Бесплатный фрагмент - Двадцать пятый год
Цена моих стихотворений
Ох, долог, дорог путь стихов моих…
Чтобы, вот так, в глаза сейчас вам заглянуть строкою,
День у стены расстрельной — тенью стих
И волочат убитых кони седоков по-над рекою…
Заиндевелый ртов щербатых вдрызг разбился говорок
Об полотно с портретом с чёрною ухмылкой,
Грузно свисающее с лагерного неба, уволок
С тарелки в рот — огузок судеб — кто-то вилкой,
Зажатой в мёртвой хватке жирных пальцев, вмяты звёздочки в погон,
Дрожащего в дыму от хохота застольного плеча, под лязг конвоя…
Мой стихотворный взгляд роняет сукровицу горл, тоске вдогон, Когда привидятся во тьме: один с любимой на руках, убитой — двое…
Какой тяжёлой ношею на шее виселицей веселится мгла,
Чтобы, вот так вот, запросто, строке пробиться сквозь прослойку тлена
Сердец диванных — к вам, к правдоподобию сиротства пятого угла —
Бессмысленных созвучий сноп:
Мадонна,
махотка,
махорка,
Магдалена…
О, громен, грозен бой стихов моих!
Кандальной радости бокалов звон и боком
Выходит — сквозь и навсегда — прощальный стих,
Стихая в небе, будто в имени глубоком,
В предсмертном старчестве, в котором миллионами еле шевелят рты
Слова суразные в разгаре млечного молчания квартиры,
Там ночь скользит по запылённым склонам книг — отчаянно круты,
И молодость истлевшая, и штурм Берлина тяготит мундиры
Округлым сплавом доблести, и горсть скупая слёз иссохла, нет чудес —
Из н е в е р н у в ш и х с я — стихи мои —
вам возвращают, комом в горле, Мир счастья на крови,
мир, н а в е р н у в ш е й с я на взгляд слезы, давно исчез.
Ступени каменные вниз шаги взбирающихся вниз — истёрли.
Ох, сколько тех, кто жизни отдали за встречу:
Отчаянной строки моей с отчалившей от берега
эскадрой нервного безмолвия страны!
И ностальгией о прекрасном искалечу
С пустыми стульями накрытый стол
и пятна красные на скатерть пролитой с чужбиной старины.
Цена моих стихотворений неподвластна,
И неподъёмна, и падением опасна…
Я свысока взираю на полёт в тар-та-ра-ры
Седого выскочки — поэта мнимого раската колесницы —
По камням вечности, мерцают звёздами миры
Летящих строк моих, и что поделать в этой жизни, коли снится
Исчадье рая реи — мир повешенных рабов,
Распятых чувств и вкопанных гробов,
И очереди в землю, и придурков,
И втоптанных в глаза любви окурков!?
Цена моих стихов — дороже нет на свете —
Этой цены — убиты судьбы, детство, дети
Навечно замерли в объятьях матерей…
Читай, внимай, срывай мечтанья с якорей!
И отправляйся прочь отсюда, вдаль, куда-то
В иное небо, там, где этих нет, двуногих
Жильцов тюремной прелести земной!
Нас всех убьют. Обманут. В землю. Многих.
Все, кто остался, милые, за мной,
Восходим — неуклонно и по-братски
Разделим кровь стихов моих в дороге,
Нам в спину — вой и гул, и грохот адский
И войлоком обитые пороги…
Но нет нас здесь уже.
Нас больше нету!
Пусть делят обыватели планету.
Отсутствуют! — Мои стихи с оплаканной, оплаченной ценой.
И ветер вольный реет чайкой над весной.
Обугленный край
Обугленный край с губ сорвавшейся правды дымится.
И на пепелище мундиров, кокард и просветов п о г о н а —
Колышется гарь битых штемпелем писем, как вера в Г а п о н а,
И, обуреваема мглою морозной, застыла столица.
Украдкой коснулась ударом остывшая суть колокольни
Слезами наполненных — глаз, опроставшего души потока
Всеобщей судьбы… И невольно шаги ищут выход окольный
Из всех подворотен — там эхо, свихнувшись, хохочет жестоко.
И движутся тени живые от мёртвых, идущих проспектом —
В ночь взгляда, входящего, вместе с домами и скорбью, и скарбом,
В бинтами обёрнутый облик надежд… Плещет, с крапом и с крабом,
Всемирное море тоски, и кичится сухим интеллектом
Безумный трёхмерный сотрудник из ЦЕРНа, столкнувший частицы
Лоб в лоб, до крови, и в разлёте увидевший капельку бога…
Обугленный край, сапогом вжатый в грязь, не даёт мне проститься
С упавшими жизнями, из века в век, дымный шлейф от итога
Так застит мой взгляд, ставший: гладью брусчатки и Зимним с балкона,
И царственным тембром, нас благословившим на смерть, спустя годы.
Как жерло гудка, поглотив эшелоны с войной и Балканы,
И ужас ипатьевский, вторгнуло спящих в объятья Ягоды!
Безумствуют тени на стенах расстрельных, на сводах Растрелли.
И о ш е л о м л я е т меня идентичность теней на Дворцовой!
С экрана твердит, что, мол, всё хорошо, раз весна, и раз трели
Всю ночь напролёт — соловьёв, Соловьёв, и дымит образцово
Обугленный голод — на Слово, ну где ты, с которым не страшно
На вдохе последнем, — ждёт каждого, каждого, каждого, — где ты?!
Лишь строчки в мундирчиках насмерть стоят, как стояли кадеты —
Навстречу толпе, напоследок короткой на штык рукопашной…
В огне брода нет
И потерявшим головы,
и плачущим по волосам, посвящается…
1.
Поищите нас в звонкой степи под копытами конницы,
В остром дребезге, полночь поранивших, стёкол, в навылет груди;
Там, где конь, пегий в яблоках, с тоненьким ржанием клонится —
(1) К неподвижному в комья лицом седоку
и к рассвету навзрыд впереди.
(2) К недвижимому, в ком я лицом, седоку
и к рассвету навзрыд впереди.
Поищите в шагах к горизонту, оставшихся в злаковых,
В марширующей песне, в просоленной потом пылище столбом.
А ёще в зимних днях Турбиных из-под кисти Булгакова,
Там, где белой акации гроздья и пенится брют
в хрустале голубом.
Поищите нас всех — в строй домов не вернувшихся — брошены
В заполошную участь стальных перестуков под плачь и гармонь.
И кружит чёрный ворон, иль волоком тень крыльев коршуны —
Тащат к краю мечты, и над другом застыл —
(1) не рассёдланный, в яблоках конь.
(2) ввысь пригрезившись в яблонях, конь.
2.
Мне нужен ритм — слегка застиранный, с платочком
И оседающий в бессилии в траву.
Строка нужна, вдруг, укрупняющая точку
На горизонте — до схороненной во рву,
Легко выкрикиваемой — всем санитарки,
Во все глаза стоящей, вдоль и поперёк
Гудка — как вкопанный, протяжный! Нужен маркий
Цвет киноплёнки, чтобы душу я изрёк:
Её — распахнутую настежь — суть родная! —
Прозрачна, так знакома сердцу, так проста…
Ввысь наша с ней душа сквозит: Одна, одна, одна, одна я…
И каждый день снимают мёртвого с креста.
Мне нужен слог двужильный, братцы, чтобы смог я
Дожить, добраться, досказать стихи о ней.
Ну и, пожалуйста, средь лета — снега хлопья
Для покрывала рвов, в которых… смерть видней;
Для Тани Тёткиной — для тысяч миллионов —
Расхохоталась дико прорва на крови!
Переплетенье рук и ног… От небосклона
Картонку с солнцем мне на память оторви…
3.
Я хочу оглянуться — так сильно, так крепко и надолго,
Чтобы дрогнули лица — веков и всех тех, кто остался вдали!
