электронная
400
печатная A5
499
18+
Дураки и прочие Легенды

Бесплатный фрагмент - Дураки и прочие Легенды

Объем:
164 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0055-1939-9
электронная
от 400
печатная A5
от 499

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Маленькая сага

1

В семье ее называли Бабуня. Она всегда была худенькой, с мягким изрезанным морщинами лицом и с легкой улыбкой у рта.

Родом она была с Дона. Там же в начале прошлого века вышла замуж за лихого казака Саенко, тот отличался орлиным профилем и буйным нравом. Она же всегда была веселушка, любительница поплясать и попеть. А муж ревновал и дрался. Сначала метелил тех, кто посмел глянуть на его жену, потом с той же жестокость бил Бабуню. Отбил все что можно и нельзя, поэтому у них не было детей.

Когда на Дон пришли большевики, Саенко перебрались в Полтаву. Поставили хату-мазанку на берегу речки Тарапунька. Саенко плотничал, в этом деле не было ему равных мастеров, а она пошла работать прислугой в состоятельную еврейскую семью Карпманов.

— Кать, ты капусту накрыла?

— Накрыла, хозяйка, накрыла.

— Чем?

— Беркиными штанами.

— Так они ж сраные!

— Так я вывернула.

— Так, так, дочка, я люблю чистота.

Однажды в хату Саенко постучалась цыганка с младенцем на руках. Бабуня напоила и накормила ее, а та, когда хозяйка отвлеклась, вдруг исчезла, оставив младенчика на хозяйской кровати. Так у Саенко появилась дочка Евдокия или просто Дуся — моя бабушка.

Говорят, что в то же время в Тарапуньке нашли еще одного младенца — мальчика. Легенда гласит, что нагуляла цыганка близнецов от хохла. Барон приказал, чтоб избавилась от чужой для вечных бродяг крови. Мальчика она утопила, а девочку не смогла и оставила в бездетной семье Саенко.

Другая не менее душещипательная версия предполагает, что дочь Цили Карпман Софа, жившие на той же Исторической улице, что и Саенко, принесла в подоле плод юношеской любви. Циля, намереваясь выгодно выдать свою дочь замуж, а с приплодом это предприятие становилось невыполнимым, и она отдала девочку Саенкам, а Софу отправила к родственникам в Киев. Поговаривают, что старая Циля частенько называла подрастающую Евдокию Саенко дочкой и всегда дарила гостинцы, а порой и подкидывала Бабуне деньжат. Хотя, эта версия мне кажется маловероятной. Какая еврейская семья отдаст дитя, хоть и незаконнорождённое, в чужой дом.

Одним словом, кто был кровными родителями моей бабушки неизвестно, вырастили ее Бабуня и ее буйный муж Саенко.

Драться Саенко не переставал никогда и однажды в пьяной потасовке убил человека. Его посадили, а когда он вышел, то стал просто лютым. Засела в его сердце ненависть к суду в частности и Советской власти вообще. По этой злобе однажды он сжёг в печке свой и бабунин паспорта.

Бабуня все так же работала в услужении у Карпманов, а Саенко брал частные заказы по столярному и плотницкому ремеслу. Кормил и огород, плавно сбегавший от хаты к Тарапуньке.

Дуся выросла и превратилась в красавицу-дивчину с яркими огромными глазами и ослепительной улыбкой. Такую ее и сосватал моряк черноморского флота Василий Сидоров. Сосватал и увез в Петропавловск Камчатский, куда получил служебное назначение. Через три года началась война.

Дед Саенко просто ушел из дома и пропал навсегда. Бабуня осталась одна. В Петропавловске Камчатском в семье Сидоровых уже подрастала дочь Рая, названная так в честь сестры Василия Сидорова. Ей было суждено стать моей мамой.

Всю оккупацию Полтавы Бабуня прожила на своей Исторической улице, в той же мазанке. Она видела, как гитлеровцы забирали соседей за помощь партизанам, и даже знала, кто на них доносил. Все на Исторической знали доносчика. Видела, как старуху Цилю Карпман выволокли из дома и увезли на окраину Полтавы, где, как в киевском Бабьем яру, фашисты расстреливали евреев. Плакала и боялась вместе со всеми. Голодала и выживала, как могла.

— Бабка, яйки, млеко, давай!

Дала, что было в хате, с присказкой в спину: «Щоб тебе розірвало!»

Фриц съел и заметил: «Вишь, бабка, не разирвалё!»

Не спала несколько ночей, опасаясь, что фашист вернется и спалит хату. Не вернулся. Вернулась Красная армия.


2


В Петропавловске родился и брат мамы дядя Валера.

Что произошло между Василием и Евдокией Сидоровыми я не знаю. Только в сорок пятом, бабушка с двумя детьми отправилась в обратный путь в Полтаву. Добирались месяц. Не голодали, потому что в дорогу Василий дал отставной жене с детьми бочонок красной икры, ее и продавали на остановках, чтобы купить хлеб, молоко и другую снедь.

Полтава стояла разрушенная. Нетронутой осталась хата на Исторической. Стали жить вчетвером. Работала только Евдокия, у Бабуни не было паспорта, и она занималась огородом и воспитанием Раи и Валеры.

Однажды ночью лихие люди на глазах семьи Саенко разобрали на дрова их сарай. Женщины сидели и боялись выйти воспротивиться мародёрству. Разбирали сарай соседи с улицы Исторической.

В это же время бабушка родила еще одного сына — дядю Толю.

Времена были тяжелые, голодные. Спасал огород, и все что попадало под бабунину руку.

— Мама, пока тебя не было дома, Бабуня из собачки суп сварила…

А потом отменили хлебные карточки. Тогда бабушка принесла домой несколько буханок и долго плакала, пока ее дети вволю наедались хлебом.

Ребятам в школу давали хлеб с повидлом, сваренным без сахара. Ели в сторонке, чтобы не засмеивали одноклассники, у которых бутерброды были с маслом или салом.

— Валерка, коли на тебе училка лається, ти з нею не сперечайся. Вчителі мати щотижня в школу викликають

— Бабуня, так она ко мне привязывается.

— Не сперечайся, я кажу. Ти краще їй під партою фіги показуй і мовчи.

Рая превратилась в нескладного подростка. Была стеснительна до патологии… из-за бедности. Платок в латках, как и бабунино пальтецо, купленное еще до войны. Да и ребятня известная своей жестокостью часто задирала и высмеивала ее ветхое одеяние, чем еще больше загоняли подростка в страдания.

Однажды, когда она бежала вниз по школьной лестнице, какой-то парень дернул ее за косу. Она упала и сломала позвоночник.

Когда бабушка везла дочь к Крым на лечение, та закрывала лицо, стараясь вжаться в инвалидную коляску, чтобы никто не видел ее немощь. Снова было очень стыдно, до слез.

Время шло. Рая из гадкого утенка превратилась в красивую статную девушку. Брат Валера поступил с полтавское военное училище. Анатолий учился в школе. Бабушка работала в военкомате. Бабуня, как обычно — на хозяйстве. Жили все там же в мазанке на берегу Тарапуньки.

