электронная
90
печатная A5
439
18+
Два капитана

Бесплатный фрагмент - Два капитана

Объем:
330 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-6866-8
электронная
от 90
печатная A5
от 439

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ СТУДЕНТ

Клюква

Перед восходом солнца второго ноября тысяча девятьсот пятнадцатого года рота 16-го Мингрельского полка Кавказской гренадерской дивизии вышла из окопов.

Гренадеры ступают тихо, держа правильные интервалы. Но как назло бряцает котелок. Ракета выхватывает силуэты из тьмы. «Вперёд!» — машет револьвером прапорщик с неровно скошенным лицом.

Гренадеры бегут в визге пуль. По фронту и с фланга бьют два пулемёта. Просыпается лёгкая батарея. Над цепью хлопками рвутся снаряды. Пунктиры искр, визг рикошетов, грохот, треск… Гренадеры броском выходят из-под шрапнели и валятся к ограждениям.

Тихий ветер мирно тянет немецкую речь от бруствера. Уцелевшие гренадеры лежат в воронках под проволокой. Полчаса, час или два. Время застыло. Вместо солнца всходят и рассыпаются ракеты. Их свет медленно сползает с неба. Вяло шелестят пули. «Вашбродь», — телефонист протягивает трубку раненому прапорщику… «Отхо-дим…» — сухо катится по цепи.

Утром полковой командир, блестящий князь Макаев, заходит в лазарет. Он говорит прапорщику: «Я чрезвычайно доволен вашей ротой». Двадцатилетний прапорщик конфузится на кровати: «Мы ведь ничего не сделали, ваше сиятельство?» — «Вы сделали то, что требовалось. Это была демонстрация». Прапорщик меняет лицо: «Демонстрация?» — «Да, демонстрация. Вы отвлекали противника от левого фланга».

За это дело прапорщик получил «клюкву» — Анну четвёртой степени с надписью «За храбрость». Прапорщика звали Михаил Зощенко.

Нормальная, на самом деле, была награда. Её полагалось носить исключительно на боевом оружии. Но Зощенко вмонтировал орден в портсигарСм.: Примечания..

Рассказ деда Мити о войне

Били немца.

Мой дед трус

Великая Отечественная война с детства притягивала мой интерес. И всё было вроде бы ясно. Мы победили. Героически. Об этом рассказывали первого сентября и девятого мая ветераны — пенсионеры, увешанные наградами. Об этом снимали фильмы, писали книги и учебники для школы. Сначала советская армия с упорными боями отступала, потому что мы не готовились к войне и вместо танков выпускали трактора в надежде на мирную жизнь. Но потом мы погнали коварных немцев, хоть они и были поголовно с автоматами, а у нас автоматов ППШ не хватало на всех.

Советские воины самоотверженно били численно превосходящего врага, несли, конечно, потери, но гораздо меньшие, чем фашисты, и водрузили знамя над гитлеровским Рейхстагом. И как-то так выходило, что человек, начавший войну на границе (граница при этом сосредотачивалась исключительно в городе Брест), заканчивал её в Берлине.

Я с удовольствием читал про героическую оборону Брестской крепости, битву под Москвой и Сталинградом. На уроках истории я тянул руку и получал пятёрки. Я знал, что советские солдаты, жертвуя жизнью, храбро спасли Родину от фашистских орд, закованных в броню. Что воины Великой Отечественной под песню «Вьётся в тесной печурке огонь» помышляли лишь о победе, и каждый в тылу рвался на фронт, забрасывая военкомат заявлениями, с болью переживая свалившуюся на него бронь — не повезло кому-то, приходилось выпускать снаряды для победы.

Это в фильмах, книгах и в официальных беседах, закреплённых за школой ветеранов… А вот то, что мне приходилось слышать на улице (а когда я улавливал разговор о войне, я обострял свой слух), совсем не укладывалось в ясную картину подвига.

Моё детство состояло, наряду с прочим, из простаивания в бесконечных очередях: за молоком, хлебом, помидорами… Да мало ли ещё за чем нужно было стоять в очереди в Советском Союзе.

