электронная
306
печатная A5
525
18+
Душегуб

Бесплатный фрагмент - Душегуб

Психоэма

Объем:
290 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-1712-5
электронная
от 306
печатная A5
от 525

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Прекрасно то существо,

в котором мы ви­дим жизнь такою,

какова она должна быть по нашим понятиям;

прекрасен тот предмет, который выказывает в себе жизнь или напо­минает

нам о жизни.

1. Впервые

Пусть читатель заранее простит мне стилистическое несовершен­ство моей затеи. Я не литератор, не люблю писать письма, и лишь в школьные годы упражнялся в любовной лирике — потуги, известные каждому второму соотечественнику со средним образованием. Теперь, впервые взявшись за сочинение художественного толка, я должен за­верить, что по-настоящему художественного здесь вы не найдете, так как я буду описывать события, имевшие место в настоящее время в действительной жизни с реально существующими людьми.

Я не стал изменять многие имена и фамилии, решив, что так называемые про­тотипы действующих лиц психоэмы не станут посылать в неведомое кассационные жалобы на характеристики и выводы покойника. Ну а если некто все-таки захочет настоять на своем — милости прошу! — мы решим любой вопрос на мирном безэмоциональном уровне.

Эмо­ции всегда, и особенно в юности, предательски подводили меня, дико фонтанируя в неожиданные, неподходящие моменты: и когда я попал в школу, мне пришлось немало потрудиться, выковывая в своем ха­рактере редкое (в смысле природного дара) и драгоценное качество — терпимость. Любовь к детворе помогала добиться желаемого, но с неперевоспитуемыми взрослыми оставалось по-прежнему: терплю, скриплю, молчу и вдруг сорвусь — заору мерзким шепотом, размахи­вая руками, наговорю лишнего.

Много лет я учительствую, пять лет был завучем, десять — директором средней школы, и вроде бы пора научиться сдерживать свои чувства, но, видимо, темперамент неукро­тим (видимо — потому что я не вправе утверждать наверняка). До­казывал же он мне, что это не совсем так. Но не стоит забегать вперед.

Эта обычная с первого взгляда история началась четыре года на­зад прекрасным осенним днем. И здесь я просто обязан описать осень тех, мало кому известных мест, описать, не претендуя на оригиналь­ность.

Кстати, я ненароком заметил, что большинство молодых лю­дей того и другого пола называют своим любимым временем года осень. Наверное, оттого что модно слыть эдакой элегической личностью.

А в годы моей подслеповатой молодости, как я припоминаю, к осени относились скорее уважительно, и, я бы сказал, насторожен­но и практично — все-таки преддверие холодов, непогод, забот о тепле и продовольственных запасах.

Сам я никогда не задумывался, что именно в природе мне по душе. Меня полностью поглощал не­большой отрезок времени — история (мой предмет) развития челове­чества. В ушедших судьбах и событиях я находил сладостное забве­ние, отдыхал от суеты и пошлости настоящего, как это делают мно­гие не особо активные люди. Снег, дождь, листва и горизонты явля­лись естественными атрибутами моего бытия и не вызывали ни гру­сти, ни восторга.

Впервые природа по-настоящему поразила меня здесь, на Дальнем Востоке, точнее, в небольшом поселке, давным-давно основанном ради рыбного промысла на побережье Охотского моря.

Судьба забросила меня туда, как это всегда бывает, неожиданно. Но все что предше­ствовало этому — личное, ничтожное, не стоящее внимания. Призна­юсь, однако, раз уж начал о себе, что я развелся тогда с женщиной, прожившей со мной шестнадцать лет в одном небольшом подмосков­ном городке. Развелся мирно, оставив ей нажитое, забрав с собой самое необходимое.

Надо сказать, уехал я оттуда не только из-за развода. Была и другая, основная причина, заставившая меня поки­нуть насиженное место, и об этом я еще обмолвлюсь. Мы часто го­ворили с ним о моих «профессиональных» неприятностях, начавших­ся еще там, в Подмосковье, и продолжающихся по сей день теперь уже для меня одного — безвредного и бессильного… Если бы я был его сверстником!

