела его по городу — не быстро, с остановками, показывала и объясняла. Вот здесь не ходить — переулок, который меняется, иногда выводит куда надо, иногда в никуда. Вот здесь можно — широкая улица, она стабильная, почти всегда ведёт к площади. Вот это здание обходить стороной — там живут Проснувшиеся, люди, которые сдались и теперь служат городу.

— Как выглядят Проснувшиеся? — спросил Лёша.

— Как обычные люди. — Алиса говорила, не останавливаясь. — Почти. У них нет теней — посмотри под ноги, если хочешь проверить. И глаза — как у людей, которые давно ничему не удивляются и ни о чём не жалеют. Совсем ровные, совсем спокойные. — Она помолчала. — Они не нападают. Но они вербуют. Предлагают спокойствие, предлагают принять город и перестать бороться. Говорят, что так лучше.

— А разве не лучше?

— Лучше — это не то же самое, что правильно. — Она бросила на него быстрый взгляд. — Те, кто принял город — они не страдают. Но они и не живут. Они просто существуют. Как мебель в этих домах.

Лёша подумал про старика в холле — про его водянисто — голубые глаза, которые смотрели сквозь, про пустой смех. Он не был похож на спокойного. Он был похож на сломанного.

— А старик в гостинице? Ефим Петрович?

— Не Проснувшийся. — Алиса чуть замедлила шаг. — Он из старых спящих, которые не сдались, но почти потеряли себя. Он здесь уже очень долго. Дольше всех, кого я знаю. — Пауза. — Иногда он говорит важные вещи. В моменты просветления. Но моменты стали редкими.

— Ты знаешь про Красную Дверь?

Она остановилась.

Посмотрела на него — изучающе, чуть удивлённо.

— Он сказал тебе?

— Что — то бормотал про неё. Что закрыта до следующей луны.

Алиса помолчала. Потом пошла снова — чуть быстрее, чем раньше.

— Красная Дверь есть, — сказала она. — В подвале старой церкви. Говорят, это выход из города. Единственный. — Голос у неё был ровным, почти безразличным, но Лёша уже начинал учиться читать её интонации, и за этим безразличием было что — то другое. — Но чтобы открыть её, нужно отдать часть себя. Страх, память, что — то важное. Никто точно не знает что.

— Ты пробовала?

Долгая пауза.

— Нет, — сказала она.

Лёша не был уверен, что она не солгала. Но не стал переспрашивать.

Они проходили мимо старого магазина — тёмная витрина, буквы вывески в незнакомом шрифте, Лёша пытался прочесть и не мог. Он разглядывал буквы и краем зрения поймал своё отражение в стекле.

Остановился.

Рефлекторно — он не думал останавливаться, просто остановился, как будто что — то потянуло.

Его отражение в тёмной витрине выглядело нормально. Серая толстовка, куртка, взъерошенные волосы. Он смотрел на него секунду, две, думая о чём — то своём — о Красной Двери, об Алисе, о старике в кресле.

А потом отражение улыбнулось.

Лёша не улыбался.

Он стоял совершенно прямо с нейтральным выражением лица — он знал это, потому что ничего не изменилось в его мышцах, он не двигал ртом, — но его отражение в витрине медленно, с какой — то ленивой уверенностью растянуло губы в улыбку. Не злую, не страшную. Просто — уверенную. Такую улыбку, какой у Лёши никогда не было, потому что его улыбки всегда были немного виноватыми, немного неуверенными, как будто он извинялся за то, что улыбается.

Эта была другой.

Отражение смотрело прямо на него — его же глазами, его же лицом, только немного другим. Чуть другой наклон головы. Плечи расправлены так, как Лёша никогда не расправлял. И взгляд — умный, холодный, наблюдающий, как у человека, который знает что — то, чего не знаешь ты.

Потом отражение открыло рот.

Звука не было. Но слова появились в голове — чёткие, как будто произнесённые прямо внутри:

Привет. Я ждал.

— Отойди!

Алиса схватила его за руку и рванула в сторону. Лёша отлетел от витрины на несколько шагов, едва не упал — она держала крепко.