Взявшись за руки, выйдем к Нему: «Вот, возьми, твоя каторга —
Наша жизнь — наша смерть на руках, свою жажду творить утоли!».
Я хочу преградить путь — собою — хотя б на минуту вам,
Хорошо поживающим в этой, привычной до боли и слёз,
Груде счастья казённого — тени исчадия лютого
Посетят ваши лица, как капли дождя — белый облик берёз…
Помолчим вместе мы — лишь минуту — потом, на круги своя :
Поживать, пожирать — нас глазами, успевших махнуть вам рукой.
И теплушка, простреленным марлевым запахом кислая :
Красный крест на дощатом боку — символ веры, багровой такой…
Ну а я, санитарка, глаза с верой в счастье народное,
Остаюсь к вам распластанной — руки распахнуты наперерез!
Пыльный марш. Мерный топот на фронт — оглянулся на ротного
Босоногий, с улыбкой в припрыжку… И страх, вместе с болью, исчез…
Что-то происходит
Не плохи плахи. Сжато жаждут желоба —
(1) Прогоркшей крови — простаков и престарелых.
(2) В разлив кровей — простолюдинов престарелых.
И хорошо скулит и вьётся жа′лоба′!
И крановщицы разворачивают стрелы —
Над стойкой стройкой и над стайкой ребятни
Перемещаются по воздуху панели.
Что ж, зачерпни из речки облако, сглотни
Обиды судеб, нас состарить дни сумели!
Мы распродали, разбазарили порыв!
И слова «мы» давно не слышно в утлых весях.
И пашней с комьями любимую укрыв,
Осознаёшь, как в нас Есенина повесят —
Всё те же в кожанках и с чугуниной глаз;
Всё те же будни с пустомелями со стажем!
И одиночества спит вопиющий глас
В пустыне нищих слов, которые расскажем:
Кто жестом от локтя, в три буквы уместив,
Кто, дождь рыдающий дослушивая ярко,
Вмолчит губами скорбный радостью мотив,
Как бы уверовавший в тусклый свет огарка, —
В казённой веры кубатуру, в три стены,
Ну, а четвёртая стена, вдруг, стенкой стала —
Расстрельной — где ты, Боже, с кем ты, истинны′й?!
…Что натворил ты с натворившими… Устала
Душа — убогими убитая в снегу.
Алеют кровью все подряд — прильнём к убитым!
Я немощь старости своей швырнуть смогу —
Из окон настежь, досмотри секунд кульбиты:
Когда махну в створ высоты паденья вниз,
Когда в объятья Мандельштама рухну сходу,
Когда, подошвою исследуя карниз,
(1) Я вторгнусь взглядом в зенки пешему народу!
(2) Я поскользнусь в глаза опешившему сброду!
И ничего не изменить мне. Никого!
Как никого вокруг да около — пустыня.
Всегда один — поэт. Всё — о д и н а к о в о′.
И между датами лишь прочерк лет, пусть имя :
Всех окон настежь, всех крюков, всех лезвий вен —
Навечно станет — частью талых чувств, названий
Весенних лепетов и с дрожью перемен,
Раз отделяют сантиметрами нас с вами —
Высокой пропастью исканий — вечно врозь :
Чернь образованная и тот шёпот в голос,
Которым что-то происходит вкривь и вкось,
И ни один, и даже с куклы на пол волос —
Не упадает — весь талант мой — это крик
Всех чаек над последней сходней вдаль из Крыма;
Не состоявшийся под выстрелом старик
И дым Отечества с гудком, углём искрима
С задвижкой топка парохода — навсегда —
Талантом в землю даль зарыта — чтоб попроще
Народу — клювик в клювик скормлены года —
Стоят крестами покосившимися в роще :
Полёты, в дымке пробуждающихся крон
Произрастающих из вёсен разговоров;
И тишина любви плывёт со всех сторон,
И дальний гром весны, выказывая норов,
Грохочет тихо, с перекатами, с листа
Упасть готова суть присутствия и кванта
Мерцает выдуманный след, вослед проста
Непознаваемость Иммануила Канта…
И только мы с тобой… Вот-вот начнётся путь
Дождя из глаз, даль простодушна и просторна.
Как на песке следы волной, во всю забудь…
(1) Пусть тянет томно тёмный отзвук сна валторна.
(2) Пусть недоказанность исполнит вдаль валторна.
Восемнадцать плюс. Песня
Эх, раскрутился циферблат часов моих —
Мои наручные куранты, гимн играя,
В набат собрали звонарей, вобрали стих,
Чтоб я узнал, что значит жить по кроме края!
А вокруг меня хохо-очет — слепая горсточка шуто-оов!
Что ж ты хочешь знать, сыно-очек! — Я знать: зачем мы все — готов!
Эх, туфли-лодочки и чёрно-белый слог —
Шестидесятые — застал я лишь младенцем.
Звякнув медалями, лицом к Рейхстагу слёг
Такой как я, куда ж солдату было деться!
Нас рожают в мир мама-аши, — чтоб по гроб жизни счастья нам!
Прут по полям победы на-аши — пруд, со слезами пополам…
Эх, знатно пялится научный мир во мглу:
Хлыстом пасут кругами вскачь — мезоны, кварки!
Лишь ночь забытой куклой съёжилась в углу
И взгляд доживших до восьмидесяти — маркий.
Бег по кругу, постаре-ели — мечты и лица молодых!
В сплетенье солнечном в апре-еле жизнь, вдруг, ударилась под дых.
Эх. поднялась во мне со дна исканий муть :
Благих сомнений — благим матом крыл я крыши
Всех сказок детства — с шагом в небо мне б вернуть
Из досок крылья, танцевал под бубны Кришны!
Но, как видно, не дано-о мне — постичь с протянутой рукой
Старика», стоял в Коло-омне, слегка живой, с тоской такой.
Эх, прокрутить бы стрелки вспять, да скинуть лет
И чтоб не видеть и не знать всё то, что знаю!
«У меня выходов — Владимир пишет — нет»,
А я бинтами грудь убитым обнимаю —
Тем, чьё сердце бьётся ре-едко — одни удар на сто веков!
Глотки» закусывает ре-едькой толпа зевак и дураков…
В обнимку с эпохой
песня на мотив песни Владимира Высоцкого «Протопи ты мне баньку по-белому»
Встану с краю в обнимку с эпохою,
Протянув в небо руки, молчу.
Где ж вы все?! Что-то вижу вас плохо я,
Обращусь за глазами к врачу.
Пусть добавит — людей в кадр зрения,
К чёрным точкам на белом готов.
Затянусь я в процессе смотрения
Дымом канувших в землю годов.
Там внутри у меня — взгляд блуждающий:
Вижу схожесть обтянутых скул
Бледной кожей — с потерей товарищей,
И февраль, уходящий в загул.
Я с опаской, но жадно до колики
Заглянул в ржавой прорвы нутро:
Под Тамбовом пинали соколики,
Как с простреленным днищем ведро,
Чьё-то тело в рубахе, с подтёками,
Волочился рассвет по полям.
И антоновки сок тёк потоками;
Голод — поровну смерть — пополам
Поделил — всех на мёртвых и около!
Я скитался глазами в лесу.
Лишь нагайка хлестала и цокала…
Лишь руками я жизнь отнесу —
В пустошь ночи квартир — расхлебенена
Дверь — под утро печать с сургучом.
Пыльный ветер на площади Ленина
И навечно никто ни при чём!
Ох, ослепший от слёз, взгляд мой катится
По стране, липнут комья к кайлу.
Вижу вмёрзшую оторопь платьица
На заплёванном, в доску, полу!
То война, то сума, то над трюмами
До отказа забитыми — стон
Пароходный, руками угрюмыми,
Беспробудный в бесправности сон, —
Доведётся в слепую окучивать,
Гладить сгнивших крестов номерки,
И с куплетами гимна могучего
В репродукторах, будто с руки,
Темень судеб кормить тонким пламенем
Догорающей свечки моей.