Вспоминаю утро, когда я впервые приехал в поселок. Примеча­тельно, что это было осенью. Мне теперь хочется думать, что и то мое утро было такое же прекрасное и необычайное, такое же солнеч­ное и безветренное, как и его утро спустя нудных шесть лет небы­тия…

Солнце отгуливало свои последние полнокровные денечки. Раз­ноцветная листва весело смеялась его лучам, небу, уснувшему зали­ву, казалось, сама бесконечность в этот миг осмысленно дышала жизнью и песней, песней свободы и любви. Не объяснить… Черт знает, что же было необычайного в этом уголке земного шара!

Он говорил о непостоянстве природы этих мест, о ее непреклонном стремлении меняться для радости. Да, именно для радости, так он говорил.

По таким местам стоит бродить одному, и тогда этот це­ломудренный мир растений, от последней несмышленой травинки до огромной изломанной зимними буранами пихты, подарит вам не­забываемые минуты насыщения жизнью и первозданным покоем. С «каким наслаждением можно глотать осенний перебродивший воздух! Сколько спелых дарственных запахов! Богатый урожай вечности…

Странно, но этот поселковый лесок, исхоженный сотнями ног, лап и копыт, сделался для меня открытием, чудом.

А настоящая тайга начинается от подножия сопки, основание ко­торой тупо обрублено у самого залива. По побережью растительности немного, здесь редкие низкорослые деревья искорежены ветром и изображают собою будто калек, пришедших к океану искать уте­шения. Грустно…

Но стоит повернуть на запад, пройти большое ма­ревое болото, и вы непременно попадете в величественную тайгу.

Она стоит зачем-то, она ждет чего-то, она — вечна. Как в доме не­прихотливой хозяйки, в таежных жилищах и порядок, и беспорядок, и уют и пустота — и это сочетание непонятным образом создает ощу­щение гостеприимства и вызывает чувство уважения к дому. Здесь свои запахи, свои законы, здесь ты гость, здесь можно быть самим собой, здесь если и гуляет ветер, то ничего не меняется, это вам толь­ко кажется, что меняется, это ветер хотел бы изменить, а тайга ос­тается тайгой — мятежной и властной, неподкупной и не поддаю­щейся ничьей силе. Свободной…

Меня встретила осень. Октябрь. Начало октября.

Я сошел с трапа теплоходика и отправился на поиски школы, хотя «поиски» — не то слово. Стоит спросить любого встречного, и он, ухмыльнувшись, тот­час же покажет.

Школа стоит на окраине: одной стороной окон к лесу, другой — к морю. Я оставил у забора вещи и, движимый непо­нятным предчувствием, стал быстро подниматься в гору.

Помню, по дороге думал: вот приехал в такую рань, никому не нужен, сирота, неудачник… И только в лесу, словно по волшебству, почувствовал себя нужным и умным, и захотелось, как в юности, поразить кого-нибудь своей значимостью, восторжествовать!

Изумительно тихое утро. И эта тишина в сочетании с только-только поднявшимся сол­нцем, с блеском ярко-красных рябиновых листьев и букетами буси­нок-ягод в желтизне берез, с игольчатой зеленью пушистых елочек и молодых пихт очаровала душу чистотой и естественностью.

Листвы опало много, уже побуревшая, она опечаливала живую картину той, что еще победно красовалась на ветвях.

Листья умирают, а ты жи­вешь. Ты еще полон надежд встретить новое поколение нежной зеле­ни! Ты еще раз увидишь взлет и падение! Ты могучий свидетель…

Как хорошо бороздить ногами хрусткую толщу листьев, касаться гладкой коры простодушных берез, идти бесцельно, зная, что на тебя никтошеньки не смотрит, насвистывать под нос пустяковый мотив­чик, брать в руки какую угодно палку, любой камень, швырять их на все четыре стороны, заорав при этом богохулительно, и ни в коем случае не вспоминать, что за тысячи километров наступает ночь, и тысячи разнообразнейших ног стучат по серому асфальту, и тысячи пищевых авосек, портфелей и прочей белиберды снуют из магазина в магазин, а тысячи придурковатых огней мчатся в серость улиц, и среди тысяч городских озабоченных лиц мелькает несколько тех, что принадлежат твоим врагам, тем, кому ты так глупо мешал верхоправить в многотысячном городе. Теперь ты впереди, ты уже встретил утро, а там — тьма и холод…