— Я же сказала, — произнесла она — тихо, но с такой интонацией, которая хуже крика. — Я только что объяснила тебе про зеркала. Только что. Десять минут назад.

— Я не специально, я просто смотрел на вывеску и…

— Не важно специально или нет. Она не спрашивает, специально ты или нет. — Алиса смотрела на него — серьёзно, без злости, но с усталостью человека, который объяснял это уже не первый раз. — Ты смотрел в отражение?

— Да.

— Долго?

— Несколько секунд, наверное.

— Она говорила с тобой?

Лёша помолчал.

— Сказала, что ждала.

Алиса закрыла глаза на секунду. Потом открыла.

— Это быстро, — сказала она тихо. — Обычно они не говорят так сразу с новыми. — Она отпустила его руку. — Это значит, что твоя Тень уже сильная. Что она давно готовится.

— Как она может быть сильной, если я только что сюда попал?

— Тени не появляются здесь. — Алиса снова оглянулась по сторонам — привычный жест, она делала его постоянно. — Они всегда были с тобой. Просто здесь зеркала другие. Здесь граница тоньше.

Лёша смотрел на неё.

— Что значит — она всегда была со мной?

Алиса немного помолчала, подбирая слова.

— Ты когда — нибудь думал что — то о себе — плохое, — сказала она медленно, — и не понимал, откуда эта мысль? Что ты никчёмный, или что у тебя ничего не выйдет, или что тебя не за что любить. Думал — и как будто это не ты думал, а кто — то другой твоим голосом?

Лёша молчал.

— Это она, — сказала Алиса просто.

Он смотрел на тёмную витрину — с этого угла его отражения не было видно, только тёмное стекло — и думал об этом. Думал об отце, который ушёл. О матери, которая закрыла дверь тихо. О техникуме и лабораторной, которую он не сдал. О голосе в голове, который говорил «так и должно быть, ты и так знал».

— Пойдём, — сказала Алиса. — Здесь не стоят.

Они пошли.

Лёша шёл и думал об улыбке в витрине — его улыбке, только уверенной. Без извинений. Без неловкости.

Я ждал.

Он достал книжку и, не останавливаясь, написал одной рукой, криво:

Моя Тень умеет улыбаться лучше, чем я. Это почему — то хуже всего остального.

Глава 3. «Библиотека»

Алиса пришла на следующий день — или в следующий раз, когда Лёша проснулся, потому что «день» в Эшвилле был понятием условным.

Он спал урывками, как она учила. Лёг на кровать в номере семь, закрыл глаза и запретил себе спать дольше трёх часов — запретил без будильника, просто сказал себе: три часа, не больше. Удивительно, но сработало. Он несколько раз выплывал из сна сам, резко, как будто кто — то дёргал за плечо, и лежал в темноте — темноты почти не было, серый свет сочился в щель между шторами даже сейчас, — и слушал тишину, и снова проваливался.

Снилось что — то тревожное, но без образов. Просто ощущение — что он куда — то опаздывает, что важное уходит, что надо торопиться. Он просыпался с этим ощущением и оно не сразу проходило.

Когда Алиса постучала — три раза, негромко, он уже не спал. Сидел на кровати с книжкой на коленях и пытался вспомнить номер своего техникума. Просто номер — 27 или 72? Или вообще другой? Он помнил здание — серое, с крыльцом и металлическими перилами, — но цифры не шли.

Он записал: Техникум. Серое здание, металлические перила. Группа ИП—12. Номер не помню.

Потом открыл дверь.

— Есть место, — сказала Алиса с порога. — Тебе нужно его увидеть.

— Доброе утро, — сказал Лёша.

Она посмотрела на него.

— Здесь не бывает доброго утра.

— Я знаю. Просто привычка.

Что — то в её лице чуть смягчилось — не улыбка, просто смягчилось.

— Здравствуй, — сказала она. — Ты спал?

— Урывками.

— Снилось что — нибудь конкретное?

— Нет. Только тревога.

