электронная
6
печатная A5
374
18+
Две путёвки для амнезии

Бесплатный фрагмент - Две путёвки для амнезии

Объем:
150 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-4732-4
электронная
от 6
печатная A5
от 374

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ДВЕ ПУТЁВКИ ДЛЯ АМНЕЗИИ

Развлекашка-фанташка для Вани

и для вас, инопланетяне

ПРЕДИСЛОВИЕ. ОТПУСК ЗА СЧЁТ НОБЕЛЕВСКОЙ ПРЕМИИ

8 октября 2019 года я попался в чужой расклад. Никто в меня не целился, но мозги вынесло мне. Прямо на диване, когда случайно наткнулся в интернете на статью о Даниэле Канемане. Он днём ранее выступал в Москве о «помнящем я» в ошибках бизнесменов. Я не бизнесмен — может, поэтому меня так шарахнули слова знаменитого психолога, доктора философии и лауреата Нобелевской премии по экономике 2002 года:


«…Смотрите, вы собираетесь в отпуск и вам говорят, что, когда вы вернётесь, все ваши фотографии из отпуска уничтожат, а с вами что-то сделают, что вы всё забудете. Вопрос: вы поедете в таком случае в отпуск? Люди говорят, что нет, что лучше они займутся чем-то ещё. Почему? Потому что вы включаете свое «помнящее я» . Зачем мне отпуск, если я ничего не буду помнить? Когда мы что-то планируем, мы планируем это ради памяти, а не ради процесса или опыта. Так что ваше «помнящее я» руководит вашими решениями…»


Кто на самом деле понял, о чём говорит доктор Канеман, тому тоже, видать, пришлось сначала несладко от слов великого ума наших дней, в 85 своих лет подарившему нам неслыханные надежды. Нобелевский лауреат за свои слова отвечает, а, значит, где-то были поставлены или даже ещё идут какие-то и альтернативные опыты планирования — планирования ради процесса, а не ради памяти! Не знаю истинного масштаба идущих экспериментов в этом научном направлении, и потому уже 9-го октября отослал письмо уважаемому доктору в Принстонский университет, чтобы меня поставили на очередь испытуемых. Вот содержательный кусочек из моего письма доктору Даниэлю Канеману:


«…А если бесплатно? — не ставился так вопрос? Я б и так поехал, а бесплатно — тем более. Я же не помню, скажем, что было 2. 02. 2002 года — и ничего, живу! А, может, в тот день я случайно не наступил на мину? А, может, хорошо посидел с друзьями? Бог с ним, что не буду помнить, зато нарадуюсь вволю, да ещё бесплатно! Главное, я же жив останусь. Память и чувства в самом отпуске не отключаются по Вашим гуманным условиям, аморальные поступки по этим же условиям не запланированы, и, значит, обнулены стычки с уголовным кодексом из-за отпуска. Мне такое планирование без «помнящего я» процесса по сердцу! Уважаемый доктор Даниэль Канеман, я согласен на любое число таких отпусков и прошу совсем немного у Вас на них от суммы Вашей Нобелевской премии. А по сути на эти мои отпуска было бы справедливо открыть мне счёт, ведь я, другими словами, буду участвовать в эксперименте по проверке Вашего интересного тезиса через суровую практику антитезиса: «Мне ничем не угрожает спланированный отпуск без руководства моего «помнящего я», и забирайте на здоровье мои фотки и память об отпуске».


Уважаемый Даниэль Канеман, Вы правы: переспросил всю родню — никто не захотел в такой отпуск. Никто! И я просто схожу с катушек: не родня — а миллиардеры какие-то! А для моих карманов такой отпуск — да если ещё и на халяву! — рай! Ну, буду пялиться в зеркало: что это я такой загорелый и заряженный бодростью? Ну, будет полная амнезия: откуда взялись неразобранные чемоданы? Ну и что! А в принципе… да хоть всю жизнь прожить в таком отпуске! Всё равно же на том свете мне уже не рыться в любых воспоминаниях. И вся наша жизнь — не такой ли отпуск без памяти чувств после, когда мы уже лежим на подземном «диванчике»? На старте жизни нашими планами никто не интересовался, и мы их и не строили в момент рождения — в начале нашего пожизненного «отпуска» на этой грешной земле… Но, ей богу, что мне по душе, так это мозгосшибательный психотренинг с гарантией от самой Нобелевской премии! Ну и пусть я никуда в отпуск не ездил, но с моей доброй верой в такие научные фокусы я лежу и млею: «Ну, раз нет фоток, ну, раз не помню пляжных красоток, значит, именно я и резвился на Бали!» И сразу хорошеет! Привет всем с Бали!