Долго я бродил по пустынному обреченному лесу, а когда возвра­щался, с небольшой возвышенности взглянул на бухту. Все еще спала земля, додремывал лес, застыла и бухта, отражая серебряной плотью небесную голубизну. На небе ни тучки…

В переводе с языка аборигенов поселок называется Заливом Вет­ров. Я тогда еще не знал, что в этих местах ураганные ветры запро­сто выворачивают телеграфные столбы, одним махом срывают кры­ши, выдавливают стекла; и улыбался, припоминая грозное романти­ческое название, наблюдая за чайками и слушая их единственный пока над всем миром крик.

Поселковые строения просты, дома в основном деревянные, много сарайчиков, массивные вереницы поленниц, и всюду заборы, заборы.

Самое большое и внушительное здание — школа. Она была постро­ена явно не по здешним масштабам, с вызовом. Двухэтажная, кир­пичная, буквой «пэ», с двумя пожарными балконами по торцам, с четырьмя объемными прямоугольными колоннами, поддерживающи­ми исполинскую бетонную плиту над центральным входом. Есть еще и парадный и штук десять запасных, наглухо забитых.

Я подобрал вещички и направился к массивной входной двери.

В коридоре, где еще не выветривались запахи олифы и извести, меня встретили две женщины. Они явно обрадовались моему приезду, обе говорливые, показали мне кабинет директора, и, не давая сойти с места, стали вводить в курс школьных дел.

Так я узнал, что завуч Валентина Марковна Савина уже, наверное, пришла, что она вооб­ще приходит рано, потому что очень переживает за школьное имуще­ство и в целом за школу, хотя случаев воровства давно уже не было, но ответственность у Валентины Марковны большая, а она все-таки женщина и ждет не дождется приезда нового директора, а старый — пройдоха еще тот был, да толи с браконьерами его где-то взяли, толи в бумагах он что-то нашельмовал, но, скорее всего и то и другое, потому как водились за ним грешки, и уезжать он не собирался, а тут звонок из гороно, вызвали на ковер, как это говорится, и перевели куда-то с понижением, а здесь-то…

За двадцать минут я узнал многое об учителях, об их семейной жиз­ни, о погоде, о жителях поселка, о несчастных случаях. Голова раз­бухла от наплыва имен, фамилий, фактов. Пришлось беспардонно оборвать говорливых женщин и ретироваться в кабинет директора…

Читателя удивляет подробное описание моего приезда, да еще та­кой давности?

Я хочу уверить, что не стал бы так многословно на­чинать эти записки, если бы мог как-то иначе показать день его появления в поселке.

Все дело в том, что он, как и я, как только сошел с теплохода, отправился в лесок, что возле школы, правда, был там гораздо дольше, чем в свое время я.

И самое главное — начало октября!

Вот потому-то, не имея достаточной доли художе­ственного воображения (в данном случае вымысел помешал бы сути) и, передавая события от первого лица, я описал свой приезд, полагая, что и читатель поймет его ощущения и его радостное состояние через мое давнее знакомство с поселком.

А ему было радостно в этот день, можете не сомневаться. Он во­шел ко мне в кабинет и, не останавливаясь у порога, сказал торопли­во: «Сдрасьте!» — подсел к столу и быстро, возбужденно заговорил:

— Что за чудесное здесь место! Чудо, что за тишина! У вас всегда

такие дни? Я слышал, поселок переводится как Вьюжный или нет — Ветровой. Какая чепуха! Тишь! Абсолютная тишь. А воздух?! — смесь весны, зимы и лета. Ехал сюда, думал — серость, тоска, а зашел в лес и — черт знает! — не лес, а вдохновение! Знаете, ходил, даже бегал по этим листьям, а потом, сам не помню с чего — как захохочу! Упал и швыряю вверх! вверх! А они сыпятся, сыпятся!.. Листья-то… как живые!