— Хорошо. — Она кивнула. — Тревога без образов — это безопасно. Опасно, когда снится что — то конкретное — люди, места, события. Это уже может материализоваться. — Она оглянулась на коридор. — Одевайся, пойдём.

— Куда?

— Увидишь.

Библиотека была в двух кварталах от гостиницы.

Старое двухэтажное здание с высокими арочными окнами — когда — то, наверное, красивое, сейчас облезлое, с тёмными потёками на фасаде и плющом, который разросся по левой стене так плотно, что закрыл окна второго этажа почти полностью. Над дверью — металлическая пластина с гравировкой. Никаких слов, только символ: открытая книга, из которой что — то вытекало. Лёша остановился и смотрел на этот символ дольше, чем нужно.

— Что вытекает из книги? — спросил он.

— Воспоминания, — сказала Алиса и толкнула дверь.

Внутри пахло.

Лёша не сразу понял чем — просто почувствовал запах ещё в дверях и остановился. Старая бумага, это очевидно, — но под ней что — то ещё, что — то, чему он не мог подобрать названия. Что — то тёплое и одновременно грустное. Как запах старого дома, в котором давно никто не живёт, но где ещё остался след людей — не сами люди, только их отпечаток в воздухе, в предметах, в тишине.

Он думал об этом несколько секунд и потом понял.

Это был запах чужих воспоминаний.

Он не знал, как знал это, но знал.

— Это библиотека потерянных воспоминаний, — сказала Алиса тихо, как говорят в библиотеках. — Когда человек теряет память здесь, она не исчезает. Она оседает. — Она показала на стеллажи. — Здесь.

Стеллажи шли от пола до потолка — высоченные, метров пять, с деревянными лестницами на колёсиках. Плотно набитые книгами. Лёша сделал несколько шагов вперёд и посмотрел на корешки ближайшей полки.

Имена.

Просто имена, без названий, без авторов. Мария. Семён. Анна — Луиза. Пётр. Клод. Дальше — ещё, и ещё, и ещё, тысячи имён на тысячах корешков. Буквы разные — кириллица, латиница, что — то ещё, что Лёша не узнал.

— В каждой книге — воспоминания одного человека? — спросил он.

— Да. Всё, что он потерял, находясь здесь. Можно взять книгу, открыть — и прочесть чужую жизнь. Или то, что от неё осталось.

— Они не знают, что их воспоминания здесь?

— Нет. — Алиса шла вдоль стеллажа, проводя пальцем по корешкам — не читая, просто касаясь. — Они просто забывают. А город собирает.

Лёша смотрел на полки и думал о том, что где — то здесь, может быть, уже лежит книга с именем, которое он не смог вспомнить — номер техникума. Маленькое, незначительное воспоминание, уже оторвавшееся и упавшее сюда, на полку, между чужими именами.

— Зачем городу воспоминания? — спросил он.

Алиса помолчала.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Никто не знает. Может, город ими питается. Может, просто собирает — как коллекционер. — Она остановилась у стеллажа с буквой «Е». — Вот, смотри.

Она вытащила книгу.

Корешок: «Ефим Петрович Каганов».

Они сели в глубоких кожаных креслах у окна — окно здесь было без ставней и без тёмного стекла, просто чистое стекло с видом на серую улицу. Лёша специально проверил: отражения в нём не было, только улица насквозь.

Алиса открыла книгу.

Бумага была жёлтой, но плотной — не рассыпающейся. Текст шёл рукописно, мелким аккуратным почерком. Лёша читал через её плечо, и она не возражала.

Ефим Петрович Каганов. 1924 года рождения, Ленинград. Профессор философии, кафедра феноменологии и теории сознания. Автор монографий «Природа двойника» и «Я и его отражение: к вопросу о границах личности».

— Он изучал двойников, — сказал Лёша вполголоса.

— Читай дальше.