Растелилась заря красным знаменем
И волной ледовитых морей…
Проглядел все глаза — в даль глубокую,
Потонувшую вместе с судьбой —
С беломорским дымком эхом окаю
И в атаку вздымаюсь гурьбой,
Спотыкаясь об пули и падая,
Чтоб хватило житухи потом
Вновь рождённым, привычка заядлая,
Пересохшим хватать ветер ртом…
Нету удержу — сну с котлованами
Уже вырытых судеб навек!
Тьма в повалку, да Марьи с Иванами…
Гордо Горьким звучит человек —
В каждом дне и в «На дне», там за сценою,
Вслед актёрам — в ладоши хлопки.
И над жизнью, такою бесценную, —
Тонут звёзды в струеньях Оки..
Вышедший к дому. Песня
Подвиг свершается тихо — я, вышедший к дому,
Выпростал руки навстречу полёту — как плети
Крылья мои, волочу, не могу по-другому :
Кровью Монтекки забрызгана кровь Капулетти!
Ввысь отдаю каждый миг своей жизни за Слово —
Им возлюбила душа — небо, пропастью выше —
Всех колоколен с набатом, под скрежет засова,
Всех, у кого дерзновений —
короткая тень.
Полночь свершается тихо — последних относим, —
Тех, кто в лицо знал и помнил мечту — дальше бога
Выйти из дома и кануть без четверти восемь,
Так, чтоб кому-то когда-то осталась дорога!
Правда свершается ложью — вся жизнь наша тщетна! —
Эй, добросовестных лет каторжане, смотрите :
Как кратким выстрелом в сердце — прикинулась Этна.
Эй, режиссёр, в нараспашку —
массовку одень.
Подвиг свершаю в глаза — современников спящих,
В кровь тарабанят ладони в дома с тишиною!
Стул, табурет — из под ног там в сенях — или ящик
Вдруг, залюбуетесь тенью, оплаканной мною?
Полночь свершается звёздами — снам потакали!
Сыплется эхо камнями, костра искры кратки.
Ждёт Джомолунгма — кому в полный рост вертикали,
С шапкой лавин,
съехавшей набекрень.
Лежбище
Лежбище сплошного досуга, несметного словесного и духовного примитива, пустомели со стажем, миллионы стишков, аплодисментов другу другу и тотальное незнание, непонимание сути и сущности поэзии и поэтов, — вот реальность моей жизни в искусстве. Многие из состава лежбища разбираются в нотах и картинах, рифмах и правилах языка, но совсем и пожизненно не разбираются в Искусстве и в жизни в искусстве.
Не литературные сайты, не площадки для творческого роста и преобразования писателей в читатели, не форумы для слышания поэзии и поэтов, но лежбища для пустомелей со стажем, для отдыха от поэзии и совести искусства, для замены крови на вино, лежбища для людей со стишками и с восприятием размером со стишок — вот всё, что мы имеем на сегодня. Официально зарегистрированный миллион с хреном рифмующих в столбик желание быть поэтом и около 57 миллионов стишков! Атмосфера тотального незнания и неуважения к поэзии и поэтам — норма для всех нынешних лежбищ досуга, на которых слепые, как кроты, редакторы со стишками ведут в никуда добросовестных и добропорядочных в невменяемости своей людей со стишками. Беспросветность. Фальшь. Отбываловка. Массовое помешательство. Поэзия и граждане поэзии находятся на полуподпольном положении.
На деревянном дремлет лежбище профанов — вдрызг уныла —
Расположилась дичь густой опустошённости тоски!
С коротких шей и престарелых душ с душком обмылком, мило
Стирают грязь белья… Здесь люди не становятся близки —
На восхождениях, которых нет — лишь трёп и лепет грубый :
Придурков с проседью — строй — истеричек липких, как стишок.
Лоснятся клоунов досуга размалёванные губы
И самогонку творчества толпа, разлив на посошок,
По стопкам и пиалам раковин ушных — задорно хлещет!
Старухи, выжившие из… И тёток, умных позарез,
Деянья — бездари страны с лобзаньями смыкают клещи
Вокруг поэзии, и статус Неба до костей облез!
А за окном моим — ночь концертирует звездами, грея
Жизнь напролёт — всех зачитавшихся, всех, заглянувших в путь
Высвобожденья, наспех вами убиенных, Лорелея —
Глубоким шёпотом воды — покой пытается вернуть
Глазам и снам, из сил последних продолжающихся дальше —
Досуга злачного добра и простоты на цирлах вслед…
Пудовым топотом вбит в тлен, в угоду беспросветной фальши, —
Свет звёзд — хлебайте, сволочи, баланду лежбищ — свой обед!
Объята Небом боль моих сиротских строк — я крою матом
Весь сброд, не знающий, что брода для Искусства нет в огне!
На пиджаке чту пепел папиросы Мандельштама мятом.
Вдыхаю дым, оставленный на миг распахнутым, в окне.
Провозглашаю ввысь, как заведённый, те слова отныне,
Которых званным — ни понять, ни обнимать, ни обойти :
На беспробудном лежбище созвездий — холод, как в пустыне
Извечной ночи одиночеств беспросветного пути!
На загляденье вам роняет кровь душа поэта, гляньте,
Как умирают хорошо стихи мои, как далеко
Относит всклик; как вещь в себе, с напоминанием о Канте,
Непознаваема поэзия — не кровь, а молоко —
Напропалую смутного во всём тумана с отголоском,
С гудков прощанием, с походкой силуэтов городских,
Звучит строка моя объёмным стоном в мире вашем плоском!
На низком лежбище чтут волоком мой высоченный стих.
Ау, люди!
Среди каменных лиц и бетонных кварталов —
Волочу вашу пустошь, как крылья стиха!
Достоверность весны ртами воздух глотала,
Баснословно грядущей проснулась ольха,
Раскачав прутья — вширь — теребила округу,
Волновался, вздымал дрёму — взор — на ветру.
Я строку возложил, обращённую к другу,
На букеты цветов… Напишу и сотру —
Белым мелом в руке — во всю грудь чёрных досок :
«Так нельзя жить, как мы… Фирс… Вишнёвый… Сад… Сник..».
В кровь покинул висок, грохотнул отголосок —
Расстреляла душа свою жизнь и старик —
Повалился на снег, молодым и в шинели,
В элегантном пальто, со штыком за плечом.
И смеялись в слезах, и сказать не сумели
Мои строки о том, что никто ни при чём!
Среди канувших ниц, посреди ржавой рожи :
— Обыватель, привет, не устал пустовать?
Миллионы вас! Вдрызг друг на друга похожи!
Век ночует диван, сон пружинит кровать.
А бессонница льнёт: к окровавленным, с песней,
Уходящим шагам, полегли, полегли…
Жизнь становится проще — всё шире, чудесней
Лиц зиянья — в альбомах свершают угли.
— Где вы, люди, ау, отзовитесь руками —
Поперёк плоских дней! — я кричу в пустоту.
Тишина. Взведены даты смерти курками.
Чёрной речки рассвет. Со штыком на посту —
Сторожит каждый век — окровавленных деток,
Так похожих на всех, только страшно других.
Дочитает в упор, равнодушен и меток,
В двух шагах от гортани, озвучившей стих,
Соглядатай моих, расшатавшихся с гулом,
Обезумивших с горя, в набат, как в галоп,
Окунувшихся в бег, в безрассудном и в голом
Обрамлении сна, догоняй, остолоп,
Моих сложенных крыльев взмыванья об землю,
Выйди в поле чудес на краю дураков;
Обойму, обниму, звёздным небом объемлю
Абрис, адрес души на конверте веков!
Необозримые слова, седые
Необозримое пространство — поглотило
Тринадцатитысячегранник чувства с хной :
Огненно-ржавый смерч на Рим навлёк Атилла,
Встрял в небо в страхе — руки детские Ханой!