В очередях народ томился, налаживал контакт. И если очередь не сильно длинная, общался меж собой доброжелательно. И вот слышу я как-то разговор в овощном магазине.

— А ты где воевал?

— В артиллерии.

— В какой?

— Сначала — труба — в противотанковой, а потом уже повезло, после второго ранения, в дальнобойной…

— Да, противотанковая — это совсем плохо… очень плохо — противотанковая…

И так всё это с матерком и совершенно не такими словами, как советские солдаты в военном кино разговаривают. Может быть, этот дедок вместо «труба» и «плохо» сказал «задница» — сейчас я уже не помню таких подробностей, но живенько они разговаривали.

Как плохо? — думал я. Почему плохо?.. Расстреливать фашистские «тигры» и «пантеры»… Что может быть лучше! Это в дальнобойной плохо — далеко от передовой и не видно врага…

Ещё такой разговор подслушал… Передаю приблизительно, так, как осталось в памяти.

«…Бросили нас прямо из Германии в Манчжурию на японцев. Воды нет. А водки сколько хочешь. Китайцы нам, как освободителям, тащат её бочками. И каждый день мы, конечно, того… И вот капитан наш что удумал… Заставил нас этой водкой боевую технику протирать. Трёшь стекло руками… За-апах… А капли в рот не возьмёшь, капитан не отходит, глазами затылок буровит и подгоняет: «Па-абыстрей!»… Э-эх… Большая сука был наш капитан…»

Когда мы ездили с мамой в Кишинёв, инвалид в поезде говорил, что из всей деревни он пришёл с войны один (ещё демобилизовался кто-то, но умер через год от ран).

На застолье у бабушки в станице бывший фронтовой шофёр рассказывал, что ехал по дороге настолько заваленной трупами наших солдат, что приходилось через каждые две минуты выходить из машины и оттаскивать труп на обочину. Хоть не бойким я был ребёнком, а подошёл к нему и спросил:

— А немецкие трупы там тоже были?

Он потрепал меня так за волосы и сказал:

— Нет, на той дороге не было.

Должно быть, и через сорок лет кошмаром стояла у этого пожилого седого человека перед глазами та дорога.

Не так как-то, неправильно, запомнилась война ветеранам.

По телевизору шли фильмы, где молодые парни прибавляли себе возраст. Подчищали лезвием козырёк семёрки и выводили четвёрку, — чтобы успеть повоевать. А один мой неблизкий родственник сделал наоборот. Убавил в свидетельстве о рождении свой возраст, попал после войны в воздушный десант и отморозил там ноги. «Так ему и надо!» — думал я и невзлюбил с тех пор всех десантников.

Мой дед, Алексей Михайлович Карасёв, войну провёл в Сибири, в ссылке. Его отца — белого офицера — отправили в лагерь, а деда, как сына врага народа, просто в ссылку. (Это я потом узнал о прадеде-белогвардейце и что дед был в ссылке, а до Горбачёва у него это дипломатично называлось — эвакуация).

И вот я спрашиваю на баклажанной грядке (мы пололи с ним вручную эти баклажаны (синенькие) у дома — как сейчас помню; мне было лет четырнадцать):

— Дедушка, а почему вы не воевали?

— Меня, — говорит, — как ценного специалиста сельского хозяйства вывезли подальше в тыл, чтобы кормить Красную Армию.

Всё правильно. Надо кому-то и в тылу работать, не повезло дедушке… Но я дотошным был и от деда не отставал:

— А вы просились на фронт?

— Нет.

— А почему?

И тут дед ответил (достал, видно, я его своими сложными вопросами):

— Что я, дурак — пушечным мясом становиться?…

Тогда я решил, что мой дед — трус. И какое-то время даже презирал его, пока не улеглось.

Два капитана

Дедушка Кости Жигуленко во время войны сражался с бандеровцами во внутренних войсках, а потом служил в милиции; он был орденоносцем. Костя очень гордился этим семейным героем и брал с него пример. К сожалению, он брал пример только с героической биографии, потому что сам дедушка умер, когда Косте был один год, и Костя не мог хорошо его помнить. Про дедушку ему рассказывал папа — учитель физкультуры из нашей школы, который горячо хранил память о своём отце и его награды.