Я покорён Вами! Ничего оптимистичнее не читал! Надеюсь, что опыты с «помнящим я» финансируются и расширяются в вопросе влияния на их результат различных менталитетов и культур. Прошу Вас внести хотя бы меня одного из моей семьи в список участников такого захватывающего великого эксперимента. Считаю своим долгом сообщить Вам, уважаемый доктор Даниэль Канеман, что я не помню отпуска за этот год, и тоже нет фотофактов, и мне почему-то кажется, что это дело рук преданных Вам единомышленников. Спасибо Вам, у меня внутри царит чёткое ощущение, что я всё же в отпуске был согласно Вашим двум научным условиям. Номер моей банковской карты 2108 2019 **** 9563. С уважением, Сергей Петрович Посохов».


А теперь к делу. Никто его в семье не помнит — и не осталось никаких фоток от отпуска 2019-го года. Но прочитав статью, могу теперь поклясться, что отпуск был! Доказательства: во-первых, я, конечно же, ничегошеньки не помню и семья тоже не помнит об отпуске; во-вторых, естественно, нет о нём никаких фото и видео; в-третьих, остались даты отлёта и прилёта в моём блокноте, сообщённые соцзащитой по телефону ещё весной — а мне не верит даже сынок, хотя под датами записано для его мамы: Крым, сан. звонить соцзащ. пн после 14 ч.; и в-четвёртых, соцзащита снова напомнила об амнезированном отпуске: 11-го октября — на второй день после отправки письма в Принстон! — добрые люди из нашего отдела соцзащиты привезли мне под роспись «трость опорную с УПС»! А уж это-то я помню, как прожужжал всем уши на всех перекрёстках, что мою палочку обязательно утащат — и именно на дно морское, и именно крымские русалки, а я, выздоровевший, и не замечу. Но я заметил… что не утащили… А моя заботливая соцзащита на всякий случай подстраховала меня. Теперь у меня две тросточки. Новая — для дома, старая — для улицы. И штурмую второй этаж, как Эверест, как и после прошлогоднего отпуска. У меня есть ещё и два полушария, и 43 миллиарда не совсем ещё ржавых нейронов в каждом — а память вдруг стуканула намертво, как надорвавшийся на подъёме движок. С чего бы всё это, как ни следствие опыта по планированию без моего «помнящего я»?


После письма Даниэлю Канеману я сразу же приступил к составлению как только было возможно полных воспоминаний об отпуске, которых не пожалели предписания научно поставленного забвения и фотоамнезии. Только ради науки родился этот измученный пазл из обрывков странных сновидений и даже наведённых на меня сновидений двух наших кошек. Только ради светлого будущего нашего разума я день и ночь складывал «кубик Рубика» из внезапных догадок и сопоставлений подозрительных фактов, оброненных фраз домашних и посторонних. Этот доклад я тоже отослал в Принстон, на кафедру Даниэля Канемана. Но очень уж хотелось, чтобы и сына Ваню сразил восторг удивления перед этим незабвенным «помнящим я», почему обернул последний вариант воскрешения событий в развлекашку, подобную из его гаджетов. Я хотел было уже дать его прочесть сыну, но… «Ладно, пап, мы с Дашкой прочтём, но, давай, чуть позже — не обижайся, а? Тут с учёбой — Эйнштейну с Гераклом не разгрести, потом ещё экзамены с выпускным, а в августе нам с ней опять на МСЭ. А мы с Дашей ещё хотим успеть смотаться в Крым, в последний бесплатный детский отпуск! Им уже предлагали лечение в Ялте в «Марате»…», — тут Ваня осёкся, видя, как я сползаю по обоям: я был рад, что он не стал читать — я был рад за его обнулённое «помнящее я» о нашем отпуске в этом году. Пусть детки спокойно отдохнут от отпуска, которого не помнят.