В ночь с 15 на 16 марта 1968 года профессор Каганов не вернулся домой. Жена обратилась в милицию. Дело осталось нераскрытым. Коллеги вспоминали, что в последние месяцы профессор был необычно увлечён проблемой двойника — вопросом о том, что происходит с личностью, когда она разделяется на наблюдателя и наблюдаемое, на того, кто смотрит в зеркало, и того, кто смотрит из зеркала.

Дальше почерк менялся — становился менее аккуратным, более тесным, как будто писали торопливее или с трудом.

Я нашёл Красную Дверь. Она в подвале церкви Святой Тени, как и говорили. Чтобы открыть её, нужно отдать часть себя — это написано на самой двери, вырезано в металле. Я думал, что понимаю, что это значит.

Я отдал страх. Думал, что это будет нетрудно — страх мешает ясно мыслить, страх это слабость интеллекта. Философ должен смотреть на вещи без страха. Дверь взяла страх, но не открылась.

Я отдал сомнение. Дверь взяла и его, но не открылась.

Я отдал чувство вины — за студентов, которым недодал, за жену, которую оставил одну слишком часто, за книги, которые не написал. Дверь взяла всё это.

Лёша почувствовал что — то холодное, медленно идущее по спине.

Дверь открылась — но за ней была другая дверь. Я понял, что неправильно считал цену.

Я начал забывать. Сначала маленькие вещи — имена студентов, названия улиц, содержание собственных статей. Потом больше. Лицо младшей дочери — я помню, что она есть, помню, что мы гуляли в Летнем саду и она смеялась над утками. Но лица нет. Пространство на его месте — как страница, которую вырвали.

Имя жены. Я знаю, что она была. Что я её любил. Пространство на месте имени — как вырванная страница. Я читаю вокруг этого пространства и понимаю, что там было что — то важное, но само важное ушло.

Последние строки были почти неразборчивы — буквы крупные, неровные, как будто рука не слушалась.

Не отдавайте страх. Я ошибся в том, что считал страх слабостью. Страх — это не слабость. Страх — это то, что знает, что ты живой.

Алиса закрыла книгу.

Они сидели молча. За окном серела улица. Где — то в глубине библиотеки тихонько скрипнула половица — сама по себе, без шагов.

— Тридцать лет, — сказал Лёша наконец.

— Тридцать два.

— И он ещё там. В кресле.

— Да. — Алиса держала книгу на коленях двумя руками. — Иногда у него бывают моменты — когда он снова становится собой. Говорит нормально, думает ясно. Я научилась их узнавать. — Пауза. — Но его Тень уже почти он. Иногда он говорит её голосом и не замечает. Голос становится чуть другим — тише, ровнее. И то, что он говорит в такие моменты — это уже не он.

— Как ты различаешь?

— Его голос — усталый. — Она немного подумала. — Голос Тени — спокойный. Слишком спокойный. Как у человека, которому уже всё равно.

Лёша смотрел на книгу в её руках. На фамилию, написанную на корешке.

— Он знает, что его книга здесь?

— Нет. Они никогда не знают.

— Но ты знаешь.

— Да. — Алиса поставила книгу обратно на полку, аккуратно, точно на то место, откуда взяла. — Я нашла её несколько недель назад. Прочла всё. Теперь я знаю про него больше, чем он сам про себя помнит.

Она сказала это ровно, но в этой ровности было что — то, что Лёша не сразу понял. Потом понял: грусть. Тихая, привычная грусть человека, который давно с ней живёт.

— Алиса, — сказал он. — Твоя книга здесь есть?

Долгая пауза.

— Пока нет, — сказала она. — Я проверяла.

— Пока.

— Пока. — Она встала. — Пойди проверь своё имя. Буква «С», стеллаж в дальнем конце.

Он нашёл букву «С» и пошёл вдоль полки, читая корешки.

Сабуров. Савельева. Савин. Саволайнен. Несколько Сергеевых. Потом Со — Собакин, Соболев, Соболева, Соков, Соколов.

Он остановился.

Соколов. Несколько штук.

Он проверял каждую — вытаскивал, читал имя на первой странице, ставил обратно. Семён Соколов, семьдесят четыре года. Вера Соколова, двадцать восемь. Иван Соколов, возраст не указан. Ещё один Иван — другой.