Мы с Костей по воскресеньям смотрели программу «Служу Советскому Союзу», а каждый четверг ходили в школу «Юный ракетчик», впервые открытую при ракетном училище. Мы рубили по плацу строевым, надевали противогазы, корячились на полосе препятствий и сдавали устные зачёты. Курсанты смеялись над нами и говорили: «Пацаны! идите лучше по домам. Здесь — тюрьма». Но мы им не верили. Белый корпус училища совсем не напоминал тюрьму, а курсанты были откормленные и весёлые. Главное, что нам обещали поступление в любое военное училище страны вне конкурса. Мы старались и думали, что курсанты шутят.

В любое военное училище страны потом не приняли не только меня, но и мои документы. А Костя два раза поступал в наше ракетное. Первый раз он не сдал математику, а во второй раз поступил.

В ракетном училище Костю одели в устаревшее галифе, дали в руки осколок стекла и поручили долго скрести паркет в Ленинской комнате. И это его почему-то расстроило; он написал рапорт.

Его уговаривали не бросать обучение родители. Костин папа-физкультурник, исчерпав аргументы о необходимости в жизни высшего образования, напирал на светлый образ вышеупомянутого дедушки. Но на Костю не подействовал дедушка — он проявлял твёрдость. Тогда встревоженные родители пошли к генералу. И Костю вызвал генерал Белоносов, начальник училища.

Белоносов был похож на портрет маршала Язова, под которым он сидел. Он шамкал и громко кричал, не поднимаясь с кресла: «Ты в своём уме?! Ты знаешь?! что через два месяца ты попадёшь в Красную армию?! Ты понимаешь?!.. В Кра-сную армию!» Костины родители вздрагивали за дверью кабинета. А Костя стоял на красной ковровой дорожке и мужественно смотрел в бессмысленное лицо генерала. Костя потом удивлялся и даже немножко запутался: собственно, ведь в армию он и хотел попасть (причём в Советскую, а не в армию Зимбабве), и в училище тоже шёл, чтобы служить в армии.

Как и предупреждал дальновидный генерал, через два месяца Костю призвали в армию солдатом. В военкомате он попросился во внутренние войска, храня в своём пламенном сердце славный образ дедушки — борца с бандеровцами. Одновременно Костя надеялся попасть на войну в Нагорный Карабах. Военкомат охотно пошёл ему навстречу и направил Костю в Сыктывкар.

В Сыктывкаре было очень холодно, даже в казарме. Окнами казарма с одной стороны выходила на лагерь с колючей проволокой и вышку с автоматчиком. Автоматчик отставил автомат и обхватил руками голову с раскосыми глазами в ушанке. С другой стороны вид был не менее жутким: оттуда в казарму заглядывали солдаты и кричали: «Духи! Вэшайтес!»

Сначала Костя и в самом деле хотел повеситься, но он случайно задержал двух дезертиров из Молдавии и поехал в отпуск, подумывая самому стать дезертиром. Потом Костю направили в школу младших командиров в Ленинград по причине знания русского языка.

Когда Костя, следуя на дембель, вышел на вокзале из поезда, на его пушистой шинели были погоны с лычками старшего сержанта ВВ под лаком, а под шинелью находился значок «За отличие в службе во внутренних войсках МВД СССР».

К тому времени в стране происходили разные непонятные и удивительные явления. Костя лежал на диване, не испытывая интереса к какому-то определённому виду деятельности, когда ему, как бывшему отличнику МВД, пришло приглашение из милиции. И Костя встал с дивана. Он подумал: «А почему нет?» Тем более что славный образ милиционера-дедушки не до конца стёрся в его сердце после конвоя: так крепко он там запечатлелся.

Вместе с милицией Костя ездил в Чечню в девяносто пятом году. Там, правда, с ним особенно героического ничего не случилось, но один раз его чуть не убило. Стрелял «Град». А наши артиллеристы не очень метко умеют стрелять из этой установки, и Костю контузило реактивным снарядом.