I. СОН НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ

«Сергей Петрович! Пап, завтрак там на кухне, а мы побежали в садик, а то этот археолог сейчас три Трои выроет мне на грядке», — невестка Сергея Петровича Посохова, Дарья, уже хлопнула дверью, как тесть «проснулся»: «Так, а Ванька где, что вы не на машине?» Дарья уже сгребла Тальку c лопаткой и крикнула в открытое окно: «Путёвку в Евпаторию горящую поехал брать. Ну, всё, приятного аппетита, мы ушли!» — и щеколда калитки дважды клацнула. «Чем хорошо на первом этаже — что рядом с кухней, и здесь дурацких снов не снится, — сто первый раз порадовался Сергей Петрович. — И с моим посохом не надо штурмовать лестницу». Но до завтрака он не дошёл: большой переливающийся чернильный жук запутался в занавеске кухонной двери. Посохов хотел было его поймать, но жук командным голосом отчеканил: «Назад!»…


…Как Посохов оказался на втором этаже, да ещё на Ванькином диване, он не сразу вспомнил. Спать на верхотуре ему не нравилось: его любимые подсолнухи отсюда казались далеко на земле, как из космоса, а он привык к другой перспективе и заоблачный ракурс его не тешил. На них, на этих индейцев растительного царства Америки, извините, полагается смотреть только снизу вверх! И сны на втором этаже безмозглые какие-то — в этих снах Сергей Петрович всегда попадал в ситуации совсем не победные и тягомотные. И, просыпаясь, ни разу не мог тут же узнать обстановку и не всегда сразу мог себе объяснить, за каким лешим его снова сюда занесло. Бывало, менялись этажами с сыном, но ковылять с палочкой наверх лишний раз осторожный Посохов не рвался. И, вот, опять сон из серии «Что бы это значило?»! Всё дело в том, что невестки у Сергея Петровича не было, как не существовало и внука.


А тут ещё жук с генеральским голосом не дал добраться до бутербродиков во сне. Это не победа, когда букашки тобой командуют, тем более в снах. Но Евпатория из сна уже лежала внизу на столе Сергея Петровича — две путёвки в санаторий «Коралл». Не горящие, а выданные за месяц. Соцзащита каждый год предлагает Ване путёвки в санаторий для лечения, а Сергей Петрович или его жена едут бесплатным сопровождающим прицепом. Обычно по телефону озвучивают пару мест и дат на выбор — и Ванюшка радостно катит или летит навстречу с золотым загаром юга. На путёвках синим шариком, под глянцевым морем, двум счастливцам, Ване и папе, было предписано: заезд 12.07.2019, отъезд 2.08.2019.


Пока Сергей Петрович спускался по крутым редким ступенькам, ему хватило времени вынуть из альцгеймера вчерашнее: он сбежал в Ванькины апартаменты уже почти ночью, от жены, Галины Петровны, пока перебранка из-за сборов в отпуск не закончилась сковородкой на его шляпе. Ваня ещё спал, а каменная в битвах Галина Петровна, заслышав стук палочки мужа, уже пела ему на кухне утреннюю серенаду «дорогой, кушать подано». «Чёрт возьми, — промелькнула воодушевлённая призывом жены мысль на лобике Сергея Петровича, — простенькая, чёрненькая — а какая удобная, незаменимая штука! И выгребать из-под дивана, и из-за холодильника. И подпрыгивать до потолка не надо. Один только стук тросточки уже превращает меня в самую вежливую предупредительность!» Но занавеску перед кухней он осмотрел внимательно. Жука не было. Только муха подпевала хорошему настроению жены, билась в занавеску и пыталась тоже попасть к завтраку.


На кухне Галина Петровна собирала стол. Серая полосатая кошка Палашка крутилась под лёгкими ногами хозяйки, выпрашивая себе вилку к сосискам, предназначенным для Вани и папы.


— Дед, пока ты храпел, я уже чемодан вам привезла. На колёсиках, для твоей стучалки. Потом посмотришь, садись за стол, — спела пригласительную арию Галина Петровна вместо «доброго утра».


— А где эта ведьма — Морфяка? — спросил жену Сергей Петрович, обыскивая глазами кухню. — Спасибо, солнышко. А чё Ваньку не будишь?


Дед — можно и так величать для краткости Сергея Петровича — со смелой осторожностью чмокнул свою бабульку и стал таять в междометиях:


— Ух ты! Какой мечтал! Ого! С таким и на Мальдивы не стыдно прокатиться! — он теребил выдвижную ручку саквояжа, а сам уже шаркал тапками под столом, мостя пятую точку на специальную подушечку на стуле, ища, куда бы примостить тросточку.