Однажды на танцы заглянули матросы Тихоокеанского флота, в Полтаве у них проходили сборы перед Всесоюзными соревнованиями по легкой атлетике. Вот там, один моряк и увидел огромные глаза Раисы, устремленные на бравых матросов. Так отец познакомился с мамой.

Служить ему оставалось недолго и из Владивостока он заехал в Полтаву — жениться. После свадьбы уже с молодой женой они вернулись на родину отца в Тюмень.

Жили все вместе в комнате в коммунальной квартире в Андреевском доме, что располагался, как раз напротив тюменского вокзала. Папина мама — моя вторая бабушка Вера, его сестра Люба и теперь еще отец с мамой. Младший брат отца Игорь уже учился в институте в Томске.

Бабушка Вера учила невестку ходить в валенках, с непривычки она запиналась и падала. Отцова сестра — тетя Люба знакомила хохлушку с другими премудростями выживания в Сибири — как ездить на крыше вагона в лес за грибами, да и вообще, как и что собирать в тайге. Опять же научила печь шанежки.

Отец решил поступать в омский медицинский институт, а я уже не на шутку собрался появиться на свет Божий. Было решено, что этот свет я должен увидеть в Полтаве. Поэтому из роддома меня принесли в мазанку на улице Исторической. Имя дали в честь папиного брата.

Отец уже учился, и мама через некоторое время после моего рождения уехала к нему.

— Нехай дитина поки тут поживе, а то у вас в Сибіру дуже холодно.

Спать я не давал никому. Это ночью. А днем, обложенный подушками, я смотрел на суету Бабуни и мне там было хорошо. Было здорово топтаться по глине, когда надо было ее подготовить для обмазки стен. Было интересно вместе с Бабуней прятаться от грозы под кроватью. Тиранить своей любовью кошку и гладить собаку, обитавших во дворе. Есть абрикосы и груши со сливами, которые в изобилии лежали под деревьями в саду. Бабуня позволяла мне все, твердо веря, что для «дитины всяка порошинка — вітамінка».

Однажды я сильно простудился и у бабушки был шок. Как же так — не уберегла дитину! Бабуня ходила за стадом и набирала коровий навоз, чтобы им обкладывать меня и таким народным средством сбить температуру и вытянуть всю хворь. Сбили и вытянули.

Бабушке в ту пору миновало тридцать восемь лет, поэтому для окружающих незнакомцев, я был ее сыном. Опять же рядом со своими дядьями я быстро привык называть ее мамой.


3


Когда мне исполнилось год и десять месяцев, бабушка повезла меня к родителям. Они уже сняли угол в частном доме на Северных улицах, отец учился и работал сторожем, а мама устроилась на завод.

Мне все было интересно, и поезд, и картинки за его окном и прогулки по перрону на остановках. Интересно до той поры, пока на омском перроне меня не передали на руки неизвестным людям, а мама уже смотрела на меня из окна поезда. Ревели все кроме отца, на чьих руках бесновался я. Бабушка рвала сердце от расставания со мной, мама от того, что сын не признает родную мать, я от того, что уезжает человек, которого я считал самым родным в моей еще маленькой, но уже по-детски осознанной жизни.

Когда после вокзала меня принесли домой, я забрался под кровать и наотрез отказался вылезать. Мама плакала, а отец сгонял в Детский мир и купил машинку скорой помощи. А какую еще машинку мог купить студент мединститута?

Машинка была белая с ярким красным крестом, она жужжала и стремительно неслась даже по половикам. Отец улегся на пол и стал запускать ее в мою сторону. Эта скорая помощь и спасла меня из добровольного подкроватного заточения и вернула сына родителям. Маму я еще какое-то время называл тетей, а отца, из-за машинки, наверное, почти сразу стал называть папой.

Как я узнал позже, врачи не давали никаких гарантий, что мама сможет родить ребенка. Ломанный позвоночник, большая нагрузка, и как результат — паралич. Но родители рискнули, и я появился. Но мамина болезнь не собиралась отступать.

— Тітонька, яка доля у моєї доні буде?

— Трудная судьба у нее будет. Много болеть будет. Если две страшных операции переживет, то потом долго будет жить.

На месте перелома у мамы развился костный туберкулез и была показана операция. Отец успел напугать омских врачей своей решимостью рассчитаться с хирургами, если они неудачно проведут операцию. Тогда маму отправили в Ульяновск, где и сделали все что нужно. Она еще несколько лет ходила в корсете, а спина болела всю ее жизнь.

Как и предсказала цыганка мама часто попадала в больницы. Пришлось ей пережить еще одну сложную операцию — резекцию желудка, видно сказались последствия голодного детства.


4


Бабушка Дуся, несмотря на тяжелую судьбу, всегда жила вкусно, с удовольствием. Она изумительно готовила, вкусно ела, очень искренне радовалась любым, даже малозначительным счастливым моментам. Лихо играла в домино и красиво танцевала вальс. Она всегда была какой-то очень уютной, и любая невзгода с ней становилась пустяшной. Но бывала и строгой, правда это состояние у нее длилось недолго.

Ее нерастраченная из-за постоянной борьбы за выживание любовь, в полной мере досталась нам — ее внукам. И мы купались в ее любви, все пятеро ее внуков — я, Игорь Сидоров, Олег и Алеша Бондаренко и Саша Сидоров. Больше всего ее чувств достались мне, как первому внуку и Саше, как последнему. Быть может потому, что именно мы дольше остальных братьев подолгу жили у бабушки в Полтаве.

Бабушка уже была на пенсии, когда вышла замуж за Валентина Матеуса. Есть легенда, что с его матерью дружила наша Бабуня. У Валентина была семья и в ней выросла дочь, но потом он развелся с первой супругой. И его мать, уходя на тот свет, просила Бабуню выдать за Валька бабушку Дусю. Вот и выдала.

После свадьбы они с Бабуней покинули свою мазанку на Исторической улице и переехали к деду в самый центр Полтавы на улицу Котляревского, что в пяти минутах от центрального Корпуского парка со Стелой в честь полтавской битвы со шведами. Я до сих пор люблю Полтаву моего детства всю в огромных дубах и каштанах, с чистыми улочками и прозрачной всю в кувшинках речкой Ворскла.

— Бабуль, а что ты так ругаешься с продавцами на рынке?

— Та хіба ж я з ними лаюся. Я з ним сперечаюся. Він просить одну ціну, а я прошу менше. Без цього немає ринку в Україні, а так всі задоволені — продавець, що продав, я що купила дешевше. Та й нудно їм, якщо ти без торгу купуєш. Це ж, як гра така і всім цікаво.

Каждое утро к дому приходила молочница с тележкой и, заглядывая в подъезд, громко кричала: «Млако, млакооо…» Очень мне нравилось выскакивать из квартиры и покупать у нее «молоко і сир зі сметаною», и чтобы еще услышать: «Бери дитинко, щоб ти був завжди здоровий».

Дед Валя был человек сложного характера. Сидел в нем какой-то застарелый комплекс неполноценности. Во всем у него были виноваты жиды и москали. Даже в его артрите-радикулите.