За Чечню Костя получил звание «прапорщик», а к тридцати шести годам дослужился до капитана. В позапрошлом году в День милиции блестящий генерал Колчерук, сделавший имя на оперативной работе, пожал Косте руку и лично вручил медаль за десять лет безупречной службы.

Не так давно Костя ушёл в очередной отпуск и решил разобрать бумажки в семейном архиве. Это у них такая дамская сумочка шестидесятых годов, набитая всевозможными пожелтевшими справками и письмами. Костя полез в сумочку на предмет «половину повыбрасывать». Ну и вообще, он полез из любопытства.

Костя не любит пить водку, он в некотором роде спортсмен. Но в этот раз он три дня пил водку; а по утрам пил пиво. Хорошо, что ему не нужно было идти на работу. Он захотел выбросить дамскую сумочку всю, а не половину. «Ну, папа!.. Ну, спасибо!.. Ну, физкультурник!..» — можно было услышать в его пьяных словах.

Оказалось, что Костин выдающийся дедушка-милиционер в войну на самом деле был рядовым надзирателем и этапировал заключённых по Оби. А бандеровцы дедушку обстреляли один раз из леса на Украине, когда он туда поехал после войны. Он прослужил тридцать лет и смог дослужиться до капитана. Орден «Отечественной войны» ему вручили в шестьдесят пятом году к Дню победы.

Хотя Костя и перешёл в милицию на транспорте, больше продвижений по службе у него не предвидится — не позволяет должность и отсутствие высшего образования. Поэтому Костя говорит: «Капитан — это мой семейный крест! Это, — он даже говорит, — карма такая, за страдания невинно осуждённых узников по 58-й статье». Особенно, конечно, на Костю этапы заключённых произвели впечатление. Его поразило сходство собственной биографии с биографией пресловутого дедушки, которую он не всю знал.

А до пенсии Косте ещё три года. Когда я в этом году был у него дома на дне рождения, он сокрушался о пенсии: «Это мышеловка для таких идиотов, как я! Это значит — двадцать лет живи как собака, а потом мы тебе будем выдавать немножко денег. Спасибо!.. Вся жизнь коту под хвост!..»

Костина жена Аня успокаивала его. Так прижала к себе, и гладила по голове. А он чуть не плачет за столом.

Своя позиция

1

В армии командиры любят дисциплинированных солдат и сержантов, а не тех, которым десять раз надо объяснить, где лежит бревно, и двадцать — почему именно он должен это бревно нести.

Однажды, когда снежок в наваленных белых возвышенностях плавило весеннее солнышко и часть пришла с обеда, я, чтобы завязать дембельский жирок, расположился на кровати, вальяжно подставив под сапоги табурет. Окно было раскрыто, и весёлый воздух, выдувая казарменную слежатину, навевал приятные мысли… Но только я успел расслабиться, поёживаясь от наслаждения, как краем уха начал ощущать свою фамилию.

Я насторожился, потому что не ходил в отличниках Бэ и ПэПэ и не ждал поощрений, нехотя кликнул чижа: пойди, мол, узнай, и получил информацию о том, что я, младший сержант Киселёв, должен срочно заступить посыльным по штабу части. С ума сойти! Это с обязанностью убирать офицерский туалет! С такой несправедливостью я не мог согласиться — я был по званию младший сержант, а по сроку службы, что намного важнее, старый, то есть я отслужил уже полтора года. И мне пришлось встать и отправиться к инициаторам мерзопакостных армейских деяний.

Старший лейтенант Ряскин, нервозный хлюст из карьеристов, мне пытался объяснить, что не хватает рядовых и дневальными в наряд приходится ставить сержантов. Это ему не удавалось, как Ряскин ни пыжился и ни брызгал слюной. Почему дежурным по штабу при этом назначался младший сержант Лебедев со сроком службы полгода, я не спрашивал, а упор в своих возражениях делал на положения устава, не предусматривающие заступление сержантов дневальными, а тем более, посыльными. Здесь я проявил себя твёрдым уставником. Вообще, я уважал эту нужную книгу и многое из неё успел вычитать к тому времени.