— Ещё будешь трепать мне мозги своими списками — будешь со сковородкой целоваться. Понял, старая калоша? Меня — вчера довёл до белого каления, сегодня — свою палку замучил. Ну куда ты её тыкаешь, дерево! К другому стулу не можешь приставить? — Галина Петровна пристроила трость и ласкового прошлась по башке деда: — Надо бы было этой палкой погладить, да некогда. Пока будешь копаться в гардеробах, собираться, я кормлю Ваньку — и дуем за шортами-майками-панамками, — и чмокнула Сергея Петровича в макушку.


Что представляет собой поход за шмотками в отпуск — это у всех в печёнках. Мужики боятся примерочные кабинки, ленятся и ни бум-бум в обновах, а бабы выведут из себя самую терпеливую вселенную, пока перещупают все тряпки в магазине. Знакомая и неизбежная картина — и мы пропустим её, чтобы не увеличивать бешеный адреналин. Только дома, обессилив домашних примерками и перемерками, и нанырявшись в накупленную кучу, Галина Петровна отпустила сынка и папу: «Чтоб тебя припаяло к компьютеру, Ваня! А ты, дед, можешь теперь составлять свои списки, издавать их, печатать, но только они мне попадутся — вылетишь на асфальт вместе с ними! Понял?» — и крикнула вслед улепётывающим их тапочкам: «Идиотики, а обновы отпраздновать?!»


Что тут сразу началось — это тоже пропустим. На финише дня Ванюша на своём этаже, с кока-колой и чипсами, отстреливался в новой приставке, а Сергей Петрович вместо списков расписывал на ушко своей джанечке что-то из области тех важных тем, что превращают любую Ариэль в самую нежную русалку. Но про списки всё же надо оговориться поподробнее.


Сергей Петрович рассуждал о своей страсти фикс так: «Я же не мусорный бак или чемодан о двух ногах для записей, типа, завтра купить слабительное — 1 уп., жаропонижающее — 2 уп., жароповышающее — 3 уп. и тому подобный бред. Надо любить и холить свой «жёсткий диск». Чё ж его унижать и равнять с бренными каракулями на бумажке? Но и белый лист тоже уважать надо — и не отнимать его хлеб! Сами представьте свою рожу, когда вы сели за стол, погладили листик, повертели ручку и начали писать нечто поэтическое: завтра купить водку — 5 бут., икра чёрная — 4 б., икра красная — 3 б., колбаска квадратная — 2 палки, пиво — 1 ящик. Кто б на вас ни глянул в такую минуту, отползал бы на карачках: «Ну, — Пушкин!» К составлению списка для поездок папа Вани подходил прямо на цыпочках в своей разложенной по полочкам душе. И когда оставалось дописать разве что количество необходимых иголок и точное число запасных спичек, он чувствовал, что подходит к блаженной вершине этого успокающего жанра. Сергей Петрович отшучивался, что он просто в ласковых объятьях прекрасной и юной Амнезии, но сам гордился своей дотошностью. И утешал себя, что именно этот его заскок в чужих глазах и заказывает весёлую музыку на финише такого серьёзного предприятия как отпуск.


А вот Галина Петровна и буковкой не заморачивалась. Чемоданы у неё упаковывались за час без всяких описей, и этот фокус всегда убивал Сергея Петровича. Его нежная точка сборки ходила маятником между сердцем и мозгами, и он покорно принимал новый удар по его правильным полочкам: «И это меня вот так спокойно отправляют за тысячи километров? «Мэгги, а дети?» Бедный Ванька! Боже, не забудь лишь что-то из его лекарств! Там же не московские аптеки!» Ваня уже раз схватил полупустой баллончик ингалятора с симбикортом, хотя я весь был обвешан запрещёнными списками. Повезло тогда — купили, хотя тысячу отпускных рупий тут же сдуло морским ветром, — и то потому, что в то время припортовые аптеки уже были под ласковым присмотром орудий крейсера «Москва»! А то уже по полушке дозы отмерять начали, чтобы как-то живу остаться. Да кто б мешал Сергею Петровичу тонуть в его списках, но он же лез с ними почти под нос жене, легкомысленно забывая, что в такой момент у неё в голове росла только одна мысль: о смертной казни. К тому же домашний спискописец лопухнулся раз при всей божественной полноте своих списков. Сергей Петрович умудрился забыть дома вкладыш гражданства сына — и пересечение государственных границ влетело в копеечку. По секрету: в тайне от всего мира Сергей Петрович всё равно издал в стол список для отпуска — иначе б он не выжил. Томик в восемь листиков и для жены остался засекреченным — и тоже в целях выживания.