Его не было.

Он выдохнул — медленно, не сразу осознав, что задерживал дыхание.

— Нет, — сказал он, возвращаясь к Алисе.

— Хорошо. — Она кивнула, и в этом кивке было настоящее облегчение — не показное. — Значит, ты ещё не начал терять по — настоящему. Есть время.

— Время до чего?

— До того, как книга появится. — Она смотрела на него прямо. — Когда она появляется — это значит, что процесс уже запущен. Что — то важное уже ушло и оформилось здесь. — Пауза. — После этого обычно становится быстрее.

— А у Ефима Петровича — когда его книга появилась?

— Я не знаю. Наверное, давно. — Алиса обернулась на полку, где стояла книга с его именем. — Его книга очень толстая. Это плохой знак.

Лёша посмотрел туда же. Корешок «Ефим Петрович Каганов» торчал чуть выше соседних — книга была заметно толще остальных, тёмная, затёртая, как будто её брали много раз.

— Кто её читает? — спросил он. — Кроме тебя.

— Не знаю. — Алиса помолчала. — Может, никто. Может, сам город.

Они провели в библиотеке ещё какое — то время.

Алиса показала ему раздел в дальнем конце — старее и пыльнее остальных. Стеллажи здесь были из другого дерева, более тёмного, почти чёрного, и книги на них выглядели иначе: без имён на корешках, только даты. Очень старые даты — он не мог прочесть некоторые, система летоисчисления была незнакомой.

— Самые первые, — сказала Алиса тихо. — Те, кто был здесь с начала. — Она провела пальцем по запылённому корешку, не вытаскивая. — Никто не знает, когда начался Эшвилл. Некоторые думают, что он всегда был.

— Это же невозможно.

— Здесь многое невозможно, — сказала она просто.

Лёша взял одну из старых книг — наугад, с середины полки. Открыл.

Страницы были пустыми.

Он перелистал — вперёд, назад, снова вперёд. Ни единого слова, ни единой буквы. Просто жёлтая бумага.

— Всё ушло, — объяснила Алиса. — Воспоминания уходят из людей — и потом уходят из книг тоже. Сначала детали. Потом события. Потом имя. — Она посмотрела на пустые страницы. — В конце остаётся просто бумага.

Лёша стоял и держал пустую книгу и думал о том, что когда — нибудь — если он не найдёт выход, если не успеет, если окажется неправ насчёт собственных сил — вот так же будет выглядеть его книга. Просто бумага. Без имени, без лица матери, без «Зигзага» на потолке, без голоса, которым она говорила «иди завтракать».

Просто бумага.

Он поставил книгу обратно.

— Нам нужно найти Красную Дверь, — сказал он.

Алиса смотрела на пустой корешок без имени.

— Знаю, — сказала она.

— Ты сказала, что не пробовала.

Пауза.

— Знаю, — повторила она.

Лёша не стал давить. Развернулся и пошёл к выходу — мимо тысяч книг с тысячами имён, мимо чужих жизней, осевших на полках в ожидании, пока их тоже не прочтёт кто — то, кто знал тебя лучше, чем ты сам себя в конце.

У двери он остановился.

Достал книжку.

Написал — быстро, пока мысль не ушла:

Мою мать зовут Елена. У неё светлые волосы и она подпирает щёку рукой когда думает. Когда мне было маленьким она читала мне на ночь что — то про море. Я не помню что именно. Но море было точно. Я уверен.

Подумал секунду.

Добавил: Кажется, уверен.

Вышел на серую улицу.

Глава 4. «Ночной гость»

Алиса ушла ближе к вечеру.

Она не ночевала в гостинице — объяснила ещё в первый день, коротко, без подробностей: у неё есть место, небольшой дом через квартал, она облюбовала его в первые недели. Лёша не спрашивал почему не гостиница. Думал, что понимает — гостиница «Дом» с её коридорами, которые длиннее, чем должны быть, с номерами в неправильном порядке, с тишиной, которая давит, была слишком похожа на ловушку. Слишком очевидное место для того, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Хотя безопасных мест здесь, кажется, не было вообще.