Спор проистекал на территории штаба, на первом этаже, эмоционально, и командир части приоткрыл дверь и пробасил сипло:

— Оба мне сюда зайдите!

— Он отказ… — начал лепетать Ряскин.

Шматов поднялся, молча подошёл к книжному шкафу и взял устав, — шкаф затрепетал, как старший лейтенант Ряскин.

В присутствии нашего командира трепетало всё. Он только, бывало, возжелает поднять грузное подполковничье тело на второй этаж, как всё в расположении уже приходит в движение: «Шматов, Шматов…» — судорожно проносилось по укромным закуткам, каптёрке и ленкомнате. Эффект был, наверное, как от: «Немцы! Обходят!..» — во время войны.

Привыкший к такому ужасающему влиянию на окружающих своей личности, Шматов пристально посмотрел на совершенно свободно себя державшего младшего сержанта (на меня иногда находила наглость) и обнаружил явное неуважение к Вооруженным Силам, ракетным войскам стратегического назначения и к нему лично. Шматов выпучил бычьи глаза и дико заорал на Ряскина, которого вообще затрясло вместе со шкафом.

— Лейтенант!!! Не видите у своего носа!! Целый день спите! Задницу наели! На губу этого урода!! Разжаловать!!! И в наряд на сортиры каждый день!! А то сам будешь у меня очки драить!..

2

На гауптвахте встретили меня радушно, как старого доброго знакомого, отобрали ремень, оторвали лычки, хоть я и оставался ещё младшим сержантом. Мест в сержантской камере не оказалось, и проще было из меня сделать рядового, чем досрочно выпустить зарвавшегося служаку, какого-нибудь гвардии авиатора из вертолётной эскадрильи.

Трудно было попасть на губу простому смертному солдату. Это было своего рода элитное заведение для отборных разгильдяев, людей, уважаемых солдатской серой массой, — одно на весь огромный гарнизон. Но так я разозлил Шматова, что старшина отдал за то, чтобы меня посадили на трое суток, пакет мыла и пообещал ещё к моему освобождению привезти досок. Тогда я без задней мысли отнёсся к этому обещанию.

Потом, по окончании трёх суток, за отсутствие досок мне набавляли ещё…

Выведут на построение, а там каждый раз называют срок:

— Кошкельдиев!

— Е (они плохо русские буквы выговаривают).

— Трое суток ареста за самовольное оставление части.

— Киселёв!

— Я.

— Трое суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию. (Ничего себе старший — подполковник целый, как будто это я его сортир заставлял убирать.)

И так вот истекают третьи сутки, я уже весь настроившийся выйти на «свободу», мне говорят:

— Пять суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию.

Как будто это я виноват в том, что прапорщик доски не везёт.

Через два дня, на третий:

— Десять суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию.

Я уже стал подумывать и свыкаться с мыслью, что мне с такой динамикой срока до дембеля сидеть придётся: досок-то у старшины не было. Хорошо, что потом два придурка из нашей части на машине за водкой в посёлок поехали и перевернулись, и одного из них — водилу Короля — на меня поменяли, чтобы место не терять.

3

Бывают гауптвахты с ужасным, бесчеловечным режимом. Например, в книге одного предателя не предателя, но человека, по всему видно, повидавшего, описывается киевская гауптвахта. Я первые полгода служил недалеко от Киева, в учебке «Остёр», и наслышан был об этой киче… Не приведи, как говорится… — концлагерь истый… Там, рассказывали, по двору нужно было ходить кру'гом, по команде падать, отжиматься и получать удары сапогом от десантников, в камерах там арестованные коченели от холода.

А на гауптвахте нашего гарнизона было очень спокойно и хорошо проходить исправление — в камере, наоборот, было жарко, как в сушилке.