II. МАРШ ВАСИЛИЯ ИВАНОВИЧА АГАПКИНА

Вроде к делу не относится, да она в глазах стоит — «картина Репина «Уплыли»: Палашка и её чёрная сестричка Морфяшка у калитки, в лужах слёз, в четыре лапки и две иерихонские трубы исполняют марш «Прощание с Ваней». «Ваня! Уезжает наш Ваня! Ваня уезжает! Кормилец!» — мяу двух сироток в 5.00 утра вынуло душу у всей деревни. Народ выкинуло на трассу в одних трусах. Слава богу без берданок, а с прекрасными мамзелями в бигудях! Сергей Петрович представил себе уже в автобусе натюрморт кошачьего переполоха:


— Пожар!


— Пожар?


— Не слышите? — даже волки воют!


— Да кошка рожает!


— Сто кошаков враз рожают?


— Это погибель идёт! Наказание!


— И где?


— У твоего на бороде!


— Вы видите пожар?


— Я без очков выскочил!


— Я уже позвонила в ООН!


— Да не в ООН, а в ОМОН!


— Какая разница! Всё равно приедут, когда уже сгорим!


— Огню нетути, а дымок чую!


— Ниловна, а ты на ночь молилась?


— Да вона! — уже беженцы к остановке подались!


— Да это Петровна с сынком!


— И хромой с ними!


— Вона! пожарка!


— Да автобус это!


— За нами?


— За беженцами! Я ж в ООН сэмээску кинула!


— В ОМОН, дура! Перехват идёт!


— Сам облезлый! Окурок щас твой искать будут!


— А автобус ушёл!


— А Посоховы?


— Успели, пиши теперь письма!


— Ни огня, ни пожарки, ни дыма! Куда власти смотрют?


— Участковый — в окно вон смотрит, из машины!


— Кузьмич приехал?


— Чё зачитывает, его бабушку?


— Дал полчаса — и чтоб никого!


— Эвакуация, Дормидонтовна?


— Всех посажает! За организацию паники!


— Психи деревянные!


— Чё, не будет пожару?


— Нет! Отменяется!


— Так завтра же только 13-е!


— Чё? Завтра пожар будет?…


И так ещё с часик, наверно, деревня аукалась и ждала пожарку из ООН, когда семья Посоховых уже упёрлась в последний барьер разлуки — в стойку зоны ожидания в международном аэропорту Шереметьево.


Конечно, всем вспомнился марш «Прощание славянки» — он в центре сердца каждого. Но киски тоже ж печалились на всю тысячу вольт? По одной только строчке марша — «дрогнул воздух туманный и синий и тревога коснулась висков» — усатые чудики уже почуяли, что тоже связаны с человеками не только сосисками, но и непонятным синим туманом в 5.00 утра и тревогой впритык к виску: двадцать дней им не жить, а волноваться и горевать — как там их Ванечка, у кого завсегда водятся… «Ну, да, сосиски!!! Но причём тут они!!!.. — дирижировала плачем у калитки Морфяка. — Завсегда — значит, вечно! А вечных сосик не бывает! Вот они — люди: меряют нас сосисками! Всё на свете меряют на свои мозги штампованные! А завсегда — только добро! У Вани завсегда ручки добрые — потому что в его руках… да! и они — сосиски! — но и молочко! и кусочки в соусе в пакетике! и колбаска «Папа может»! и… и можно выспаться! на его диванчике! и всласть повыделываться! — не у хрендаря же старого с палкой, чтоб его подушки в валенки превратились! Ванюшенька!!!…» — и Морфяшка беззвучно застыла в горе. Послушная Палашка добавила к слёзам сестрички: «Его папанька и шкурки полиэтиленовой от сосиски не бросил, нюхнуть хотя бы!..»