Взметнусь навстречу ниспадающему вою —
Слова бредут во сне по кромке злых эпох.
Здесь одинокий путь — полоской заревою,
Здесь со стола ладонью в рот пять хлебных крох.
Летят слова — в лицо — предсмертного покроя,
Ввысь окровавлена поэзия строки!
Будьте вы прокляты! — расстреляны по трое —
слова, перечащие, вскормлены с руки…
Слова с протянутой рукою — Всё возьмите!
Бегущий голос: «Маменька!» во весь экран
Немого зала — развалился в креслах зритель.
Под гнётом сгорблен орденов, ждёт ветеран
Приход рассвета… В рост в атаку, кровь роняя,
Слова восходят по ступеням, день за днём,
В утробу будней, эх, прости-прощай, родная:
— Вперёд, славяне, богу сходу подмигнём!
Слова влекут, в обнимку с молодостью, в выси;
Слова стекают с плах. Слезятся красотой.
Словами — оторопь садов крадётся рысью
И тень убитых полдень ставит на постой.
Слова бессильны вдоль состава, пред объятьем.
Крик: «По вагонам!» и глаза в глаза, родней
Мгновенья нет, и беспощадней, синим платьем
Дрожит вдогонку эшелону счастье дней…
Слова становятся поэзией — расстрела,
Когда в глухой застенок, метр на метр, упасть;
Под смерть в затылок память века постарела,
Но не сдалась! Когда не сможешь больше всласть
Начать обычный день, вертайся взглядом к этим
Седым, как люди, залпам вечных лагерей, —
И мы расстрелянной поэзией приветим
Сердцебиение огней, всмотрись скорей —
В горсть слов, развеянных по ветру вдоль дороги,
Давно калужской, воладимирской, ночной.
Там брызжут звёзды, шелест ветра и убоги
Молитвы рук и тени, вставшие стеной.
Необозримое пространство Слова — в створе
Свершённой жизни, что приснилась мне, вполне
Правдоподобно… Там искрится солнцем горе,
Белеет море неба чайкой на волне.
Необозримые слова — лихая бездна!
Твоя экскурсия оплачена, иди,
Читатель крови разливанной, разлюбезный,
Ждёт увлекательная гибель впереди
Тебя, обычнейший, — седые строки бьются
В кровь об застенки глаз, среди слюней свиней.
Всем взлётом крыльев рухнули в седые блюдца
Озёр — вернулись журавли, всмотрись сильней!
Родина. Родинка.
Роща родная
Романс на мелодию русского романса «В лунном сиянии» Юрьева Евгения Дмитриевича
Стихли минуты. Умолкли закаты.
Жизнь почему-то исчезла куда-то.
Не найти той страны,
Все пути без огней.
Только искры слышны,
Только память больней.
Бродят по свету взрослые дети.
Взгляды к рассвету в слёзы оденьте!
Никого. Век — пустой,
Сирота, сын полка.
Ты побудь, ты постой,
Жизнь, помедли слегка!
В небе глубоком рыданий навалом.
«Скифами» Блока нас жизнь узнавала.
Мы под небом вдвоём.
Тихо падает ночь.
Грусть на сердце моём!
Ни пожить, ни помочь.
Слышен ночь напролёт,
Стук с цепочкой дверной.
Кто-то водки нальёт,
Кто-то ждёт за спиной.
Кто-то водки нальёт,
Кто-то ждёт за спиной.
Родина. Родинка. Роща родная.
Раненный. Родненький! Роту роняя —
В талый снег, пулемёт
Всё молотит огнём.
Может, кто-то поймёт
Как смертельно живём.
Мы одни в каждый час!
Мы все вместе — одни!
Только тени от нас.
Полустанков огни…
Только тени от нас,
Полустанков огни…
Аль-дэнтэ
1.
Здесь слова» — кегельбана раскатистый грохот круглый —
Не нуждающиеся в разуме — только в слухе,
Издают, то ли плач раскаченной на ручках куклы,
То ли грезятся, прикорнувшей в кресле старухе, —
Какофонией кинохроники с Unter den Linden.
Наливные яблочки — по заветным, кажется,
Блюдцам — бродят по кругу — остов капитана Флинта
Хранит тайну… Здесь солнца румяная кожица
Поглощается силой, надвигающейся, кроткой :
Громогласное погружение в шкурки шкварок,
Смачно ждущих едоков чугунной сковородкой.
От окольной речи — морока! Смысл её — марок!
Ураганный натиск — слово за слово — долговечно
Только вольное шараханье бумажной яхты
В створе моря. Только чайкой, взмывшей в Нине Заречной
И ещё, слетевшим с губ, восхищением: «Ах, ты!» —
Жизнь способна донести — исхлёстанность глаз и плети
По глазам — окровавленные лыбятся страсти!
А вы песенки мусолите, заржавев в куплете?
А вы встречному поэту под ноги: «Здрасте!»?
2.
Обустраивая, обусловливая, обволакивая
Какого-нибудь Ефремова, Енукидзе, Енакиева;
Обматерив, обожествив, облив, облагородив
Какого-то Молотова, Маленкова, Мавроди,
Языку, без костей,
до костей обглодать надобно —
С л а д о з в у ч и е — как проект атомный
С расщеплением ядер плутония…
Голословных чудес анатомия!
Шебуршание Норильлага :
Миски, тачки, продление сроков…
Венских сказок вальсирует влага.
Грудь пробита берёзовых соков —
Истекает в ладони по желобу…
Тон молитвы, похожий на жалобу,
Наполняет гортани шёпотом…
Назвалась немцам Таней, шла потом…
А пока…
преподнёс всем на ладони
краюху слова Хлебников…
И до сих пор далеки от сути,
Назову в лоб, не обессудьте, —
Придурки со стишками!
Стылые груди Поэзии —
груды нахлебников.
3.
Я слыву симфоническим поэтом в этом
Символическом блуждании по злым закоулкам мании
Величавости Слова в сравнении с летом
Господним и осенью жизни — вагоновожатый в мантии —
С лунным дребезгом шпарит, громыхает трамвай,
Лихо следует мимо московского приюта Цветаевой;
Мимо Дома Рождения моего, бывай,
В благоденствии, если знаешь обитания места его!
Я живу ожидающим своей очереди колокола.
И стихи — единственный мой приют отныне!
Ты, родная моя, поднимаешь меня волоком около
Кромки, всмятку вызволяющей из уныний!
И опять наступает солнечное утро, для глаз свежее,
Расстилающее даль под ноги идущим.
Улыбаюсь и утираю капли дождя с лица реже я,
Притворяясь: едящим, следу (ю) щим, «еду'щим»!
4.
Подрумянена личина, озабоченного суетою фасада пузатого!
Дыры глаз — славно зияют. Похоронные марши лестниц слышно.
Граммофоны и графоманы не знают пульса крови из вен лезвием изъятого.
Я застопорил ломом циферблат времён в два пополудни с лишним!
С легкомысленным таинством
чайки стихают крылами над каменным руслом, и далее
Разлеглась тишина, та, что стон предваряет над мёртвым и любящим.
Перелётная мысль замерла: над мундиром Эльзаса и над ботфортом Италии,
И над Красною площадью вместе с Василием, вставшим в рубище..
.
Век тетрадок растрёпанных, расстрелянных
и глубоких в слезах читателей — на круги своя —
Воротись ко мне, изы'ди современность глупцов толстобрюхая!
Пусть опять стынет крупная соль красных плах
и младенцев пупки варит, запахом кислая —
Дна ночлежка с трухой, — но пусть, жизнь оживёт!
свойски совой ухая,
Размахнёт свой полёт — всласть развяжет Язык —
моё Слово — полегшее и пологое!
Пусть восстанут мечтатели — заворожённым дорогу яркую!
Одолжи, Провидение, убиенных читателей, на час, взамен отдам многое!