Старшим камеры всегда назначали нашего ракетчика. Считалось, что ракетчики интеллигенты и знают математику. Как будто солдаты ракетных войск в свободное от караулов, нарядов и дежурств время делают расчёты, чтобы точно попасть ракетой в Лос-Анджелес, а не смазать по Сан-Франциско. Это шутка, конечно, такая ходила, — просто начгуб был тоже с пушками в петлицах и нам благоволил.

Через своего старшего все выгодные работы доставались нам. Поутру мы, например, всегда разгружали молочные изделия, пили потом в камере кефир, а иногда даже газировку. Делились, конечно, и со стройбатом, и с летунами, и даже с вэвэшниками, — они лагерь неподалёку охраняли общего режима, и вражда с ними была страшная; хорошо, что у них своих хватало «нарушителей», и на кичу их вертухаи в караул не заступали.

Предположение Шматова о том, что туалет я буду выдраивать не в штабе, а на губе, не подтвердилось. Этой работой обычно занимались шнуры из непривилегированных родов войск, а из старых — разве что чуханы зачморённые (один у нас сидел — ночью по карманам шарил — бедолага). Но вообще Шматов мыслил реально, он человек был широкого ума, его фуражка имела самый большой в дивизии номер, — откуда он мог знать такие несущественные для службы войск тонкости?

Ещё такая была разновидность солдат редкая — музыканты. Сидел у нас один. С красными погонами, но с лирами, а не «капустой» в петлицах. Весёлый был парень и здоровый, в спецназе бы мог по виду служить, но он умел играть на каком-то инструменте — на барабане или на флейте — и попал в оркестр. Очень он любил с азиатами разговаривать и всегда на их языке, с акцентом:

— Абдурахман, твая мая понимай?.. Нравится армия?.. Харашо, а?.. Тепло… Старшина добрый — рана будил, Абдурахман кушал…

Те мотали головой: плохо в армии, мол, очень, дома хорошо. А мы смеялись от души. С серьёзным таким видом, помню, говорит:

— Армия — это стадо баран… И Абдурахман баран?..

4

Кормили на губе тоже хорошо, намного лучше, чем в дивизии, правда тарелки и ложки плохо шнуры вымывали (старательных духов и чижей не было на губе фактически), и есть было неприятно.

Курить не разрешалось в камере, но курил я в срок наказания больше обычного — по крайней мере, в полтора раза. Каждый день мы выезжали на работу, там через гражданских покупали сигареты и проносили в камеру. Как нас ни шмонали (особенно краснопогонники усердствовали — пехота, когда их караул был), наши молодые лёгкие регулярно наполнялись ароматным табачным дымом.

Правда, скуривать приходилось сигарету полностью, чтобы не оставалось бычка: на иголку окурочек накалывали и тянули губами почти пламень. Чего там только не выдумали. На нарах, то есть пристёгивающихся к стене щитах, у нас было вырезано шахматное польце, мы играли в миниатюрные шашки из хлеба (для изготовления чёрных шашечек в хлебный мякиш замешивался сигаретный пепел), были у нас и кубики с точками, и даже карты — отрезанные пополам для компактности полколоды.

Но в карты было очень опасно играть — всей камере могли намотать по двое лишних суток, а старшему наверняка впаивали десятку. Любая щель, любая чуть заметная дырочка в стене использовалась как тайник для всех незаконных предметов. Особенно вэвэшники были этого дела умельцы и конспираторы (куда там Ленину с его примитивными молочными чернилами).

Вечером после шмона мы спокойно проводили время в камере: играли, курили и просто беседовали, обмениваясь разгильдяйским опытом различных родов войск. Больше всех мне стройбатовцы понравились — лихие ребята. Они себя гордо называли на голливудский манер вэстэрами, от ВэСтр — военный строитель, значит. У них можно было на трое суток из части слинять, и никто не замечал этого. Не как в РВСН: часть, с понтом, постоянной боевой готовности: шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству. Хотя и у нас части разные были. Полк мобильных ракет «Тополь» на шестнадцатой площадке как-то по боевой тревоге в течение дня собирался — к обеду шнуры поподтягивались из самохода, к вечеру — старые с офицерами подошли.