А Галина Петровна пусть не знала про штаб-трубача и полковника Василия Ивановича Агапкина, но печальные фанфары её сердца бились нота в ноту с вечным гимном непереносимого расставания. Есть всё-таки карма! Ведь там, в Крыму, окончательно сложилась жизнь нот нашего генетического музыкального кода. Сергей Петрович тоже ни диеза в музыке сфер, а мотивчик с армии помнил — «Прощай, не горюй…».   Один Ванька напевал про тра-та-та котов: «Мы едем, едем, едем в далёкие края…». Ванька, знающий о счастье только по отменённым урокам, а угадал: счастливее его и его соседки по креслу впереди в их самолёте, ждущего вылета за стеклом буфета, в списке амуров пока никто из пассажиров не значился. Тут сердце Галины Петровны всё же не вынесло вида своего хорохорящегося деда и отмерило по пятьдесят грамм на притихшие души.


Облака под самолётом уже спрятали землю, с городами, людьми. «Вот, где сейчас, милые мои соотечественники, летящие с нами, парящие в заоблачных креслах, — где сейчас провожавшие вас? Вы ж уверены, что они, если пока и опечалены разлукой, но они все бодры и живы. За нами тысяча километров громадных, космических туч — а вы уверены в этом, уверены так же безоговорочно, как и я в том, что Ванина мама уже добралась домой, — Сергей Петрович тёр щеку, которая ещё хранила слёзы Галины Петровны. — И во всём-то мы уверены… Кто и что делает… и где сейчас… и где живёт… И де же он живёть?… — уже заулыбался он. — Вы не знаете, где живёт Шекспир? — и пятьдесят грамм коньячка, ещё шереметьевского, уверенно отвечали: — За Мытищами! В Петушках и Бабенках! Там добрые люди живут. Что, Вильям Иванович хуже их?.. Вона, Джульетты по всем газонам прыгают — а ему в Бабенках нельзя?!!.. Вон, в Симферополе, Василий Иванович Агапкин в погонах…» — и уже вслух продолжил: «Да, мы с удовольствием, если повторите!» — это Сергей Петрович игриво повернул тёпленькую мордочку к стюардессе с подносом минералки. Он передал стаканчик Ване, и виновато улыбнулся бортовой нимфе: «Же не манж па сис жур!» — и взял себе сразу два стаканчика. Один выпил тут же. За иллюминатором облачка махали Сергею Петровичу пушистыми ручками. Он вслух замурлыкал знаменитый марш Василия Ивановича, замахал в такт ремнём безопасности. Пассажиры рядом заёрзали, но дама в кресле впереди повернулась на бравурные ноты Сергея Петровича и приветливо улыбнулась: «А я вас помню. Давайте знакомиться. Алиса Кирилловна Земледельцева».

III. ОДНИМ КУРСОМ С ДАШЕЙ

— Оч… чень приятно… — вздрогнул Сергей Петрович и стал запихивать ремень за спину, — я рад… если вы рады… Сергей Петрович Посохов. К Вашим услугам, — приосанившись, он уточнил: — И одновременно — папа пассажира слева. Юного джентльмена зовут Ваня.


Алиса Кирилловна выглянула из-за спинки кресла:


— Здравствуй, Ваня. Твоего папу я видела в авиакассе в «Карусели». Получается, мы оба брали билеты на этот рейс. Я мама Даши, она летит со мной.


— Здравствуйте, — вежливо буркнул юный джентльмен.


Ваня ещё не успел рассмотреть любопытную тётю, а над креслом впереди уже выросли весёлые «иллюминаторы»:


— Ой, покажите мне джентльмена!


Ваня автоматом был готов «закинуть ногу на ногу и поднять цилиндр», но застыл: в такие глазища он ещё не смотрел, вернее, на него ещё так не смотрели — и такие «удивлялки»! Смешливые щекотные лучики «обыскали» его и их хозяйка задорно объявила:


— Говорят, что у джентльменов бывают имена. И у меня два имени: Даша и Дарья.


— Иван да Ваня, — очухался аэроджентльмен.


Папа его поддержал:


— Это суровая правда, Дашенька.


Алиса Кирилловна быстро вставила:


— И мы Дашу забыли научить лгать.


Все рассмеялись. А бедный Ванька переворачивал себе мозги: «Кто ж прилепил тебе на шею, Дарья Иксовна, такое чудо?! Кривлякой-ломакой совсем не пахнет. С такими данными повыделываться — и не заметили бы!»