Бабуня жила долго. Оптимистка по своей натуре, она не принимала близко к сердцу всякие жизненные невзгоды. В свои девяносто лет могла выпить водочки и запить ее пивком. Читала газеты без очков. Правда с нагрянувшем на девятом десятке лет маразмом стала путешествовать по городу и бабушке зачастую приходилось с милицией разыскивать ее по всей Полтаве. А она объясняла, что ездила к своей подружке. Какой подружке? Когда все они уже давно покоились на полтавских кладбищах. Но Бабуня знала к какой.

Каждый день Бабуня усаживалась у окна (квартира была на первом этаже), здоровалась с проходящими мимо соседями и комментировала происходящее на улице.

«Гелю, що ти купила? Та хіба ж це цибуля? Зайди я тобі хорошого лука дам, Дуся недавно купувала. Не зайдешь? Ну ладно. Бачили очі, що купували, їжте хоч повилазьте…»

Она всегда имела свое мнение причем по всем вопросам от всесоюзных новостей до внешней политики. Мы смеялись над ее пассажами. А она неизменно и всегда беззлобно замечала: «Почекайте, почекайте, будете ви старими, я на вас тоді подивлюся».

Именно она научила мою маму шить, вышивать и вязать крючком и на спицах, а ее братьев чинить обувь, мастерить и ремонтировать всякие хозяйственные прилады.

Скорее всего, благодаря ее оптимизму вся семья и выживала даже в самых безнадежных ситуациях. Своим жизнелюбием она заразила и бабушку Дусю.

Бубушка Дуся умерла от инфаркта в семьдесят. Дед пережил ее лет на семь, но он и был ее моложе на столько же.


5


Дядя Валера — стройный блондин с обаятельной улыбкой, стал офицером десантником и служил в литовском Пренае. В их семье с тетей Гретой появились два сына. Старшего он назвал Игорем, в честь того, кто больше года не давал ему спокойно спать. Младшего Сашей.

Дядя Валера всегда был максималистом и не молчал, когда видел несправедливость. Семейная легенда гласит, что однажды он все же съездил к своему отцу Василию Сидорову. Не смог он простить его за то, что оставил бабушку с двумя детьми. И вроде даже при встрече влепил ему пощечину.

Досталось ему повоевать в Афганистане. Вернулся с контузией и ранениями, от которых потом с годами стало разрушаться его здоровье. Сыновья его тоже стали офицерами ВДВ. Саше даже был в командировке в составе российского контингента K-For в Косово. Сейчас оба военные пенсионеры.

У дяди Толи, красавца мужчины с яркими бабушкиными глазами и гренадерским телосложением, тоже двое сыновей. Он был каким-то очень редким мастером-сварщиком. Жизнь его семьи с тетей Зоей прошла в Белгороде, ближе всех к Полтаве и бабушке. Старший сын Олег служил в МЧС, но довольно молодым умер от инсульта. Младший Алексей, слава Богу, жив и здоров.


6


Мама пережила обоих своих братьев. Права оказалась цыганка, когда говорила, что много придется ей страдать, и если перенесет невзгоды, то потом будет жить долго.

Хотя «долго» для мамы, для меня все равно — мало. Мне больше нравится — прожила сколько сама хотела и смогла. Внучек увидела, а вот правнуков не довелось.

В последний год сильно мама мучилась и не столько от застарелых возрастных болезней, сколько от ограничений из-за пандемии. И очень боялась подхватить эту новую болезнь и попасть в больницу. Инсульт случился раньше.

Вот такая маленькая сага. Не для себя написал и не для моих братьев. Мы любили и любим всех персонажей этого повествования с Исторической улицы в Полтаве.

Скорее это уже для наших детей. Чтобы помнили. Помнили оптимизм Бабуни, любовь бабушек и то, что с детьми и внуками продолжается жизнь наших предков.

Потому что помнить зло — это дорога в ад. Помнить любовь — путь в бессмертие для тех, кто любил и кого любили и любят.

Прощенное воскресенье

Светка делала вид, что разговаривает с кошкой на кухне. Но я знаю, что это для шифровки — у нее там есть более важная миссия.

Мне делать нечего. Вернее, мне предстоит маяться минут тридцать, поэтому я делаю вид, что читаю, курю и смотрю телевизор. На самом деле разглядываю, сформированную у себя дома родину.

Территорию этой родины, в границах обеденного стола, уже заселили разные народы. Хлеб нынче не обладает стойкой хрустящей корочкой, однако наполняет пространство запахами специй, запыжованных в тесто пекарем-умельцем. Он, традиционно занимает свое важное место, и ни у кого этим, не вызывает лишних вопросов. Имеет право!

Одесную на блюдечке лежат тонкие пластики семги, уже достаточно вспотевшие нежным жирком. Ошую — в специальной тарелке расчлененка олюторской селедки, тщательно замаскированная лучком. Тут же угадывается дыхание ноздреватого сыра, его только нарезали, и он еще даже не успел вспотеть.

Далее с независимостью Гарибальди на разделочной доске возвышался шмат сала. Его не нужно нарезать заранее. Сало должно лежать шматом и отрезаться только перед самым, так сказать, поцелуем.

В дальнем углу уже теснятся бутылки: клюковка, кедровка, прозрачный, а не мутный, самогон. К такому столу, надо вам заметить, никак не подойдут всякие там винные купажи или иноземные виски-джины-ромы. Напитки должны быть крепкие, забористые, чтобы крякнуть хотелось.

Пить их надо исключительно из лафитничков. Только у лафитника наша душа. Тут тебе и стройность линий, многогранность формы и изящество ножки с крепким основанием. Он тебе и в руку ляжет, и меж пальцев покрутится, а при чокании исполнит тонкую мелодию медного поддужного колокольчика. Нет, государи мои, только лафитничек приятен русской душе.

В этот момент появляется вареная картошка, с белых боков которой, увлекая с собой штрих пунктир порубленного укропа, легкой обидой стекает масло.

И вот, когда томление праздничного духа уже почти достигло точки невозврата, но еще не перевалило через нее в голодный обморок, появляются они!

Блины!!!

Именно в этот момент, а вернее сказать, параллельно с блинами на стол ставится заиндевевшая бутылка водки. Степень ее охлаждения должна быть максимальной, чтобы пальцы примерзали к стеклу, а влага не текла, а сползала из горлышка, обдавая бока рюмки студеным дыханием.

Теперь уже ждать нельзя. Надо действовать точно и быстро.

Хватаем верхний самый горячий блин, он последним обнимался с раскаленной сковородкой. Обжигаясь, делаем ему три загиба. В другой руке лафитник. Все водка уже внутри. Подпираем ее блином, сначала окунув его в растопленное масло с притомленным яйцом. Первый блин идет в три укуса, потому что впереди деликатес — пальцы в масле, которые надо очень тщательно облизывать, смакуя каждый.

За первым идет второй блин. В него заворачиваем сыр. От такого горячего интима сырок плавится, растворяясь в горячих блинных объятиях. И этот блин идет под водку.

Останавливаться некогда. Наливаем третью и уж тут на авансцену с третьим блинком выходит нежная, как первый невинный поцелуй, семушка.