Никакие нормативы нашей армии не нужны с такой мобильностью, мы пока доберёмся до их выполнения, американцы три запуска успеют произвести. Но зато Советская армия была сильна своей непредсказуемостью: «Кто на красную кнопку сапог поставил?!»

Несмотря на динамику моего срока, прошёл он быстро.

В армии нетрудно сидеть в заключении, — армия сама заключение. Да ещё какое! В дисбате, говорят, совсем плохо. Здесь, наверное, как общий режим со строгачём соотношение.

Как-то к нам в дивизию из лагеря вэвэшный офицер приезжал. Согнали всех серо-бурошинельных в клуб. И он лекцию проводил просветительную. Рассказывал, как зэки у них на зоне отбывают наказание.

Цель этой беседы была — застращать нас ужасами лагерных порядков. В дивизии тогда повысилась преступность, злоумышленники из солдат роты охраны ночью взломали чепок, а в инженерно-сапёрном батальоне одного чижа забили насмерть. Получилось же наоборот — как реклама. И кино зэкам регулярно показывают, и в рационе овощи, и работы интересные, и специальность получить можно. Не зря на губе стройбатовец, отсидевший до службы, говорил, что на зоне лучше, чем в армии, — в армии беспредельней.

***

Старшина появился неожиданно. Сначала Короля завели, потом меня вывели. Отдали обратно ремень. Начгуб хотел мне не мой, дерматиновый, подсунуть — ловкач. Но я и тут отстоял свою позицию и получил кожаный ремень, правда не свой, а более старый. Они там, в сейфе, всех арестованных вместе, как сплетённые в клубок змеи, находились. Где там было мой отыскать — невозможно.

Необыкновенный студент

… — Я был счастлив на войне!.. Вам никогда не понять этого… Всё спокойно, голубое небо, солнце… Загораешь, а бойчишки роют… А душа-то знает… Она всё знает… Она чувствует… Это кайф… Идёшь в колонне, и сидит игла, глубоко где-то — в каждую секунду рванёт… И хорошо, если не разлетишься в клочья… а просто вмажет… в обочину… А пули когда свистят над ухом… Чувство, я вам скажу… Да вообще… смерть штука тонкая. Вот какого хрена мы бухаем, курим эту гадость?.. Приближаем смерть… Но очень медленно… И кайф медленный…

Рассудки волокло туманом. На столах опрокидывались чашки с водкой. Мы отмечали сессию, и Юра Белов учил нас жизни. Бывший офицер, он комиссовался из армии и с какого-то прибабаха попёрся на очное отделение истфака лет в двадцать пять — нам всем было по семнадцать-восемнадцать.

Этот необыкновенный студент носил костюмы, бесцветную шевелюру располагал выгодно скрывая плешь, прихрамывал от тяжёлого ранения — но как-то лихо, с выправкой… Не красавец в общем-то… С лицом хоть и голливудских суровых форм, но помятым оспинами — довольно невзрачным… А девки за ним бегали…

К страданиям женской души Юра относился безразлично. Больше его интересовали ноги и другие выразительные места. Попал он в настоящий цветник, и не терялся.

Конечно, выпивал Белов не по-детски. И если напивался, то вдребезги, с разгулом. Тогда он крушил всё, что попадалось под руку в общежитии: от дверных стёкол до студентов-полицейских. Эти парни в наивных камуфляжах не сразу догадались подружиться с шумным жильцом. Зато потом студекопы настолько прониклись симпатией к Белову (удар-то у него хлёсткий был, на солдатиках отлаженный), что стали Юре всячески оказывать внимание и даже предупреждать о милицейских рейдах.

На дворе стояла эпоха терроризма — на фоне нарушения режима регистрации и пьянства. А с пьянством, понятно, бороться легче, чем с терроризмом, — так же бесполезно, но прибыльно и неопасно.

Белов плевал на рейды… «Сержант! Выйди и зайди как положено!» — ревел он на тружеников правопорядка… С ментами такие штуки не проходят, у ментов лица кирпичом, осенённые законностью, это тебе не полиция нравов для студентов: Юру забирали на ночь в уютную камеру, к бомжам и пропившимся аспирантам.