Папа вскинул руки:


— Люди, нас за шум не вытурят?


Мама Даши поддержала:


— Нет, мы просто зачинщика оштрафуем.


Дашка закинула снова удочку:


— Потому что кто-то сидит не на своём месте.


Ваня потёр висок:


— Надо спросить у взрослых, кто это.


Тут Даша и Ваня хором спросили предков:


— Кто, мам?


— Кто, пап?


— Какое тяжёлое положение, — вздохнул Сергей Петрович, — сколько подозреваемых сразу! А что, если мы просто пригласим Алису Кирилловну пересесть к твоему иллюминатору, а, Вань? И всем бонусы: нам — послушные детки на глазах родителей, вам — гаджеты без надсмотрщиков.


— Даш, соглашаемся на коварный план? Не страшно? — мама «испуганно» погладила Дашу.


— Да вы всё равно до посадки болтать будете! Уж лучше там, рядышком чирикайте, — Даша махнула рукой. — Рискуй, мам!


Сергей Петрович и Ванюша уже были в проходе.


— Просим к нашему окошку, — пригласил помощник юного джентльмена.


Через пять секунд Алиса Кирилловна уже охала и ахала на пейзажи под крылом, а ребята, наконец, занялись делом: завелись в стрелялки в прикемаривших гаджетах уже на пару.


— Как понял, вы тоже летите на Бали? — начал разговор Сергей Петрович.


— Так, Бали мы уже пролетели!!! Надо было раньше выпрыгивать, — «всполошилась» Алиса Кирилловна.


— Да наши Бали, к сожалению, от слова «болит». Летим на лечение, бесплатно, от соцзащиты, — грустновато признался Сергей Петрович.


— И мы с Дашкой — лечиться. Астма у неё. Тоже от соцзащиты путёвки. В Евпаторию. Санаторий «Коралл», — повздыхала и мама Даши.


Сергей Петрович кивнул:


— И мы — в «Коралл»! Второй раз. Ваня, бедный, тоже с этой чёртовой астмой.


Оба родителя печально глянули на деток, которым было не до астмы, не до печалей — их бедные гаджеты аж дымились. Сергею Петровичу было жалко шуструю Дашу, что у такой весёлой девочки тоже проблемы с дыханием. «Дай бог ей выздороветь, и чтобы и с придыханием проблем не было — девчушка же», — грустно думал он. Но по Ванькиной моське было видно, что в этом вопросе «ноу проблемс» в полном блеске! Тут Сергей Петрович повеселел ещё от того, что не ему одному отвечать за поиск машины, которую санаторий гарантировал им при прилёте:


— Господи, Алиса Кирилловна, теперь мы точно доберёмся до санатория! Редко, но бывает: со мной в одной комнате можно заблудиться!


Но мадам Земледельцева вздохнула:


— Уж извините, дорогой Сергей Петрович, вынимаю камень из-за пазухи: мы только завтра к вечеру в «Коралле» будем. Сегодня к родным завернём. Они уже в аэропорту должны быть. Но как вы собираетесь заблудиться среди сплошных плакатов «Кому в Коралл»?


— Жаль, конечно, — повертел тросточку Сергей Петрович, но ободрился: — Мы будем ждать вас. Счастливой вам встречи с родными. Но берегите наш с Ванечкой запас переживаний! Не опаздывайте!


Тут вынырнули Дашка и Ванька с воззванием, что, типа, «дзинь-дзинь!» — внимание, уважаемые болтушки: пилоты ремни застегнуть велели и головки пригнуть, чтобы не треснули при посадке. Но с позволения Палашки и Морфяшки Сергей Петрович продолжит их наведённые сны и свои послеотпускные трансы уже после перинок в «Коралле», со следующего утра. Стыдно признаться, но Сергей Петрович обладал одной чертой барашков: очень милым упрямством. Черти без валенок валили от его идиотских заходов: в любое время и в любой точке Сергею Петровичу — хлебом не корми! — дай только подвергнуть всё сомнению! Конечно же, Ванин папа решил проверить обоснованность наклона головы при посадке — и клочки разорванного мозга он собрал только к завтраку. Даже в снах его экстрасенсов-кисок этот отрезок от посадки до завтрака аккуратненько поместился в бездонный провал.