Он неожиданно замолчал, наконец, заметив мой недоуменный взгляд и, вероятно, сообразив, что говорит с незнакомым человеком, поспешно встал и представился:

— Сергей Юрьевич Вековой. Вам дол­жны были позвонить. Вы извините, я тут с ходу лишнего наговорил. Но знаете, со мной это не часто, — и он рассмеялся.

Чтобы не забыть, сразу замечу: потом смеялся он очень редко, больше улыбался, и как-то иронично это у него выходило.

Я ждал его, не именно его, а учителя литературы и русского язы­ка. Но не думал, что пришлют молодого.

Предшественница Сергея Юрьевича заработала пенсию и уединилась в «средней полосе Рос­сии»; я избегал бывать на ее уроках, с сонными глазами она по сорок минут в течение тридцати одного года твердила единственное: пбу-бу-бу…

Молодежи у нас не было, за исключением учительницы химии, приехавшей за год до появления Векового. Молоды были (относи­тельно моего возраста) англичанка — тридцати трех лет, ее ровесни­ца — учительница младших классов, физик Степан Алексеевич Буряк и его жена Анна Самуиловна — учитель математики. Ему тридцать шесть, она на два года старше. Работала тогда еще пионервожатая, девочка после десятого класса, провалилась с поступлением в инсти­тут, да лаборантка — к тридцати — вот и вся «молодежь». Осталь­ным за сорок-пятьдесят, не исключая физрука, полноватую и силь­ную женщину Викторию Львовну Фтык, ей исполнилось сорок четы­ре, задорнейшая натура, надо отметить, и не без избытка эмоций, которые постоянно заводят ее в непробиваемое упрямство.

Когда я, наконец, понял, что этот молодой человек — преподава­тель, то горько посетовал на судьбу: какого лешего она насмехается надо мной?

Интересно, сколько он продержится в нашей глухомани, куда и пешком-то не доберешься, а на транспорте простого смертно­го не пустят — пограничная зона, видите ли!

Разозлился я тут разом и на гороно за такие подарочки, и на это чертово, всеми ветрами продуваемое место, и на этого новоявленного педагога в помятых джинсах и серой куртке-ветровке, небрежно накинутой на белую фут­болку. Солидности и строгости ни грамма, а когда рассказывал о прогулке в лесу, усиленно и беспорядочно жестикулировал. Вот вам и воспитатель!

Но первое впечатление обманчиво. Хотя и потом в нём не замеча­лось «педагогической» солидности и «учительского» себялюбия, он был несравним, когда проводил уроки литературы. Он оказался ис­тинным подарком судьбы, мучеником настоящего дела.

О «странном ведении уроков» первой узнала англичанка Ксения Львовна. После урока Векового они пришла в учительскую: рассеянно и раздраженно перебирала какие-то бумаги в шкафу; минуты три сидела в задумчивости на стуле, и явно не собиралась делиться впе­чатлениями.

Заметив, что Ксения Львовна собирается уходить, наша завуч громко спросила:

Ну, как, Ксения Львовна?

Непонятно отчего Ксения Львовна, с неприсущей ей экспрессив­ностью, фыркнула: «Фанатик!» — и поспешила за дверь.

На следующем уроке в десятом классе присутствовал я.

Вековой вошел сразу после звонка и нетерпеливым жестом посадил учеников. Сегодня на нем были застиранные вельветовые брюки и белая с черными полосками рубашка. Открытый ворот.

Он остановился возле окна, посмотрел на улицу и, не оборачиваясь, неожиданно громко сказал: «Ветер».

Ученики переглянулись, а он повернулся и стал спрашивать:

— Вы знаете, сколько написано о ветре? И о солнце, о тучах, о березе, о дубе, о море? Зачем? Зачем человеку писать о природе? За­чем останавливать беспрестанно меняющееся? Все равно на бумаге

не будет так же прекрасно, как в жизни. Тем более не отразишь че­ловека? Или отразишь? — он снова смотрел в окно, — Толстой, До­стоевский, Бунин, Чехов — отразили, показали человека? Он ли там — в их рукописях, в их поисках истины, или их выдумка? А что, если все мы ошибаемся? Существует же самообман? Тогда стоит ли вам изучать литературу?