О приводах в милицию не всегда сообщали в университет, но и без того жалобы на Белова сыпались отовсюду, и по самым разным поводам. Ректор приходил в отчаянье — мало у него своих проблем? — и вызывал Белова для отчисления.

«На ковёр» наш герой входил в орденах и медалях. Строгий ректор спускал пар, постепенно умилялся от боевых наград, вспоминал военное детство и голодные годы, однако на втором курсе Белова всё же отчислил за беременность первокурсницы.

Мама закатывала скандал, незадачливая невеста строила растерянные глазки и всхлипывала, — но жениться Белов отказался наотрез… Хватит… Он уже ставил подобный жизненный опыт. Да и не может он жениться на всём филологическом факультете (девочка была оттуда) … Короче, свободу на высшее образование Юра менять не согласился ни в какую. Ему к тому времени и самому надоел скучный университет, а ректору, несмотря на трудное детство, надоели боевые награды — сколько можно их лицезреть, в конце-то концов!

А учился Белов совсем неплохо.

Экзамен. Накал страстей. Все в толстые книжки уткнулись от страха (вот уж действительно бесполезное занятие — перед смертью не надышишься). В самый разгар заявляется Юра:

— Что главное при сдаче экзамена? — Здесь он ехидно держит паузу и расстреливает группу взглядом. — При сдаче экзамена главное — не забыть зачётку!

И дверь на себя без очереди, с видом, как будто он пришёл не сдавать экзамен, а принимать.

Я по мальчишеской наивности, а скорее из зависти, видел в нём везучего дурака. До тех пор, пока не оказался с Беловым на зачёте за одной партой.

Зачёт по русской культуре принимал профессор Минц. Старый коммунист, совершенно непробиваемый жалобами девушек на увеличение живота. Парней Минц вообще ненавидел. О взятке не могло быть и речи.

Когда уже полгруппы понуро рассматривало дырку от бублика вместо записи «зачтено», Белов вошёл в аудиторию в своём самом парадном кремовом костюме и в галстуке с золочёной булавкой. Вообще он одевался крайне элегантно (не столько дорого, а именно элегантно), особенно в дни экзаменов и трудных зачётов — по принципу «экзамен для меня всегда праздник».

Сначала Белов рассказал всё, что знал о «Повести временных лет». А знал он, что таковая была и являлась первой русской летописью. Но Юра вывел эту мысль на оперативный простор, вплоть до корпения бедных писцов под страхом смерти в монастырях.

Я слушал, и мрачные кельи с монахами, гробящими зрение для русской истории, стояли у меня перед глазами.

— А в каком веке появилась «Повесть временных лет»?

Белов ничуть не смутился:

— В десятом.

Сморщенные глазки Минца широко открылись. (Этот преподаватель никогда не говорил: «Неправильно». Только слушал, задавал вопрос, а потом оценивал.)

— А письменность на Руси в каком столетии возникла… кхе-кхе?

— Тоже в десятом.

По новейшей концепции Белова получалось, что русичи, едва научившись писать, тут же задумались о потомках и засели за летопись, не жалея сил под руководством Нестора.

Вторым вопросом у Белова значилось древнерусское зодчество. Кто-то ему подсунул шпору с неразборчивым девичьим почерком и сокращениями. И он начал живописать зодчество…

— Что это за закомарники? — не выдержал удивлённый профессор. За пятьдесят лет карьеры он услышал новый научный термин. (А речь шла о закомарах — это такие полукруглые завершения стен под сводами храма, просто Белов так разобрал «закомар.» в шпоре.)

— Может, накомарники? — брюзжит Минц.

— Может, и накомарники. — В шпоре-то неразборчиво написано.

— А может, это от комаров?

— Может, и от комаров. — Юра допускал такой вариант применения неизвестного элемента зодчества — почему бы и нет?

Потом старик достал открытки:

— Что это за собор?

— Софийский. — Белов других не знал.

— А где он находится?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 439