Все!

Блины можно отставить. Нет, не насовсем. Временно. До десерта. Потому что на линейке боевой готовности уже выстроились: по-деревенски самоуверенная сметана, кокетливо веселое варение из смородины и аристократически бледное повидло из яблок с грушей. Их очередь еще впереди.

Теперь можно унять истерику и откинуться на спинку дивана, чтобы перевести дух и почувствовать блаженство внутри себя.

Далее уже без суеты. Убираем водку, тем более она уже утратила свою морозную привлекательность и истекла быстрыми весенними слезами. Настала очередь кедровочки. Ее надо кушать под картошку с селедкой. Селедочку укладываем на хлеб, умащенный зернистой горчицей, сверьху для хрусткости лучок — его не жалеем.

Теперь очередь первача-вырвиглаз. Для него режем сало. Оно охотно подставляет ножу свои нежные бока. Отхватываем пласт толстый, чтобы во всей мере ощутить его вкус и ароматы чеснока с перцем. Вначале отправляем в рот самогон, за ним стремительно идет сало и, когда они занимают все пространство, только после этого именно отламываем хлеб, сдабриваем его русской горчицей и унимаем произошедший внутри гастрономический разврат.

Отдышавшись, можно переходить к клюковке. Она нежная, она и закуски то не очень требует. Так, чуток одного, малость другого и уж совсем на зубок третьего.

А тебе очень хорошо. И ты уже всех простил.

И тебя все простили. Даже плов, который, благодаря трудам Светки, еще только набирает солидности на кухонной плите.

Магда

— Выбирайте!

Тетка в замусляканном халате широким театральным жестом указала на кудло под обеденным столом. Там вошкались несколько черных комочков непрестанно скуля и наползая друг на друга.

— Этот, — показал я на самый активных шерстяной комок.

Представительница клуба, дебелая дама со съеденной помадой на губах, подняла щенка и констатировала: «Сучка. Кличку надо давать, чтобы начиналась на букву „А“».

— Магдалина, — согласился я.

— На букву «А»! — не унималась дама.

— Магдалина будет, — миролюбиво, но твердо заметил я.

Представительница клуба взяла картонный щенячий паспорт, и вывела в череде родословных хитросплетений месяц назад народившегося американского кокер-спаниеля кличку — «А’Магдалина».

Магда и дрессура, или если хотите, воспитание не пересекались нигде и никак. Она четко знала свою кличку, знала кухню — это то место, где можно попрошайничать и знала команду «гулять». Все остальное ей было неинтересно.

Правда она еще четко чувствовала интонации. Если строго произнести ее имя, она понимала, что накосячила, но не понимала где. За непослушание она получала обидные шлепки сложенной в трубочку газетой, и терзаемая обидой шла на свое место. Однако еще не дойдя до подстилки, напрочь забывала обиду и продолжала косячить дальше.

Ее постоянно выгоняли из кухни, где она сидела немым укором и тиранила всех взглядом никогда некормленого ребенка. Моя мать, знавшая не понаслышке что такое голод, выдержать этих взглядов не могла и кормила ее снова и снова. А Магда ела, нет она просто жрала все что ей давали.

Иногда я изгонял ее из кухни на ее место в коридоре. Дальше начинался балет — раненный Спартак. Собака еле передвигала лапы, часто и шумно сглатывая обиду и оглядываясь — а вдруг передумали. Потом обрушивалась со страшным грохотом на пол, но так чтобы видеть дверь на кухню. Далее она возёкалась, вздыхала и снова ворочалась, иногда изрыгая чуть слышные стоны. Так она переживала вселенскую несправедливость к собственной персоне. Это продолжалось минут пять, после чего она вдруг снова оказывалась посередине кухни. Весь ее вид говорил: «Да я тут вообще не при делах! Я лежала у себя на месте, даже непонятно, кто меня сюда перетащил. Я, вообще уже спала. Это все происки врагов. Хозяин, они хотят нас поссорить!».

Спать она хотела на кровати рядом со мной. Понятно, что это ей не разрешалось, потому что на улице это был мощный пылесос, который умудрялся собрать на свою длинную шесть всю пыль, почки, веточки и окурки.

В отместку на эти запреты Магда ночью делала лужу посреди коридора.

Компромисс все же был найден. Укладываясь спать, я спускал руку на пол, собака водружала свою шкодную мордочку на мою ладонь и уютно спала, храпя, как испанская портовая прачка… пока я во сне не убирал ладонь. Тогда Магда шла в коридор, делала свое мокрое дело и возвращалась к дивану, храпеть дальше. Потому что это враги хотят поссорить ее с хозяином.

Магдалина не была собакой-дурой. Просто у нее был такой до крайней степени шкодный характер и необузданная энергия. С ней можно было разговаривать, и она слушала тебя очень внимательно и, казалось, все понимала. Когда тебе грустно, она уютно укладывалась на колени и заглядывала в глаза, как бы говоря: «Не переживай, пройдет и это!»

Все команды она конечно же знала, но выполняла их, сохраняя чувство собственного достоинства, и порой очень своеобразно. Например, она могла несколько раз подряд приносить тебе апорт, но потом ей это надоедало, и она устремлялась гонять голубей или промерять глубину какой-нибудь лужи. Если же хозяин отворачивался, то Магда неслась в свое собачье эльдорадо — помойку. Для нее это было, что-то типа Детского мира для ребенка — там ей все было интересно и там находилось все то, без чего она просто не могла жить дальше. Она обязательно находила очередную вонючку и азартно убегала от меня, то есть от того, который собирался отобрать ее сокровище.

Когда я приходил с работы, то здесь начинался «Танец с саблями» Хачатуряна. Ее хвостик-обрубыш колебался с частотой гамма-излучения. Она крутилась волчком, приседала, извиваясь как уж, скулила и писалась на ходу. Радости не было предела. Пожалуй, за более чем пятьдесят лет, никто так не радовался моему появлению, как это искренне делала Магда.

Где-то через год позвонила представительница собаководческого клуба и сообщила, что нам надо быть на выставке собак, чтобы там оценили магдено соответствие породе. Я помыл собаку шампунем, расчесал ее шерсть, а это всегда было очень трудным мероприятием, и мы отправились на выставку.

На тридцатиградусной жаре нас мурыжили часа четыре. Опытные собаководы привезли какие-то коврики и расчески, они постоянно разглаживали шерсть своих питомцев, подстригали непослушные волоски и готовились блеснуть на ринге. Мы с Магдой сидели в кустах и маялись от жары, разглядывая эту ярмарку тщеславия.

Потом мы брели на остановку. Я нес какую-то медальку и картонную грамоту, моя собака плелась за мной. На пути попалась колонка водопровода. Сначала я просто хотел напоить измученную Магду, но та, увидев лужу, так заблистала своими цыганскими глазами, а потом шепотом, но с надеждой сказала: «Гав!» Умела она гавкать шепотом.

Я, махнув рукой и скомандовал: «Давай!»