Ученики оцепенели некоторые опустили головы, словно стыдясь откровенности учителя, другие все больше поддавались гипнотичес­кой силе слов, вызывающих в душе смятение.

Сергей Юрьевич спра­шивал долго, и мое сознание наполнилось вопросами, они застигали врасплох, на них невозможно было ответить сразу.

Я очнулся, когда Вековой подошел к столу и открыл журнал.

Борисов, — ученик поднялся, и Сергей Юрьевич спросил:

Как зовут?

— Вас? — не понял ошеломленный Борисов.

— Меня — Сергеем Юрьевичем, а тебя?

— Сергеем.

— Тезки, значит. Садись. И отвечать будете сидя. Странно, и у вас в журнале не проставлены имена, — как будто между прочим бросил Сергей Юрьевич и продолжал знакомство с классом, успевая вписывать имена и говорить.

— Заранее предупрежу вас — у меня плохая память на имена, а фамилии я тем более не запоминаю. Фамилии — это для государства. Помните — Платон, Аристотель, Диоген? Прекрасно, без всяких за­корючек… Вы задумывались? А теперь мы будем искать выход сооб­ща, насколько, конечно, это возможно… Я о вере: тысячи, нет, мил­лионы людей верили в бессмертие. Вы знаете об этом? Почему им хотелось сохранить свою плоть, свою душу, имя свое?.. Бессмертен ли наш язык? Придет, быть может, время и расплавит книги, цивилиза­ции? Или человек победит, достигнет большей власти, ему будет боль­ше доверено? Природой? Вселенной? Разумом?.. Да, класс у вас не­большой, тем, впрочем, и лучше. Вы, наверное, удивляетесь мне? — он поднял голову и обвел взглядом лица. — Поверьте, я не для эффек­та, вы самые старшие в школе, с вами можно говорить, нужно гово­рить обо всем. Мне же дано право учить вас, а через раскованную речь, через то, что меня тревожит и восхищает, я хочу подойти к самому главному… Поскольку у нас урок русской литературы, то самое главное на данный момент — художественное произведение.

Он закончил перекличку — для меня, захлопнул журнал и встал.

— А что такое художественное? Вы знаете? Вот ты, Андрей, — показал он рукой на одного из лучших учеников школы, — знаешь? Сиди, сиди.

— Художественное, — замялся Андрей, — значит… воображаемое… Нет, правдиво отражающее действительность!

— Почему правдиво? Разве не бывает не правдиво, а художественно?

— Наверное, бывает.

— Например?

— Например… Демона на свете нет, а у Лермонтова есть, — на­шелся Андрей.

— Да, конечно, хотя смотря что понимать под словом правдиво. Может быть, правдивость художественного в способности автора не­заметно овладеть нашими чувствами, эмоциями, разумом? Или в бес­корыстном желании, в потребности художника видеть мир своим су­ществом — неповторимым и уникальным; каждый оценивает мир по-своему, а почему мы взгляд одного человека на ту или иную вещь называем правдивым, а взгляд другого — ложным, когда от разно­сти взглядов — поиск, движение? Не убивать же человека, если он видит то, чего другим не дано увидеть? Или убить? От зависти? Со­храняя безопасность?.. Один мой товарищ говорил, что художествен­ное — попытка объяснить свой ум, понять его и самого себя, что про­изведение — это одно из дерзновений на преодоление времени и смерти, что художественное — это то, к чему через человека стремится природа, потому что сама она не художественна. Я думаю иначе, но сейчас не будем говорить об этом. Задумывайтесь над различными, даже хорошо вам известными и понятными словами, и вы поймете, что каждое слово бездна, неоднозначно, и порой ни за что не постигнешь его сути, а постигать-то нужно… — улыбнулся он.