Она ушла, и Лёша остался в номере семь один.

Он лёг на кровать с книжкой на груди и смотрел в потолок. Деревянные балки, жёлтая штукатурка — он уже почти привык к этому потолку, уже почти не ждал увидеть «Зигзаг». Почти.

За окном было так же серо, как всегда. Газовый фонарь горел. Тишина стояла плотная, привычная — он начинал к ней привыкать, и это само по себе казалось ему неправильным. Нельзя привыкать к этой тишине. Это значит, что город начинает казаться нормальным.

Он открыл книжку и перечитал всё, что записал за эти дни.

Имя матери — Елена. Светлые волосы, привычка подпирать щёку рукой. Техникум — серое здание, металлические перила, группа ИП—12, номер не помню. Три тополя во дворе — он вспомнил это сегодня утром, неожиданно, просто всплыло, и он сразу записал, пока не ушло. Кот у соседей — кот рыжий, зовут Серёга, он скребётся в дверь по утрам и орёт. Отец — ушёл когда было десять, синяя сумка, «так будет лучше для всех».

Он читал это и проверял — есть ли ещё в голове, или только запись осталась. Пока было. Пока он мог закрыть книжку и сказать: мою мать зовут Елена, у неё светлые волосы, она подпирает щёку рукой когда думает.

Пока.

Он дописал новое — то, что запомнил сегодня в библиотеке, пока шли обратно и Алиса молчала, глядя под ноги:

Алиса. Тёмные волосы, хвост. Синее пальто с пятном на рукаве. Говорит тихо в важные моменты. Когда думает — чуть прищуривается. Пришла сюда несколько месяцев назад через зеркало. Медицинский, второй курс. Брат — младший. Маму помнит уже плохо.

Он смотрел на эту запись. Потом написал ниже:

Она сказала, что не пробовала открыть Красную Дверь. Я не уверен, что это правда.

Закрыл книжку. Положил на тумбочку рядом с кроватью — так, чтобы в темноте нашарить не глядя.

За стеной ничего не было. Никаких звуков, никаких соседей, никакого телевизора, никакого кота. Просто стена и за ней ещё один номер — он не знал, есть ли там кто — нибудь, он ни разу не слышал шагов в коридоре, кроме своих.

Он закрыл глаза.

Сон пришёл быстро — он не заметил границы, просто был один момент, а потом другой.

Снилась вода. Не страшная — просто вода, тёмная, неподвижная, он стоял по колено и смотрел вниз. В воде что — то отражалось, но он не смотрел — помнил правило даже во сне, что казалось ему потом странным, когда он об этом думал. Потом вода начала подниматься, медленно, без звука, и он понял что нужно уходить но ноги не двигались, и вода дошла до пояса, до груди, до горла —

Он проснулся.

Резко, с колотящимся сердцем, рывком сел на кровати.

В комнате было тихо.

Серый свет из — за шторы. Тумбочка, книжка на ней — на месте. Скрипучий пол, обои в цветочек, шкаф без зеркала.

Всё на месте.

Лёша сидел и ждал, пока успокоится сердце. Потом потянулся за книжкой — просто чтобы подержать в руках что — то своё — и замер.

Дверь открылась.

Не взломали, не постучали — просто открылась, тихо, как открывают двери люди, которые привыкли ходить бесшумно. Или которые знают, что им откроют.

В дверях стоял мальчик.

Лёша смотрел на него несколько секунд молча.

Лет десять — небольшой, в сером свитере, немного великоватом в плечах. Тёмные волосы, короткие. Лицо обычное, детское, но с тёмными кругами под глазами, которые делали его взгляд неожиданно взрослым — не мудрым, именно взрослым, как будто этот ребёнок давно перестал удивляться вещам, которым дети удивляются. Он стоял в дверях и смотрел на Лёшу спокойно, без испуга, без извинений за то, что пришёл ночью в чужой номер.

— Ты Даня, — сказал Лёша.