Но дождит тишина, каплями обрамлена — под старой аркою…
5.
Приуготовлена поэтическая речь для вас — альдэнтэ.
Обернувшись флагом — застрелился президент Чили Альенде.
Облетела мир и мою душу — песня АBBA: Andante.
Сожгли тело Фанни Каплан — руками Кремля коменданта.
Рассказ о сущности поэзии —
начинается с «Разговора о Данте».
Дело поэзии продолжается — мною.
Российская Империя — принадлежала к тройственности, или к Антанте.
Тело Поэзии — похоронено в зное
Одна тысяча девятьсот какого-то года… под вечер,
Может быть, под злой вечер Тридцать восьмого?
Все, кто остались — догорающие против ветра свечи.
Я узнал вас, прожигатели дыр, снова :
По тысячевёрстной тишине, иль по погостам вдоль судеб,
По обнаглевшим в ярости гонениям.
И молотобойцами развенчана в прах, вечно в нас будет
Смертоубийственная тяга к гениям.
Голос вопиющего
1.
Тебе не угнаться за речью Замоскворечья в выдуманном апреле,
По обветшалым судьбам расселённых по ГУЛАГу коммуналок коего
Мы в рифму лязгали, как по брусчатке Праги гусеницы танков Конева;
Тебе не прожить — как на ру′ку экскурсовода в Бухенвальде смотрели —
На распространяющий ужас жест, приглашающей к осмотру ладони!
Мне не передать тебе — как стареет при этом мальчишка, слезы выпростав
На кромку ресниц девчачьих, дослушивая, как рельсом подвешенным долдонит
Лагерь построение… Мне б умерить реквием по умершим… Да вы′, просто,
Окунитесь в мускульную суть слова! В небо на плечах — устали атланты!
Мегалитический взгляд сквозь ресницы дремлет, отрекшегося от чувств Будды.
Из детства очередь с авоськой к выходу, крадучись в расход, быть будет…
На киноэкране: высадка войск в Архангельске — интервенты Антанты…
Тебе не восполнить пробел между шагами на костылях и боями,
В коих ты шинелью кровищу свою впитывал, угодив в заграждения.
Разве что: бессонница в спящей Ницце, бинт Каховки, потомки в Майями —
Взнают цену в сны: Провидение — су′дьбы, штабелями — на алтарь гения!
2.
Язык, заблудившись в «трёх сёстрах», с Ламарком под руку,
Блуждая, с «плетеньем словес», по угодьям Лескова,
Кнутом подзадоривал речь, был вальяжен, раскован,
Тапёром отстукивал в кадре влюблённость в подругу
Какого-то франта — весь в чёрном на белом, весть с фронта
Застала её в самом центре аккорда, дымила,
Над клавишами тень в рубашке, и плёнка, как фронда
Внутри королевства, вдруг, рвётся… Сквозь темень: Данила! —
Под гомон и свист, чья-то хлёсткая ругань, как залпы
Бутылок с шампанским… Вновь ожил экран, стихли в зале.
Отвергла его! Вот так взял бы, в глаза ей сказал бы…
Немые навзрыд речи в души смотрящих вонзали
Актёры — любовь каждой жизни, что вышла из дому
Когда-то и всё, не вернулась, исчезла навеки…
Свет в зале. Погасшие, медлят вставать человеки
Чего-то.. Фильм выронил пепел… Историй истому…
Язык развязать чёрной прорве померкшего взгляда —
Тапёра заслуга? Он выдымит семь папиросин
Над волнообразным потоком мелодий и клята
Немой речью — ночь в сердце, та, что из зала уносим…
3.
Зачем существует бульвар с Гоголем Опекушина? —
Чтоб Мандельштам сказал Ахматовой,
Так, мимоходом и глядя под ноги: «Я к смерти готов».
Зачем смертельная давка, за пряниками, в Тушино,
В честь коронации;
и шланги в трюмы заключённых ртов?
Какой путь! — от мучений «Дяди Вани» к лаю псин у траппов порта Ванино —
Прошла душа страны за тридцать с хвостиком лет.
И с оплывшей рожей у магазина — на ладонь рубли с мелочью: На! Вино,
Где-то на Бакунинской летом, и ветра нет
Утром, около одиннадцати, к откупориванию
портвейна — настежь вход с забулдыгами.
За что ты насмерть слёг у подножья Рейхсканцелярии?
Зачем полицейские потянулись в Техасе за «бульдогами»?
Много вопросов. Смолкни… Жизни смерть… У неё глаза карие…
Какой путь: от мальчика с конницей на полу до в мечтах измождённого!
Когда это случилось со страной — в ночь на Двадцать пятое?
Помню, поручиком высоко стою под топотом сабель Будённого.
И ещё село с колокольнею, во весь рост нами, на «ура» взятое…
А вот, когда народились эти… люди.. на людей похожие внешне?
Не могу сказать… Не знаю… Просто, вдохни ветер вешний!
Зачем мы живём в никуда?
Сколько стоит слезинка девочки Ивана Карамазова?
Там за горами — новая гряда,
Карабкайся, по лицу кровь размазывай,
Иди ввысь, к чёртовой матери, куда попало,
Только — витай в облаках, дурака валяй в лица,
только в дымчатые обводы окунай взгляд, в нутро
невообразимо непознаваемого вглубь,
опалённого небытиём
опала…
4.
Какая-либо точка, затерянная в бескрайних предложениях романа,
Травинка на окраине, захолонувшей круглый век, захолустной печали;
Какой-то Николай, взрезавший «Цусиму» форштевнями броненосцев, Романов —
Всё родное, далёкое, с журавлями — уходящее — в небе прокричали…
Как будто на руках невесту, относит ветер торжественно свежесть над поймой.
С широко расположенным сердцем молчит тишина покинутых лет из брёвен.
Как солнечные птицы, весела грусть души, колыбельную утра напой мне,
Голос слов, вопиющий в пустыне людей, остающийся равен снам и ровен!
Какою бы ни стала насыщенной хвоей память о беглом солнце средь веток,
Навечно остаются дороги мне: прощальные объятия с молодою
Душою, успевающей погибнуть под Вязьмой, узреть шинельки малолеток
С тусклым округлым блеском орденов и медалей, потонувшей вешней водою —
Вместе с весенней тенью плакучих ив, вдоль острой кромки забвения былого;
Вместе с шумом упавших дождей
и последним, царствующим средь нив, Николаем…
Какою-то немыслимой жаждою величать дым костров — мой путь избалован!
И злобу дней незнающим юродивым жизнь бредёт.
И вместе с Колымой колымаем :
Куда-то прочь от всех, не плачущих над героями Чехова, над влажным, беглым
В глубины неба взглядом… И ничего не свято уже ни в церкви, ни в кабаке этом,
Который, по инерции, жизнью зовётся — обрушились в кегельбане кегли —
Какие-то точки, затеянные в бескрайней беспросветности звёзд, поэтом…
Если раньше поэзия в стол
Если раньше поэзия — в стол,
То сейчас — со свободой наружу —
Я швыряю горсть слов своих в столь
Беспросветную тушу и стужу,
Что берёт меня оторопь — сто,
Сто процентов, без малого, морды
Обывателей! Знаете что :
Зинки зенки в намереньях твёрды:
Она пишет стишки, день за днём,
Чтобы Светка в просвет угодила,
Чтоб накрылась кастрюлевым дном,
Раскачала в часах, как кадило,
Медный маятник с боем об пол,
С круговым помешательством стрелок…
Головой Иоанна — в футбол!
Смысл мелка на доске слишком мелок:
«Все — в поэты!» И точка мелком.
Мельком сняты с креста мои строки!
Христа ради с судьбою знаком —
Путь поэта… С любовью жестоки
Эти добрые в снах упыри,
Эти люди усердного склада!
Ты им спой, кровь из вен повтори,
Ты спляши им, поэт, если надо!