Я не задаюсь целью описать весь урок. Кое-что из сказанного им я успевал автоматически заносить в блокнот, и у меня сохранились эти записи. Перечитывая их, я подумал, что в тот первый урок он ничего такого необычного не сказал, хотя говорил много, делая, ка­залось, лишние отступления. Но в бесконечных вопросах, которые он задавал, звучало одержимое стремление знать что-то, обладать чем-то, и создавалось впечатление, что на многие вопросы ответить мог бы он один.

Каждый урок он начинал по-новому, я часто присут­ствовал у него в классе и со временем понял, что основной его прием — не использовать никаких педагогических приемов.

Произведения он помнил отлично, и когда цитировал — навевал атмосферу дале­кую, но переживаемую всем существом вашим. Что и говорить, вла­дел он аудиторией легко и уверенно.

А в тот день я был раздражен.

Я не понимал, зачем это желание ошеломить подростков вечными вопросами? Я испытал болезненное смятение, которое вызвало острое желание противоборствовать натиску молодого учителя.

Тот урок был необычен еще и тем, что Вековой не называл дат рождения и смерти авторов, а, описывая историческую ситуацию или пересказы­вая сюжет произведения, говорил в настоящем времени, что особенно поражало, и, наверное, от этого, прошедшие или вымышленные собы­тия представлялись сегодняшними, воскрешаемыми сопереживанием. Никто не заметил, как прошло время.

Прозвенел звонок, и я поймал себя на мысли, что сожалею о скором возвращении к надоевшей дей­ствительности. Сергей Юрьевич, не давая домашнего задания, вышел из класса.

Ребята, словно по команде, повернулись ко мне…

Я не проверял планы уроков, предоставив заниматься этим делом неугомонной Савиной, но нужен был предлог, чтобы высказать свое мнение, и в учительской я попросил у Векового план.

В плане стоял Маяковский. О Маяковском он говорил, но больше о революции, о разных идейных течениях, о футуристах, прочел несколько стихотво­рений.

Я осторожно спросил:

Вы думаете, на уроках целесообразно затрагивать проблему смерти? Сознание ребят не окрепло, а эта проблема требует большо­го нервного напряжения.

Вы сказали «проблема», а разве есть такая? Есть тема, которая, так или иначе, входит в программу. Например: тема смерти в творче­стве Лермонтова, Блока, да и того же Маяковского, возьмите его смерть. Так что все по уставу. Говорить о любви и храбрости, делая вид, что нет никакой смерти? Смерть — итог жизни человеческой, важно задумываться о ней с детства. Потом будет поздно…

— Что поздно? — перебил я.

Поздно приобретать нравственность! — недовольно, но сдер­жанно бросил он и попросил разрешения идти.

Я отпустил его.

«Приобретать нравственность, думая о смерти, или выработав от­ношение к смерти? Так он хотел сказать?» — размышлял я некоторое время после его ухода.

Я понимал, что он попросту отмахнулся от меня, не захотел гово­рить откровенно. Предупредили меня в гороно — на старом месте Вековой не ужился с директором.

Были у него, значит, основания опасаться прямых разговоров и со мной.

2. На «ты»

Поселился Сергей Юрьевич в четырехквартирном доме. До школы метров двести. Из окон виден залив.

Большая кухня с печкой, зани­мающей весь угол возле окна, и маленькая комната с письменным столом, старым комодом да парой стульев — вот и все, что у него было. Спал Сергей Юрьевич на раскладушке, каждое утро складывал постельное белье в комод, собирал раскладушку и прятал за занавес­ку (что-то наподобие ширмы). Книг у него, можно сказать, совсем не было, если не считать два тома Лермонтова да несколько известных романов.

Любил он порыться в старых журналах, которые мне достались от прежнего директора. Своих книг у меня мало, в основном по исто­рии, я ему как-то предложил одну, он прочел, возвратил и сказал, что не понравилась, но взял другую, тоже по истории.

Читал без разбора, все подряд, говорил, что привык к книгам с детства, но так и не сумел выработать систему в чтении. Я потом понял, что системы в чтении у него и быть не могло, он досконально знал всю русскую литературу, помнил те имена писателей и их произведения, которые и при жизни ничего не значили, а для нас теперь и вовсе пустой звук.