Когда мы снова, но уже оба забрызганные водой и грязью шли рядом, я сообщил Магдалине, что это была ее первая и последняя выставка. На фиг надо! Магдалина была со мной полностью согласна и снова шепотом сказала: «Гав!»

Еще раз я сказал: «На фиг надо», когда по настоянию клуба мы пытались скрестить Магду. Как оказалось, моя собака не приемлет собачий секс ни в каком виде. Больше мы на такие мероприятия не ходили, тем более, что первая попытка оказалась неудачной — кобель не особенно интересовался сучками и все время норовил овладеть штаниной хозяина.

Самый счастливый день у моей собаки случился, когда нас с работы вывезли смотреть участки под будущие дачи. Это было поле на берегу реки со скошенной травой и редкими старицами посередине. Магда была спущена с поводка. Стояло жаркое лето и первым делом собака легла в воду в одной из стариц. Потом оклемавшись, и вдруг, одурев от счастья, Магдалина включила форсаж и скрылась за горизонтом.

Вернулась она через час. Шерсть, смешанная с навозом, пылью, сеном и грязью превратилась в войлок, из пасти пахло свежими коровьими лепешками, а глаза лучились таким счастьем, что даже посмотреть на нее строгим взглядом было бы простым кощунством.

Магдалине было уже больше трех лет, когда у нее на шерстке появилась какая-то перхоть. Ветеринары посоветовали давать витамины. Однако Магде они не помогли и ей становилось хуже и хуже. Ветврачи не могли поставить диагноз.

Магда уже не так сильно радовалась при моем приходе домой. Скорее она только обозначала эту радость. Теперь она мало ела, лишь понемногу пила воду. Неохотно гуляла, даже помойка перестала вызывать интерес. Все чаще Магдалина просто укладывала свою мордочку на мои колени и так могла лежать долго и тихо. Изредка ее начинали сотрясать слабые судороги.

Мать в это время вышла на пенсию и ей приходилось наблюдать мучения собаки весь день. Помочь мы ничем не могли, как не могли помочь и ветеринары, которые так не определились с диагнозом.

Магдалина обо всем догадывалась. И теперь в трамвае, измученная судорогами она просто лежала на моих коленях с закрытыми глазами.

Ветврач, позвала свою коллегу, так как сама она это делать не могла. Магде поставили укол. Мордочку я держал на ладони, когда космос в ее глазках помутнел и они замерли.

Я шел по морозу и ревел в голос. Тело Магды лежало в сумке. Метров через тридцать от ветлечебницы меня догнал парень в белом халате. Он просил оставить собаку в морге, а я отказывался, намереваясь похоронить.

— Вы поймите, — уговаривал меня парень. — Болезнь не определена, течение было непонятное. Я сделаю вскрытие, чтобы понять и определить отчего все-таки померла ваша собака!

Спасибо, что хоть не сказал — сдохла.

И тут прозвучал главный аргумент: «Я ж тогда смогу других собак спасти, если разберусь с этим случаем».

Аспирант позвонил на следующий день. Он сообщил, что у Магды была чумка, но ее непокорный организм боролся до последнего и поэтому диагноз поставить не смогли и вообще случай ее чумки был довольно редкий.

— Правильно, что усыпили, — сказал в конце разговора врач. — Облегчили ее страдания. Она ведь сильно страдала, все внутри было поражено. Да и жить ей оставалось всего пару дней».

Собак не поминают. Зато хозяева вспоминают их всю свою жизнь.

За что?

За благородство, любовь и преданность, которую собаки нам дарят, притом вне всякой зависимости от любых обстоятельств и особенностей нашего характера.

Иначе, пожалуй, и объяснить не получится, если у вас никогда не было своей собаки.

Она была рождена, чтобы любить

Вот так получилось. Ей было не так важно, любят ли ее, гораздо более значимым в жизни была именно ее любовь.

Судьба у нее была не самой простой. Хотя для России, скорее обычной. Муж, когда узнал, что второй сын родился с небольшой патологией, ушел из семьи, сказав на прощание обидное: «Раз родила урода, сама его и расти!»

Было трудно одной с двумя пацанами. Младшего лет десять пришлось лечить. Но она любила своих мальчиков и из-за этой любви не впадала в отчаяние. Потом дети выросли и разъехались по разным городам.

Были ли у нее другие мужчины? Конечно были. И она их любила, закрывая глаза на их явные недостатки — алкоголизм, грубость, измены, а то и побои. Она их любила такими, какие они есть. Любила искренне, а не любовью мазохистской жертвы.

Любви у нее было много и она делилась ей с любыми живыми существами. В ее сумочке всегда были пакетики с едой для бесприютных кошек и собак. Пока они ели, она ласково разговаривала с ними.

Свою домашнюю кошку она считала третьим ребенком и когда сыновья разлетелись, обрушила на нее всю свою теперь невостребованную любовь. Так хоть и наглела, но хозяйку, наверное, тоже по-своему любила, и часто укладывалась на грудь, обхватив лапками шею.

Любви у нее было много и ее хватало на подружек, чужих детей, соседок и просто всех окружающих.

В ее любви всегда и всем было уютно и тепло. И уже от этого она была по-настоящему счастлива.

Даже политиков и прочих министров, которых принято не любить, она просто жалела, придумывая оправдания их зачастую неадекватным законам и распоряжениям, от которых невыносимо жить простому, как она человеку.

Ее слез никто и никогда не видел. Если плакала, то незаметно, наедине с собой. Даже в киношных душещипательных сценах терпела, чтобы никто не увидел ее слез.

Некоторые считали ее дурой. Однако дурой она не была.

Просто она была создана именно такой. Это была ее миссия, предначертанная свыше — она пришла в этот мир для того чтобы любить.

Вот она и любит. Всех и за всех.

Лида и подтексты

Ее отец Петя был обычным функционером в сельском райкоме. Парень он был деревенский, и после школы поступил в пединститут, тогда профессия учителя была очень престижной и уважаемой на селе. Там же в институте он познакомился с сокурсницей Машей, тоже приехавшей в вуз из деревни.

После института они поженились и уехали в село. Через какое-то время Петю пригласили в райком, там он и остался работать до пенсии. Его жена Маша продолжала работать в школе, параллельно рожая детей. Уродилось их двое — девочка и мальчик. Девочку назвали Лидой, мальчика Сеней. И была у них очаровательная семья.

По мере того, как папа Петя двигался вверх по номенклатурной партийной лестнице, семье становилось жить лучше. Вот уже и Маша перешла на работу в районный отдел образования. Им дали дом. Папа Петя иногда играл на гармошке на смотрах сельской самодеятельности, а мама Маша пела песни. Дети росли в любви и очарованности своими родителями.

Когда пришла пора дочке выбирать профессию, она пошла в музыкальное училище по классу аккордеона. А куда еще? Семья в райцентре считалась культурной и даже музыкальной.

Дочка Лида тоже выросла, как культурная. Она подолгу всматривалась куда-то в даль светлую, и ждала вдохновения. А, быть может, и не вдохновения… Потом брала на колени тяжеленный аккордеон и разучивала гаммы и мелодии.