И они на могилу — цветок,
Они, чёртушки, жутко простые,
Они — волки, нет, Волги приток.
Закрома глазных яблок пустые…
Если в стол раньше — было кому,
То сейчас — просто некому, помни,
Гражданин Обыватель, пойму,
Что не зыркают зенки: как дровни
Увозили Марину мою;
Как умолк Мандельштам в стылой яме:
Гумилёва в расстрельном строю,
Маяковского, будто в Бедламе,
В злой утопии с пулей в груди,
Кровь в нутро, кровь внутри Англетера!
Ливнем бешеным отгороди,
Современник, себя от партера
В кинозале, где блажь наяву
И раз прав, ожидает расправа!
Я вручную под солнцем живу —
В центре гибели, слева и справа!
Цену Слова, которое в стол,
Я плачу — кровью сердца — и плачу
Вешним дождиком, радостно столь,
Что похоже на звонкую сдачу.
Ты пиши, соглядатай, твори,
Не указ я тебе — ну, коне (ш) но!
Жизнь снаружи со смертью внутри.
И надрывно молчит ветер вешний…
Любить по-русски
Обновлённый, сокращённый и дополненный, заново отредактированный мною цикл стихотворений получил путёвку в жизнь, надеюсь, в жизнь долгую, как и то состояние, о котором можно сказать: «любить по-русски».
1.
Прощай, Анастасия!*
Токмаков (его история любви и смерти)
Анастасия, Анаcтасия,
Мне приглянулась насмерть Россия!
Вынес её на руках из вагона:
— Кто вы? Откуда?
— Ссыльные… С Дона.
Анастасия, Анастасия,
Льнёт, чуть живая, к сердцу Россия!
Я загляделся..плачу, ликую…
— Тиф..Умирает..
— Мне бы такую…
Анастасия, Анастасия,
Радует грустью песен Россия!
Батюшка в церкви: «Дети, отныне..»
— Счастлива? — Очень!
— Ты? — И в помине!
Анастасия, Анастасия,
С песней в обнимку гибнет Россия!
С воем прижалась, словно бы зная..
— Гибну, Петруша!
— Что ты, родная?!
Анастасия, Анастасия,
С неба на землю льётся Россия!
Сыплет дождями: слёзы да плачи…
— Все мы погибнем?
— Как же иначе…
*Отрывок их поэмы «Антонов огонь» о Тамбовском восстании 1920 года
2.
О, сколько дней с котомками вдоль нищих поколений в нас сгорело :
Пропали пропадом и врассыпную сгинули в душистой прорве сна!
И тени памяти на выцветшие лица из альбомов, и красна
Весна застольем белизны нетронутых тарелок.
О, как надёжна и черна,
червлёным золотом сусальных капель куполов обрамлена,
перекрестивши троеперстием знамёна, времена;
От проливных дождей и слёз раскисшая, и в колеях,
уездных душ с рассветом под гармонь… — святая грязь.
Как навсегда в душе моей, как будто
вид заскорузлой под ногтями глины с кровью —
Печаль, под неслыханный звон,
неслыханно сквозь сердце запеклась!
Я материнский на руках плач возношу, стенаю горлом
В ночь пересохших горловин и перерубленных с рожденья пуповин —
взвываю волком в небо матерную связь :
Винтовок Мосина в расстрел поднаторелых
и крытый хлебом стопки, полной до краёв судьбой!
Дымок с натруженной цигарки — голубой…
Молчит набат души моей,
как плёс в закат, как штиль морей,
Опустошённо догадавшийся о чём-то —
продолговатым взглядом, вдруг, узревшим
Седого сердца — брезги, брызги, бреши
и белизну пустот нетронутых тарелок.
3.
Хрущёвка
Покорная стояла. Отселённая.
Покинутая всеми навсегда.
На срубленных деревьях тень зелёная.
Нависала серой тучею беда —
Над плоской крышей. Выпорхнули голуби
Из настежь позабытого окна,
И, взвившись в серый облик неба проруби,
Исчезли в прорве пасмурного дна.
Последние мгновенья
до крушения…
— Держись, пятиэтажка, я с тобой!
Таился ужас в стёклах, птиц кружение.
На слом!
На снос!
На гибель!
На убой! —
Век новый вёл её, на бойню времени.
Она не понимала что к чему!
Удар!
Ещё..
Раскол: виска и темени…
Тяжёлый грохот глохнет. Дом в дыму.
Остановились, замерли прохожие,
Заплакала старушка. Ветер сник.
Смешались в кучу: «детские», «прихожие»
И «Полюшко..», и полочки для книг.
Нахмурив тучи, небо раскручинилось
Тонюсеньким убористым дождём.
Вдруг, взмыла, на обломках судеб, вымелась
Армада пыли! Сгинул даже дом —
Соседний — сносят нас теперь кварталами, —
Оставив три аршина на покой.
Страна моя, с глазищами усталыми,
Стареет в беспросветности такой,
Что страшно молвить — каждый год — Семнадцатый,
Меняют только вывески на нём!
Мне с влажным взглядом вдаль пора признаться-то :
Снесли давно нас всех, эх, подмигнём
В разлуку с жизнью молодости, с золотом
Небесных сфер, с любовью не удел…
Грохочущим обрушивали молотом
Стенанья стен, ишь, бригадир вспотел!
Стояли люди. Взглядами любовными
Прощались — с прежним… Прежде, одолей,
Жизнь, души наши! Выкатились бревнами —
Останки памяти остатков тополей.
4.
Любить по-русски, значит, в ноябре, второго —
Вдоль кромки Крыма ствол к виску, коню вдогонку,
Который — в волны, в кровь любить, не будет крова
Мне на чужбине! Тень от сна взошла в сторонку
По белоснежной безумолчной вертикали —
По сопряжениям исчадий и повадок:
На флангах с грохотом ручьи с небес стекали
И был денёк на счастье молодости падок…
Любить по-русски, знать, в шинели не по росту,
Приладив штык, под Вязьмой, к трёхлинейке старой,
Поднять над бруствером судьбу свою и просто
Бежать, бежать… И облака бредут отарой
Над головою, воют юнкерсы, знать, взрывы,
Вот-вот уже, как раскулаченные пятна
Большой семьи, но добровольцами смогли вы
Пойти, мальчишки! Как позёмка неприятна,
Стегает щёки, вдруг, затвор заклинил плотно;
Любить по-русски, знать, до смерти жить придётся!
Слёг, весь в крови, ещё живой мальчишка потный.
И очень жалобно скрипит журавль колодца…
Любить по-русски, значит, старость одинока,
Полвека ссылок, лагерей и строчки писем
Размыты ливнями, слезами, и в бинокль
Не разглядеть тот день и час, когда зависим
От уходящих навсегда шагов, и Анна
Уже предчувствует и знает, что к расстрелу
Её — уводят — адмирала… и с дивана —
Шёлк, шелест строчек, жизнь спустя, под стрёкот стрелок
На циферблате… С русским сердцем нет приюта
В стране родной осталось нам — любить по-русски —
В альбомах жизнь… Сухой остаток Брута, брюта
Заполонил собой хрусталь овальный, узкий…
Любить по-русски — Три сестры стоят в обнимку
На распоследней на обочине и видно
Как стихший вечер, будто шапку невидимку
Надев, вдоль Нерехты, а может, где в Видном,
Сгустил свечение романса в сердце каждом.
И грусть по-русски, вдруг, привиделась струною;
И, в благоденствии заснув, старик, однажды,
В кровь ощутил — как жизнь проходит стороною:
И то как птицы вознеслись, и то как шторы
На заколоченных окошках лет повисли…
Любить по-русски жизнь в последний день, в который
Обнять тебя — порыв души, чуть скомкав мысли…
5.
Был такой капитан Иванов
В Добровольческой* Армии нашей.
Не солдат вёл в атаку — «сынков»!
Расползалась заря жёлтой кашей
По бескрайней усталой степи —
Опалённого русского Юга.