Он мог беседовать о литературе часами, вдохновенно, радостно, за­бывая обо всем другом.

Хотя и читал многих современных писателей, редко одобрял прочитанное, а явную халтуру высмеивал до того зло, что, слушая его критику, я вздрагивал от хлестких определений — саркастичный, дьявольский тон.

Он считал, что человека воспитыва­ет слово, говорил:

«Человеку необходимо дать вовремя нужную кни­гу, а вот нет нужной, есть только та, в которой пошлая ложь да казенщина. Литература девятнадцатого века не поможет современ­ному человеку полноценно осознать себя в мире, потому что она лишь начало великого поиска Истины. Нужна новая литература — созидательная», а, как утверждал он, есть лишь десяток вполне осоз­нанно созданных произведений.

Я давно мечтал пообщаться с человеком, по-настоящему знающим литературу. Историку литературное образование необходимо. Жен­щины в литературоведении мало смыслят; если они и знают множе­ство произведений, течений и направлений, то крайне редко подни­маются выше красивого пересказа подлинника и материала, изложен­ного в учебниках, выглядят в такие моменты неуверенно: охают, аха­ют, запинаются и путаются иногда до такой степени, что долгое вре­мя не могут выйти замуж. Классический пример — второй препода­ватель русского языка и литературы в младших классах. Нет смысла называть ее имени, так как эта женщина хоть и примыкала к союзу Савиной, но не имела ни желания, ни возможности возражать или противоречить методам своего коллеги, — она просто-напросто зна­ла наизусть все учебники — и то, если они лежали перед ней откры­тыми. Жила она безалаберно и нерасчетливо, ее много раз жестоко обманывали мужчины — единственная тема, которую она обсуждала на валентиномарковских сходках. В дальнейшем о ней — молчание.

Поначалу отношение с Сергеем Юрьевичем у меня не ладились.

Но после педсовета мы поняли, что нужны друг другу; может быть, нас сблизило тогда одиночество, а может, общие враги…

Так полу­чилось, что почти все наши педагоги бойкотировали Векового, а я похвалил его.

К педсовету все побывали на его уроках и затаились, а наша за­вуч Валентина Марковна Савина прибежала ко мне в кабинет на большой перемене, тотчас после своего наикомпетентнейшего визи­та. Я что-то писал, извинился и предложил ей сесть, а когда кончил с бумагами, посмотрел на нее и навсегда запомнил картину истинно­го возмущения.

Тяжело дыша, уставившись на меня светло-голубыми навыкате глазами, Валентина Марковна, с трудом сдерживая гнев­ное волнение, сурово заговорила:

— Вы хорошо знаете, Аркадий Александрович, я работаю в школе двадцать пять лет и давно уже вправе определять, где закладывается необходимая основа нравственного воспитания человека. Она закла­дывается здесь, в школе! И именно старые, верные, опытные кадры ответственны чутко и бдительно относиться ко всем авантюрным новаторствам и экспериментам. Иначе недалеко и до полнейшего рас­тления молодого поколения. Да, да! Вы бы слышали, что он сейчас говорил детям о Наталье Ростовой! — Валентина Марковна строго ухмыльнулась. — Что? Да у нее, по его мнению, сексуальное влечение к князю Курагину, и поэтому она хотела уехать с ним от Болконско­го! Кстати, услышал из класса смешок и заявил, мол, зря смеетесь, в школах давно пора вводить половое воспитание. Так и выразился Мол, на уроках биологии в первую очередь.

— Мне кажется, он прав насчет полового…

— Кому? Им?! Да о чем вы говорите, Аркадий Александрович! Что этот юноша может понимать в половом вопросе?! Он извратит детей! Извратит и уедет, а нам потом — расхлебывай! Мы не пойдем наповоду у Запада! А что за манера рассказывать в вопросительной форме? Одни вопросы! У детей создается впечатление, что учитель ничего не знает, а кто как не учитель им может объяснить, доказать, направить!