Первое что в своей жизни поняла Лида — она не хочет жить в селе и вообще не хочет, чтобы ее хоть как-то ассоциировали с деревней. Конечно, ее родители и семья были не последними в райцентре, опять же семья считалась культурной. Но это все было не то!

Потом Лида поняла, что перспектива стать учителем музыки это не есть дело ее жизни, а всего лишь — блажь папеньки и бросила музыкальное училище, поступив на филфак в университет.

Там учились в большинстве своем такие же, как и она — очаровательные люди. Они тоже засматривались в даль светлую, и читали огромное количество книг, положенных по учебной программе. Понятно, что от такого объема информации у некоторых ехала крыша. Вернее будет сказать, что крыша ехала у всех, но ее перемещения были разными по степени сдвига. У кого-то больше, у кого-то меньше. У Лиды она тоже сместилась, но пока в никому неизвестную сторону.

На старших курсах, а жила Лида в университетской общаге, один студент-юрист лишил ее девственности, да и бросил на произвол теперь уже женской судьбы. А ей так хотелось замуж, а этот юрист — первая любовь, сгинул.

Лида сильно переживала и всерьез решала, что лучше сделать: наложить на себя руки или проклясть совратителя. Потом вспомнив, что занятие любовью не такое уж и противное, прокляла будущего юриста и по окончании вуза подалась учительствовать. Однако в школе дети были такими некультурными дебилами, что она разочаровалась в педагогике.

Ее брат Сеня выбрал для себя более практичную, чем музыка-филология профессию — врачевание. Он удачно женился на своей сокурснице — дочке такого же, как и его отец, сельского партийного функционера. У него появились дети. Сеня назвал их почти одинаково: Зиновий и Зинаида. Еще одной его культурно-сельской особенностью было то, что в быту и на работе он употреблял такие слова как: допрежь, поелику, снедать и тому подобные «надысь». Но на врачевании это не сказывалось, а коллегам было все равно.

Папа Петя воспользовался своими номенклатурными связями и дочку приняли в театр в литературную часть. Режиссером там работал Арсен, он был старше Лиды на двадцать пять лет. Белокурая культурная девушка очень взволновала либидо наполовину армянина, наполовину еврея Арсена и через какое-то время она оказалась в его постели.

У нового любовника в другом городе была семья, но она не мешала арсеновой любовнице жить во грехе, пардон, в любви и согласии. Но Лида очень хотела замуж, а Арсен не хотел жениться-разводиться.

«Ты пойми, — часто говаривал Арсен Лиде, — я же наполовину армянин и не мог пройти мимо такой белокурой красавицы, как ты. Но на другую половину я — еврей, а евреи женятся один раз и на всю жизнь».

Лида маялась от этих отношений и, чтобы не маяться в одиночку, познакомила родителей с Арсеном. Культурно-номенклатурные родители были в шоке. Но что поделаешь? Им хотелось внуков, но Лида, которая еще ни разу не была замужем, без штампа в паспорте рожать не хотела. Да и вообще, думалось девушке, во всей этой ситуации надо поискать подтекст. Ведь он же должен быть во всем. Она мечтала, что ее любовь растопит сердце Арсена и в нем победит горячий армянин и тогда он разведется со своей женой и женится на ней. И будут они жить очаровательной культурной семьей — режиссер и Лида.

Прошло время, и Лида вошла в сок и расчувствовала все прелести плотских утех. Однако все чаше ее начал мучать подтекст, что, как мужчина, Арсен уже не тот, кого она ищет в этой жизни. Опять же разница в возрасте… А ей так беззаветно понравился секс. И хотя Арсен и уговаривал ее родить ребенка, но его либидо, как-то стало сбоить… и Лида ушла от него, удачно прыгнув в постель к одному любвеобильному художнику.

Получивший отставку Арсен, укатил в другой город к своей традиционной еврейской семье. Лида было подумала: «А не проклясть ли мне этого старого козла? — имея в виду Арсена. — Ведь это он своими волосатыми ручищами измял цветок моей юности, падла! Вынюхал весь нектар моего благоуханного молодого тела, скотина!» Но в ее жизни уже случилась любовь к художнику, потому Арсен остался без проклятия.

Художник этот, сам старался избавиться от своей прежней, как ему казалось, бесперспективной в плане создания семьи, любовницы, да и она к тому же была замужем. И потому подвернувшаяся и беззаветно любящая секс Лида пришлась ему, как нельзя кстати. Через какое-то время и он воспылал к ней чувствами, и они расписались.

После ЗАГСа художник, как-то неожиданно, захотел, чтобы Лида родила ему ребенка. Но она была уже сильно культурная и работала завлитературной частью театра. Беременность и дети, как-то не вписывались в ее жизненную программу, да и фигура от родов могла пострадать. Опять же подтексты… Художник — это такая ненадежная партия: обнаженные натурщицы, пьянки, пленеры. Лида начала искать подтексты в его поведении и словах, и от этого стала буйно чудить и устраивать скандалы.

Она сначала жаловалась на свою несчастную судьбу и проклинала родителей и брата, мотивируя эти истерики подтекстами, кои она от нечего делать, могла изобретать огромное количество. А потом начинала обвинять родственников в том, что они испортили ее жизнь, однажды не приняв в семью Арсена, а потом и художника. Во время таких откровений она приплетала еще какого-то скрипача из симфонического оркестра, который теперь жил в Австралии и звал ее замуж. Подтекст был убойный: «Что вот вы все тут еще живые? Все никак не помрете! Умерли бы, так я б в Австралию поехала в замуж за скрипача!» Был ли тот скрипач на самом деле или он жил только в фантазиях, никто толком не знал. Не знала этого и сама Лида, но родителей все же прокляла, на всякий случай.

Родственники молчали, удивляясь, как странно у дочери устроены мозги, ведь они на протяжении всех ее сорокапяти лет только и делали, что шли навстречу ее закидонам. Папа Петя играл Арсену на гармошке, несмотря на его традиционный партийный антисемизм верного коммуниста-ленинца. Мама Маша каждый день покупала бутылку водки для художника, который приезжал к ним в деревню на пленер. Если б дочь привезла еще и скрипача, то и ему бы нашли кусок канифоли для его смычка. Но у дочери были свои подтексты. Родители жалели ее, конечно… да и уже сами сомневались, быть может, и в правду они виноваты в бестолковой жизни дочери?

В конце концов, художник ушел к натурщице, которая ему и родила сына, а Лида осталась одна. После развода Лида безоговорочно прокляла художника. Подтекст был такой — он специально проехал бульдозером по ее белой пышной груди. Она трудно представляла себе бульдозер и, придумывая подтекст, даже сомневалась: бульдозером или грейдером? Но потом решила, что в грейдере есть что-то еврейское от Арсена, поэтому, наконец, решила: художник проехал по ее нежным грудям — бульдозером.

Теперь она, как и всю свою жизнь, вновь жила только своими фантазиями и подтекстами. Вскоре, работодатель, в лице директора театра поняв, что завлит живет где-то ни здесь и на вопросы отвечает какой-то несуразицей, опять же так и не поняв ее подтекстов, попер Лиду из театра. Потом она еще где-то пристраивалась на какие-то чиновные работы в министерстве культуры, но и там за глаза Лиду называли «ипанутой на всю голову дурой» и при первой возможности сократили с ее выходом на пенсион.