Я, бывало, ему:
— Петь, поспи!
— Не, я к роте, свирепствует вьюга!
Всех солдат обойдёт, обнесёт
Своих деточек — «шуткой в улыбке»,
А «детишки» — шахтёрский народ,
Кто силком к нам, а кто «по ошибке».
В первый раз его встретили зло,
Мол, пришёл гнать на смерть «офицерка»!
А с боями…
— Эх, нам-то свезло!
— Он всей роте часовня иль церковь!
За душой — ни казны, ни земель,
Из вещей — гимнастёрка да крестик.
Роту выходил в зной и в метель
Их скуластый «расхристанный крестник»!
Разносили дождями «Ура»
Этой странной семейственной роты —
Боевые родные ветра,
Сапожищи трёхцветной пехоты.
Взрывы! Очереди! Нет пути!
Хватанули грязищу губами.
— Чёрта лысого, дайте пройти,
Эй, ребята, вы здесь или с нами!
И Четвёртая, все как один,
Расцветали, как свечки каштана!
…Солнца луч, сам себе господин,
Лёг, однажды, на лик капитана…
Подхватили, прижавши к груди,
Не стесняясь, рыдали, как дети.
Много всякого ждёт впереди,
Много горя случится на свете,
А запаянный гроб, день за днём,
Отступал вместе с Армией нашей.
Померанцевым ветхим огнём —
Расползалась заря на нём — кашей.
Так и шёл капитан Иванов —
На руках, хоронить не давали!
Над колонной бредущих сынков
Ветром бредили звёздные дали.
*Добровольческая Армия под командованием генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина Вооружённых сил Юга России.
6.
У нас с руки прикормлены: тоска и смертный бой,
У нас для встреч с разлукой — пристань, простынь, сходня!
Нас миллионами рассредоточил чёрт рябой —
По Колыме судеб! Мы умерли сегодня
На всём пространстве жизни, вплоть до северных морей!
Как высока любовь паденьем в пропасть истин!
Остановись, вглядись в глаза России, поскорей,
Частим шажками по рассвету, щёткой чистим —
Мундир державы строгой — пусть они блеснут в ночи:
Пожары, свечи, сплав медали «За отвагу!»,
Глаза от голода… Давай, спокойно различи —
Свой силуэт в разгаре «Доктора Живаго»,
Чтобы познать как любят те, которых больше нет;
Чтобы с протяжным эшелоном породниться…
Остывший чай. Сорок второй. Вагона тусклый свет.
И с лязгом дверь на фронт рванула проводница.
Глаза в глаза с судьбою. Жизнь навзрыд. Всё позади.
Все переселены — кто в книги, а кто в плиты…
Побудь ещё, не угасай, весенний, погоди,
День, мы здесь все, с любовью, насмерть позабыты!
Мы на руках несём своих любимых — мёртвым, им
Уже не больно… Так что, крепче прижимая
Холодной плоти сгусток, лишь губами говорим…
И вслед кивает веточкой страна немая.
7.
Ещё одна Анастасия
Как призраки в порту Сиди-Абдаля
Останки — русских судеб — кораблей.
Их вместе с первым солнцем увидали
Эскадры поднебесных журавлей.
Застывшая в безмолвии армада:
«Кагул», «Алмаз», «Свобода»…плеск морей.
Скуластый строй последнего парада
И цепи потонувших якорей.
В тот день в Бизерте было слишком жарко.
Горела кровь, кружилась голова..
Дочь командира миноносца «Жаркий»
Расслышивала тяжкие слова:
— На флаг и гюйс!
Застыли — слёзы, люди.
— Флаг, гюйс — спустить!
Заплыли пеленой
Тумана синего глаза..
Нас всех — не будет,
Не будет больше!
Всхлипы за спиной..
Прошёлся русский гимн
Прощальным маршем
Над тихой бухтой солнечной страны.
— Мы с мамой..
Плачем, плачем,
Машем, машем —
На все четыре русских стороны.
Куда не глянь — лишь марево пустыни:
Колеблются пески под плеск воды.
Ужели сердце Родины остынет
И смоют волны русские следы?
Но нет, не властна над душой чужбина,
Горела гарь гарцующей зари —
Над миром: от Парижа до Харбина
Быть русским — счастье, что ни говори!
Она ждала — Андреевские стяги
Когда-нибудь взметнутся в синеву.
Нёс царский паспорт штамп — клеймо бродяги:
«Всю жизнь я с прежним паспортом живу».
Она ждала, ждала и хоронила:
Матросов, адмиралов, мать, отца.
Касались волны взора, так уныло
Качались чайки, с криком, вдоль лица.
И голос дрогнул, вдруг:
посол России,
вручая паспорт, речь произносил…
На кромках глаз родной Анастасии*
Держалась горстка слёз… что было сил.
*Анастасия Ширинская-Манштейн (1912 — 2009) — дочь командира миноносца «Жаркий». Миноносец пришёл из Крыма в Бизерту осенью 1920 года. Весь жизненный путь — в лишениях, в благородной нищете. Отказавшись от французского гражданства, оставшись на всю жизнь поданной Российской Империи, получила российский паспорт (Специальным Указом Президента РФ) в 1997 году.
Поэзия имени Мандельштама
Вся моя поэзия — это беззаветное служение Языку, это создание речи, на которой говорит Небо, с которой невозможно жить человеческую жизнь без глубоких перемен в восприятии, в совести, в сознании. Именно этот мой поэтический перевод с Небесного на русский — имени Осипа Мандельштама — великого первопроходца русского кругосветного чувства и всемирного Слова — выводит «временную» современность на вечный уровень — «будущего из прошлого».
Такую высоченную Поэзию нельзя обозревать на дне досуга и обывательства, неприемлемо просто обводить глазами, пробегать мельком, принимая к сведению мимоходом, втискивая её между стишками, в разгаре потребления досуга. Это особый строй или настрой речи, требующий чутья на превосходное, обязывающий к многократному провозглашению, вживанию в текст, возвращению в себя и буквального породнения с каждой строкою в контексте её представительства всех остальных строк и во взаимосвязи их творческого единства.
Именно поэтому — моя поэзия в настоящее время — есть терра инкогнито для абсолютного большинства современников и скорее устремлена к ним из будущего, прошлым коего они по отношению к ней являются. Быть «имени Мандельштама», значит, быть не просто БЕЗ читателей, но ВНЕ их, выше их сегодняшних возможностей, значит, пригодиться всем им, в лучшем случае, в последний день или час жизни, поэтому так исключительно одинока поэзия как таковая.
Жизнь имени Мандельштама — это жизнь большого поэта каждого времени, посреди каждых временных людей, которых день за днём, свет за тенью, по капле своей крови, поэт превращает в граждан вечности, которые не поспевают за «будущим прошлого в настоящем» и являются, в лучшем случае, добросовестными соглядатаями сотворяемого чуда магического преображения сознания посредством величания Языка до уровня мантры, молитвы, только выше, с учётом создания необходимой для обновления сознания неопределённости, или выхода из под диктата «прямоходячего содержания» на простор условного значения и предназначения каждого слова, оборота речи. Необыкновенность, неординарность исконная — от мышления до оформления в словесные конструкции с, при этом, обозримым в витиеватости, с обузданным чувством меры воображением, — вот и весь секрет звукосмыслов настоящей или вышестоящей поэзии, поэзии имени Мандельштама…
1.
Как льётся невидаль на глубине полотнищ сна на тыльной
Сторонке взгляда! — и такого волшебства во мне в достатке —
Давно с лихвой уже, практически с рождения нательной
Заворожённости очей, в которой славно тонет сладкий,
Континентальный аромат высоких мачт на вешнем рейде :
Воображения волна, входящая в разбег цунами —
Вширь поглотила чувства мелкие! — Ну, что ж вы, флаги, рейте
Над сонмом странствий, на ветрах вселенских, знайте, между нами,
Я сотворяю мир! И сотворённым насыщаюсь столько,
Сколько могу вместить, и ластится, вдруг, древняя Эллада
К тысячелетним всплескам Мраморного моря — льётся с толком
Речь безрассудная — беспамятного рая Илиада.