IV. РАЙСКИЙ УГОЛОК

Гражданина Посохова Сергея Петровича раз пять кормили рестораны, и он всегда говорил им спасибо за угощение, но что-то не тянуло его тут дёргать за верёвочку — для памяти оказались не так уж и блаженны эти чинные посиделки. Кроме одного случая. Сергей Петрович уже тогда знал, что эту-то картину боги ему не дадут забыть: его отец ловит такси домой для новобрачных, то есть для ещё молоденького Серёженьки и его первой невесты. От взмахов отца — с такой серьёзностью и отдачей делу! — даже галактический звездолёт не ушёл бы, из-за очумевшего экипажа: счастье отца, машущего московским ландо, светилось заразительным детством первой звёздной величины!..


Ну не доставляло удовольствия Сергею Петровичу копаться в тарелках при незнакомых. Для него это — небесная разница: как ходить пешком — и катить на авто. Всё время оглядываться на дорогу — какая же тоска! Да и харч он любил домашний. И стены должны быть свои. А в забегаловках из чистого золота ему всё как-то на марсианский театр смахивало: и музон космический, и красота хрустальная, но чувствуется же, что ты попал в заранее уготовленный загон и для других инопланетян — и до тебя этим стенам и столикам до самой пыльной рюмочки. Хоромы до неба — чтоб сожрать котлетку! — это его смешило. По секрету: Сергей Петрович в эти моменты больше всего боялся за собственный генетический аппарат! «Вдруг понравится? — значит, — каждый раз пугался он, — я всё-таки свалился с печки тёмной ночью! Вот заправиться на природе, на привале, с дымком, или пригласить в дом народ, по ком соскучился — и пусть хоть гармошки потом рвутся! — это моё. Уж таково моё медвежье устройство деревянной психики».


Сергей Петрович, после удовольствий от аэрофлота и засекреченного памятью поселения в номер, приближался к раю, который после ему придётся забыть. Он снова пел про себя вечную песнь всему домашнему, вживаясь в свои новые шорты, — мурлыкал её от самого номера до столовки санатория. Это опять был 103-й номер, самый ближайший к ней. Послушаем арию из заигранной пластинки счастливого Сергея Петровича на лестнице в «рай»!


«Ванькина столовка!.. — как Ванькина печка!.. Ёпэрэсэтэ! — четыре женские ручки — и нет печки!.. снесли тайком, штирлицы в юбках! — тут он застыл, уставился на меню у первой ступеньки, но читать расхотел и продолжил восхождение: — Вот, так же уютно, как на печке, а простора — ого-го! Ничего лишнего — а красотища. В мисках — только по-домашнему! И вокруг — все знакомые, все лечат детишек. На тридцать три мамки — один папенька: я! Никто мозги не канифолит — и для глаз праздник. Обслуживание — как за родными! Про всех знают, что не подавать на стол, и чем другим заменить. И беззаботный марш жизни: не надо мыть посуду!..» — тут Сергей Петрович очнулся: его любимая явь во всём блеске сияла над их с Ваней столиком.


— Па, смотри: Земледельцевы! — Ваня читал фамилии на виньетках под стеклянной столешницей. — Мы, наверно, рано нарисовались или они только к обеду будут?


Посоховы сели за указанный столик. Старший покрутил свой посох:


— Ура! И к нам везение прицепилось! За одним столом будем! Они к ужину обещались, — папа пристроил тросточку и вспомнил прошлое: — Так, уговор — старый: чё нравится — и моё хомячишь. Что нет — я в себя пакую. Так? А у бассейна уже доводим блажь до кондиции. — И Сергей Петрович не удержался добавить: — А специально пустые животики пусть не облизываются на платную добавку!


Ваня похлопал папкино пузо:


— Ты тоже не радуйся, каморка папы Карло! Только попробуй заменить первое на пиво!


Папка начал первую лекцию:


— Мне доверили маленькое существо, с нежными мозгами, которое я должен сдать мамочке по описи, — какое тут пиво, шеф?! Мой уважаемый сопровождаемый Иван Сергеич, в холле, над банкоматом, для всех, ещё слепых и неграмотных, написано на китайском: в нетрезвом виде категорически запрещено… продолжишь?


Ванька продолжил:


— …появляться без сопровождения деток. Штраф: бутылка колы и пачка чипсов.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 6
печатная A5
от 374