Теперь по вечерам, сидя в своей однушке, Лида с отчаянием мастурбировала, просматривая новости порносайтов и борясь с приступами климакса. Потом горько плакала о своей судьбе, находя во всем и везде, безрадостные подтексты.

Так и прожила свою жизнь культурная девушка Лида — ни Богу свечка, ни черту кочерга. А однажды, в полном одиночестве и злая на весь мир, она так и померла. И ведь был в ее смерти какой-то подтекст, но додумать она его не успела или не смогла, как и не успела напоследок кого-нибудь проклясть.

Брат Сеня со своей семьей поснедал на поминках, вздохнул с облегчением, тщательно отгоняя мысль, что сестрица у него и в самом деле была немного ипанутая. Ему были чужды подтексты. У него были жена, дети и уже даже внуки. И ему было о ком заботиться.

Счастливейшая женщина

Нина Викторовна была вдовой вот уже десять лет. Дети выросли и разъехались кто куда, а она так и жила в некогда шумной, а теперь глухой трехкомнатной квартире.

Что за жизнь у вдовы? Да, так себе жизнь. Скучная. Работа, дом, сон и снова работа.

Кавалеров в ее окружении не наблюдалось от слова совсем. Да и какие кавалеры в бухгалтерской конторе, где работают такие же забитые бытом и нудной работой бабы.

О своей судьбе она не сожалела, свыклась. Потому и не искала никаких знакомств или развлечений. Подруги конечно были. Хорошие подруги, с которыми она пережила многие жизненные невзгоды и радости. Но у подруг были мужья, дети, а кое у кого уже и внуки. А когда у тебя есть муж, то не так уж много времени остается на подруг.

Радости она себе устраивала сама. Например, могла накупить деликатесов и с огромным удовольствием съесть их. Но в одиночку. Или взять тортики, еще одна ее страсть. Их она могла поглощать в необъятных количествах, благо фигура и вся ее конституция не страдали от избытка сластей. Она не особенно задумывалась о том, что все эти кулинарно-кондитерские радости есть не что иное, как обычная сублимация недостатка внимания, любви и… секса.

Секс. Женщине он нужен, даже если она уже подбирается к своему полувековому юбилею. Однако мужчины нет, поэтому и здесь спасала сублимация. Сама-сама. От этого иной раз становилось как-то стыдно, но что уж тут поделаешь, если природа требует, а рядом никого нет.

В тот раз она уж и не упомнит, почему свернула на тропинку, а не пошла как обычно по тротуару. Быть может, торопилась, а по тропке до остановки транспорта было ближе. Ну, пошла и пошла, не в первый раз она так срезала крюк, который вырисовывал тротуар, прочерченный не там, где удобно людям, а где это придумал архитектор планировавший сквер.

Сквер, пожалуй, звучит гордо, для этого заброшенного городского садика, о котором забыли власти, и он потихоньку зарос кустами, высокой травой и крапивой.

Откуда появился этот парень, Нина Викторовна и не помнит. Как-будто он выскочил из этой самой высокой травы, куда довольно грубо ее и затащил. Честно говоря, она и лица то его сейчас не вспомнит. Запало в душу, только его нетерпеливое: «Не вздумай орать!»

Да, она бы и не смогла орать, она говорить-то в тот момент не могла. Страха не было, скорее был коктейль из растерянности, ступора от наглости, боль от грубости и, как это не странно, доля тщеславия — значит на меня еще обращают внимание… как на женщину.

Дальше началось какое-то безумие. Когда Этот полез ей под юбку она лишь успела подумать, что зря сегодня не надела красивое белье.

Хотя какое красивое белье, он и эти обычные трусики разорвал, не обратив на них никакого внимания.

Еще никогда в жизни Нине Викторовне не было так хорошо в постели, как с этим насильником. С мужем у нее была гармония, так она считала до сих пор.

Здесь в кустах на колючей траве и жалкой крапиве, на нее накатывала одна волна оргазма за другой. Она уже не просто сладостно стонала, она буквально взрывалась оргазмами и орала, потеряв от страсти голову.

И ей нравилось быть такой ненасытной сукой!

Нина Викторовна очнулась от этого полового безумия, когда Этот застонал ей в ухо: «Тетенька не царапайте мне жопу, что потом я дома жене скажу!»

И тут Нина Викторовна захохотала во все горло. Смех был властный, хриплый, даже издевательский.

Сколько смеялась, лежа в кустах она не помнит, как не сможет объяснить, от чего же ей стало так смешно. Толи все от того же женского тщеславия, толи от до сих пор неиспытанного мощнейшего оргазма, толи от того, что у этого урода, есть жена, которой ему придется объяснять, почему он пришел домой с расцарапанной в порыве страсти спиной и задницей.

Домой Нина Викторовна шла счастливой в мире женщиной.

Ведь в этом мире нет ничего прекрасней удовлетворенной и от этого счастливейшей женщины!

Нетель

Из цикла «Рассказы сослуживицы»

Одна молодая женщина работала в конторе. Место было очень хорошее и зарплата достойная. Правда в том, что она делала, они нифига не соображала. Но работала уже долго и как-то приладилась, опять же зарплата.

А она была одинокая, то есть еще ни разу замужем не была. Это очень важное обстоятельство. Ведь если баба хоть разок замужем побывала, то она уже не одинокая, а брошенка или разведенка, а это уже совсем другой статус у сослуживцев. Разведенок все жалеют и с ними всегда можно поговорить про то, какие мужики козлы. Опять же раньше таким брошенным женщинам вперед всех деньги в кассе взаимопомощи давали или там путевку в санаторий или пионерлагерь для детей. Уважаемая, одним словом, категория женщин — разведенки.

А если ни разу взамуж не сходила, то ты так, нетель какая-то. Да и кто ж будет уважать такую, на которую даже еще ни один мужик не спикировал. Вот эта женщина такой нетелью и была.

Но женщина она все равно была симпатичная. Ну, разве там, немного с жопы убрать и грудь побольше сделать. Да и лицом позаниматься, и волосы перекрасить. Ну, а, в общем, нормальная женщина.

Сослуживицы, если честно сказать, иногда судачили, как это она без профильного образования, уже столько лет тут сидит, и ее не выгоняют. Не понятно.

Так вот пришел к ним в отдел новый начальник. Начал реорганизацию делать, всем подряд вопросы задавать, мол, в чем ваши служебные обязанности. Весь отдел трясется, переживает, а там вообще только одни женщины работали.

И главное больше всего вопросов к этой нетели. Та вообще вся бледная стала ходить и даже столовую перестала посещать. Из дому принесет бутербродиков и вообще из-за стола не встает.

Она хоть и нетель, но сослуживицам ее даже жалко стало.