Я не имею отношения к живущим в смерть буквально,
Вот и приходится жить неприкаянным, во снах мотаться,
Спасаясь от: идущих к цели содержанок и нотаций,
Воззрев: Суматру, Саласпилс, Сайгон иль кабинет Овальный,
И гимн единству громоздить — взаимосвязи крыльев всплеска
Лучистой бабочки и рукотворного объятья пары
Влюблённых глаз — где-то в окрестностях судьбы спадает резко
С монументальной статуи души покров, стоит поджарый
Всемирный день и светится наилегчайшею улыбкой,
С подобной в детстве солнце мчится между сосен в шум пригожий.
Ручная стрелка на запястье отмеряет сшибки шибко —
Секунд стареющих и чувств, бредущих вкривь по дряблой коже.
2.
У поэзии моей,
имени Мандельштама, —
штаммы Осипа и штампы оспы с пятнами
Кровоподтёков на лице, воздвигнувших дом в сердце, прихожан —
Храма Сло'ва… Что ж, птицы, крыльями вспомните поэта,
не пошедшего на попятную,
Обескураженного ввысь в духе русских на паперти
парижан!
У прицельных строк моих,
имени Мандельштама, — боль, прямо в яблочко глазное —
быль жгучая!
На четвереньках, угол зрения потеряв, губами страшат
Моей плоти мечты — изуродованы, исковерканы,
дожидаются светлого случая,
Пока с размаху в лицо — от народа на память —
грязи ушат!
У поэзии морей,
имени Мандельштама, — жадные взмахи чаек, широта в глубь прошлого,
И ещё шлейф гудка, шелест протяжённого в память полотна…
Я не знаю как хлебать дни с помоями, я, по-моему,
поэт бедолаг бедлама пошлого,
И погибель имени — Мандельштаму,
как снег в апреле, видна!
У просодии моей,
имени Мандельштама — звонко кровь хлещет
и не выйдет никто — видите!
Чёрный куб имени Малевича поглощает души гуртом.
И стоим мы с тобой, родная душа, перед фактом разъятых мачт,
горлом видим покой: «Выйдете!».
Вешний ветер хлобыщет — ставней на соплях —
в благодушье густом.
3.
Я догадался сполна о бесчинствах религий, регалий.
Лишь только кровь очутилась в горсти — зачерпнул омут веры.
Сытые речью простецкой, рты так оглашенно рыгали.
Русский исход дополняли, стоймя под водой, офицеры.
Лучшие фронт устилают, в тылу — скользкой нечисти столько!
Я догадался навек, что нигде правды нет и не ждите.
Как научиться молчать в высоту, слово выпростав с толком?
Только поэт — поводырь в никуда, стойким мыслям вредитель!
Вместо того, чтобы в столбик пожить — оглашаю утробы :
Пользы зубастую пасть — строки под ноги барскою шубой
Славно швырнуть! — ну-ка на-ка, читатель, отведай, попробуй
Эхом тоски слиться в вальсе с бессмыслицей грубой!
Я достучался до Неба — там пусто, там нет продолжений
Для миллионов из тех, кто уверен в обратном, там — всплески
Умерших душ — там раскосая смерть, мачт косые сажени;
На сквозняке в никуда, в гробовой тишине — ропот веский…
Мир разделён: на изрядно пропащих и канувших прочих.
Я доигрался с огнём — стал поэтом всемирного срока!
От большинства на земле — между датами — почерка прочерк.
Даль моих глаз, в опахале ресниц, в высоту одинока.
4.
Это ведь сон,
просто, долгий, контуженный сон на двоих,
нескончаем, как бег!
Нас убивают, поэтов, поштучно и в сроки,
В те, что дымятся, когда в жирных пальцах прикурен «Казбек»,
и воронью чёрно-белые вести подносят сороки.
К чёрту ваш пир!
Мои строки вразнос, — на свободу, в полёт
Выброшен смысл из окна, под «Прощанье славянки».
Мой Мандельштам собирает в ладони дожди
и слезинки, и пьёт.
Тащится век за спиной, как в Блокаду
о д е р е в е н е в ш и е телом по Невскому санки.
Это ведь ты,
житель будней, всегда ни при чём!
Это тебя — не касаются строки в крови
и студёные руки.
Что ж, досмотри — как высоты вершин подпирают плечом,
Карандашом на коленке чтит почерк разлуки —
Снежная мгла!
Коли мы Калымы колуны
Ватного воздуха пережуём на лету ртом щербатым.
Значит, язык заплетя, запретят колдуны
Нам возвращаться в разъятые арки Арбата!
Это лишь сон,
просто, сон несуразный, здесь выдуман дня
Несуществующий час, когда все наши вместе.
Он языком прикасается к сахару, радости для,
Скомкав в ладони построчно грядущие вести…
Это ведь та,
та же самая карта с названьем простым :
Имени в ночь убиенных княжон — в рай дорога!
Хмель ошарашенных судеб — их кровью простим —
Взвывшего в стельку, над штофом рыгнувшего бога…
Это судьба —
Моя — быть ему равным в рассоле с пупками с дымком.
Быть Мандельштамом на час, за мгновенье до стенки!
Я с передёрнутым, будто затворы, исчадьем знаком,
И с ветерком обживаю лихими стихами застенки!
Это всё блеф :
Здесь у них на земле — никогда никого.
Здесь с небожителей небо сдирают, как кожу!
Может быть, сон успокоит меня и его.
И для просмотра финала людей
нас с ним высадят в ложу?
Был месяц май
1.
Трофейный аромат — цветущих, придорожных,
Бегущих вдоль ревущих студебеккеров в колоннах,
Вальяжных веточек ранета — осторожно
Оспаривал весну у вывешенных на балконах —
Белёсых простыней… Полотнище заката,
Вмещало теплокровный вскрик глубокой боли раны,
С ней старший лейтенант в бинтах, рукав закатан,
Надсадно пообвыкся в кузове, мелькали рьяно,
Откуда ни возьмись, птиц молодые всплески,
Не зная языка, чуть громыхая, грохотала
По крышам, по брусчатке, по истлевшей занавеске —
Глухая тишина войны, из груд металла
Струился, возвышаясь, самокруток дым, с ним тлела
Готического шрифта иноземная текстовка.
Обочина скрывала, как могла, останки тела;
Флажки регулировщицы путь раздавали ловко.
Всплывал немецкий — месяц май — навзрыд желанный :
Из криков «По вагонам!», из овчарок вдоль Хатыни,
Из-под полуторки с детьми, такой же лунной,
Как тонущий свет фар посреди ладожской пустыни, —
Как соткан этот вечер май и звук мотора,
Как скрипка, теребит оглохший воздух, вровень с этим
Трофейным ароматом цвета, над которым
Мы на двоих с тобой одной цигаркой светим…
2.
О сколько раз был месяц май — навылет, напролом, навстречу!
Ты, приходи, ты, воздымай, дым, дом! Динь-дон… я жду, перечу —
Последней памятью — всем тем, кто напрочь позабыл об этом…
Как бы рыдающим меж стен, между обедом и обетом —
Когда-то данным средь войны: не жить с толпой — живу изгоем…
О люди, не понять вольны — кого штыком за что исколем!
Кого куда — в расход, в раздрай — поток, он, всё и всех сметая,
Нас посчитали: «Eins, zwei, drei»… И разве есть судьба святая?
Светает медленный рассвет над гимнастёркой с орденами…
Бредёт бессонница, раз свет унылой лампочки над нами —
Уже умолкшими давно — ещё раскачивает ветер,
Так, значит, просто, не дано понять нам… Тихо ноги вытер —
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.