Он не знал откуда это знал. Просто знал.

Мальчик кивнул. Зашёл — не дожидаясь приглашения, не спрашивая, — и сел на стул у стола. Посмотрел на книжку в руке Лёши.

— Это правильно, — сказал он. — Продолжай записывать. Особенно лица. Лица уходят быстрее всего.

Голос у него был негромкий и ровный — без той детской интонации, которая обычно есть у десятилетних, даже у серьёзных. Просто голос. Как у человека, который давно не видит смысла интонировать.

— Сколько ты здесь? — спросил Лёша.

— Не помню. — Он сказал это без тревоги, просто факт. — Долго. Я уже не помню «до». Только это.

— Как попал?

— Не помню.

— Сколько тебе лет?

Мальчик немного подумал.

— Десять. Наверное. — Пауза. — Я не расту здесь. Никто не растёт.

Лёша смотрел на него. В Дане было что — то сдвинутое — не злое, не пугающее, просто сдвинутое. Как предмет, поставленный чуть не на то место. Книга, лежащая корешком вниз.

— Зачем ты пришёл? — спросил Лёша.

Даня посмотрел на него — прямо, не мигая. Лёша заметил, что мальчик почти не моргает вообще. Или моргает очень редко.

— Твоя Тень скоро выйдет, — сказал он.

Лёша почувствовал, как что — то внутри неприятно сжалось.

— Что значит выйдет?

— Ты видел её в витрине, — сказал Даня ровно. — Она говорила с тобой. Значит, она уже близко. Это быстро — у некоторых занимает месяцы, у тебя будет быстрее. — Он немного наклонил голову. — Через несколько дней она начнёт выходить сама. Сначала пока ты спишь — ты не будешь этого замечать. Просто утром что — нибудь окажется не на том месте. Или ты проснёшься с мыслями, которые не твои, и не сразу это поймёшь. Потом чаще. Потом — ты уже знаешь, чем заканчивается.

Лёша молчал.

— Это можно остановить? — спросил он наконец.

— Остановить нельзя. Замедлить — да. — Даня посмотрел на стол, на ничего, на какую — то точку перед собой. — На Площади Разбитых Зеркал есть одно большое зеркало. Старое, в деревянной раме. Самое большое на площади. В нём твоя Тень сильнее всего — зеркало старое и глубокое, она там почти настоящая. — Пауза. — Разбей его.

— Алиса говорила, что разбитые зеркала опасны. Если разбить — придут Хранители.

— Придут, — согласился Даня. Просто, без лишних эмоций. — Но у тебя будет несколько секунд. После того как разобьёшь — беги сразу. Не смотри на осколки, не смотри на Хранителей, просто уходи с площади.

— А если не успею?

— Надо успеть.

Лёша смотрел на мальчика.

— Ты говоришь это так, как будто это просто.

— Не просто. — Даня впервые за весь разговор посмотрел чуть в сторону — не отвёл взгляд, просто посмотрел куда — то мимо Лёши, как будто там было что — то, что он один мог видеть. — Но возможно. Я видел, как люди уходили с площади. Хранители не гонятся. Они просто приходят туда, куда нужно. Если ты уже не там — они не ищут.

— Ты сам пробовал?

— Мне не нужно. — Даня снова посмотрел на него. — Моя Тень не такая, как у остальных.

— Что значит не такая?

Мальчик помолчал. Первая настоящая пауза за весь разговор — та, в которой чувствовалось, что он думает, а не просто ждёт.

— Она добрая, — сказал он наконец.

— Тени не бывают добрыми.

— Моя бывает.

Лёша хотел спросить ещё — как это возможно, что это значит, давно ли это так, — но что — то в лице Дани остановило его. Не закрытость, не нежелание говорить. Просто — усталость. Такая глубокая усталость в детском лице, что задавать ещё вопросы казалось неправильным.

— Хорошо, — сказал Лёша. — Площадь Разбитых Зеркал. Большое зеркало в деревянной раме. Разбить и уйти.

— Да.

— А Тень в этот момент — она будет в зеркале?