— Не знаю, Валентина Марковна, что это за метод, но мне кажет­ся, он продуктивен.

— В каком это смысле?

— Вот вы теперь сами задумались, почему же Наталья Ростова пыталась уйти к Курагину.

— Для меня это всегда было решено и ясно! Она просто начита­лась романов!

— Я так не думаю.

Эту фразу я, вероятно, произнес насмешливо, и Валентина Мар­ковна, холодно взглянув на меня, стремительно встала.

— Я поговорю с ним о ваших замечаниях, — утешал я ее, сглаживая насмешку. — Мы не должны резко критиковать молодых специалистов — недолго остаться вообще без преподавателей. Понимаете? Вы ведь знаете, что у Векового были какие-то неприятности в школе, где он прежде работал. Там он пробыл два года, а у нас, может быть, и того меньше.

Мои рассуждения возвратили Валентину Марковну в ее обычное состояние надменной суровости; она решила, что я защищаю Веково­го из соображений административного порядка, и на какое-то время ее негодующее волнение улеглось.

Конечно, так оно отчасти и было, я имел основания опасаться, что Вековой может погорячиться, плю­нуть и уехать, и попробуйте тогда добиться хоть какой-то успевае­мости, если, как, например, в прошлом году, на всю школу один ма­тематик, а химика полгода вообще не было. Но не только поэтому я решил похвалить Сергея Юрьевича. Уже тогда я понимал, что пред­стоит борьба, что за этого человека стоять буду горой и не отдам его на мелочные терзания нашим классным дамам. Понимал, но пока не признавался себе в этом.

Общественное мнение о Вековом сформировалось в кратчайшие сроки.

Основная группа, куда входили Виктория и Ксения Львовны, Анна Самуиловна Буряк и еще одна пятидесятидвухлетняя математичка — безопасное, но ехиднейшее существо — и патронесса Сави­на, была настроена агрессивно.

На педсовете меня молча и холодно выслушали, никто из савинцев не пожелал выступать. Слово взял нейтральный Степан Алексеевич Буряк:

— Неожиданно, неожиданно, Сергей Юрьевич! Я бы сказал, ошеломляюще действует на серое вещество, да и на нервную систему ваша эрудиция. А психологический эффект! Современно, вполне современно. Однако жаль, что вы растрачиваете свои способности на таких олухов, — и он засмеялся, оглянувшись на свою жену.

Анна Самуиловна зло хмыкнула — в последние слова физик вло­жил особый, только им двоим понятный утонченный семейный смысл.

Больше никто не выступал, но Вековой прекрасно, разглядел истин­ные чувства по презрительным ухмылкам савинцев, снисходительно провнимавших моим одобрительным пожеланиям.

Из школы мы шли вдвоем.

Дул холодный ветер. Листьев на дере­вьях почти не было.

— Вы специально хвалили меня перед ними, — ответил Сергей Юрьевич на мой вопрос, какого он мнения о коллективе. — Думаете, что я сбегу? Я отбегался. Вы знаете, после школы я поступил в ин­ститут физкультуры, год проучился, ушел, потом армия, потом уни­верситет, где была относительная свобода, где я и нашел то, что искал — себя. Мне не университетское образование помогло, мне помогли книги, чужие мысли… А год назад умерла моя мама, вот… Прислали меня к вам, дав, по-видимому, время для реабилитации, исправительный срок, мягко говоря. Так что бежать мне пока неку­да, и вы можете крыть меня, как думаете. Я не подарочек, впрочем, вы, мне кажется, это понимаете.

Я промолчал. Мы подошли к его дому.

— Зайдемте? — предложил он.

Я согласился.

Дома он подогрел чай, и мы стали пить его из эма­лированных кружек вприкуску с сахаром.

— Мне здесь очень нравится. Особенно этот ветер. Жить хочется долго-долго, когда он в лицо… С той школой я расстался не из-за конфликта, хотя положение мое было там из ряда вон. Я бы продержал­ся, если бы… не психбольница. Глупая история. Я вам когда-нибудь об этом расскажу. И вот еще что… в вас есть желание строить.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 306
печатная A5
от 525