Но однажды, толи на 7 ноября, толи на 8 марта была в отделе вечеринка. Все женщины принесли из дома закуски-тортики. Выпивку тоже принесли. Ну, начальнику же положено со своим коллективом отпраздновать и этот тоже с отделом за стол общий сел. Весело они тогда отпраздновали, расходились уже пьяненькие. И вот одна сослуживица вспомнила, что забыла в кабинете пустые банки. Банками грех разбрасываться, они для заготовок всегда нужны. Ну, и вернулась за ними. Только к двери подошла и уже слегка открыла, смотрит, а их начальник и нетель ебутся прямо на рабочем месте.

После того случая начальник перестал вязаться с разными вопросами к этой нетели. Говорят, их даже видели, как они в кино вместе ходили.

А начальник был женат, и у него было двое детей — мальчик и девочка. Сослуживицы осуждали такой адюльтер с промискуитетом. Профорг отдела даже беседовала с этой сослуживицей. Та прямо расплакалась ей в глаза. Говорит, что полюбила этого человека всей душою и жить без него никак теперь уже не может. Профорг женщина взрослая, но не бессердечная была, пожалела коллегу и больше уже не стала ее по общественной линии тиранить и на суд трудового коллектива вызывать.

А однажды на работу пришла жена начальника и прямиком к столу любовницы своего мужа, он в это время был в командировке, то есть не было его в конторе. И как начала она разлучницу сумкой по голове метелить. Всю прическу ей растрепала, блузку порвала, а в конце сказала громко, чтобы все слышали и если что на суде смогли бы ее слова подтвердить: «Если я еще раз узнаю, что ты — проститутка, к моему мужу лезешь, я тебе в харю твою прыщавую, серной кислотой плескану!» сказала так, и ушла.

Все конечно стали жалеть сослуживицу. А та плачет и никак не может успокоиться. «Почему это, — говорит, — у меня харя прыщавая». Нету у меня прыщиков на лице, и никогда не было».

Коллектив сразу разделился. Кто-то жалел сослуживицу, а кто-то выступал за сохранение семьи начальника. Порой сильно спорили, даже до обзываний доходило. Причем жалели ие у кого мужья были положительные, а осуждали жены мужиков, которые и сами горазды покобелировать.

Потом из командировки вернулся начальник… и уволил нетель.

Вот теперь и спрашивается: нахрена ж она ему тогда дала, если он ее все равно уволил? Не понятно.

Одна сослуживица ее встретила через пару лет. Она вела за руку малыша, сильно похожего на их начальника. Теперь-то она уже не нетель какая-нибудь, а мать-одиночка и к ней уже совсем другое отношение. Гораздо лучше, чем раньше.

Вот такие мужики — козлы!

Прогулка

На хрен я вообще поехал, на ночь глядя! Мороз, ветер, пурга, все вместе. Еще и ночь, как нож гильотины — сразу и навсегда.

Волки вышли как разведгруппа — неожиданно и наперерез. Я видел оскал вожака. Он уверен в себе и в своей стае. Лучше бы не видел. Паралич от этого взгляда.

А я даже клички лошади не знаю. Только крикнул: «Пошла, блядь!» И в истерике стал хлестать кобылу. Хотя зачем мне ее кличка? Обратись я к ней по имени, она что быстрее побежала бы?

Да и кобыла, судя по всему, тоже успела заглянуть в глаза вожаку, то есть смерти. Храпела и несла. Здесь главное, чтобы не соскочила с тракта. Если улетит мимо накатанной дороги, тогда все.

Об этом «все», лучше не думать, чтобы не обдристаться. С этим и так на грани. Ведь, если они будут меня рвать, я все почувствую, я еще буду живой, значит мне будет ужасно больно, и я это все — их зубы и когти — испытаю… на собственной шкуре. Как животное. Я и есть животное. И у меня есть шкура. Нежная шкура, которую хотят разодрать.

Сколько еще до деревни?

Кузя тоже все понимает — жмется к ноге, рычит и подвизгивает.

Волки идут мощно, динамично, как стайеры — без ускорений и рывков. У них каждый знает свое место в загонном строю. Даже молодые не спешат. Они знают в чем их сила. Их сила в страхе, а страх это мы: я, пес Кузя и кобыла без имени!

Хоть бы, кто еще появился на дороге! Какой-нибудь трактор с пьяным водилой. Но никакой дурак в такую пору на улицу не сунется. Даже по-пьянке. Хотя один нашелся. И этот дурак — я. И трезвый, что еще хуже. У пьяного хоть удаль хмельная есть, а у меня только жуть и страх.

Дожили, в двадцать первом веке, как какой-нибудь ямщик погибнуть от волчьих клыков. Зашибись!

Первым приближение деревни почувствовал вожак. Он стал подбираться к боку кобылы. Потом огоньки домов увидел и я. Еще километра два-три.

Главное, чтобы кобылу не завалили. Она — моя жизнь. Она тоже в ужасе и несется, как только может. Если ее рвать начнут, тогда и мне не убежать. Догонят и сожрут. Кузя еще может убежать. Хотя он меня не бросит, будет защищать. Но волков много. А сколько их? Да какая разница! Всякая херня в голову лезет.

Кузя низко залаял и теснее прильнул к ноге. Только мешает хлестать лошадь.

Вожак бежал уже совсем рядом с кобылой. Однако кнутом не достать. Молодые волки шли параллельно саням. Или мне кажется, или я даже слышу их дыхание. Оглянуться я вообще боюсь. Боюсь увидеть количество преследователей. Это как в драке. Если уж побежал, то беги и не оглядывайся. Все силы на бег. Оглянулся, затормозил, испугался еще сильнее и все, ноги уже не слушаются, уже не несут.

Вожак пошел на перехват. Пиздец! Все по Высоцкому. Нырнет под пах, кобыла закружится и… Кнутом отогнал вожака.

Извини, Кузя! Спасай хозяина. Ногой пса с саней.

До слуха донесся сначала стон с повизгиванием, а потом просто визг. Стая рвала верного ньюфаундленда Кузю, чья родословная, пожалуй, длинней чем у некоторых европейских королей. Цвета его крови я не видел, думаю, она была благородная, голубая. Во всяком случае за всю свою жизнь он проявлял только благородные чувства и был верен мне, как бывают верны только собаки, для которого хозяин бог. Заботливый и справедливый. Справедливый?

В деревне пахло растопленной печью, кое-где светили уличные фонари. Все дышало теплом, уютом и умиротворением. Кобыла храпела и по очереди поджимала ноги.

Все как у Гоголя — тиха ночь в деревне.

Только тоска от предательства все звенит на высокой ноте в моей опустошенной душе.

Кузя спас мне жизнь? Или я предал друга?

Теперь с этим всем мне предстоит как-то жить дальше…

Первые грехи

Награда за успехи

Тихий зимний вечер 1905 года накануне сочельника. Затянувшаяся осень радовала омичей теплой погодой, потом как-то наотмашь ударил мороз, и город завалило снегом. По выходным городской сад был полон нарядной праздношатающейся публикой, на горках и на катке шумно резвилась молодежь.

Воспитанники четвертого курса Омского кадетского корпуса возвращались с соревнований по лыжным гонкам. Разгоряченные бегом, кадеты обсуждали гонки — обязательные спортивные занятия для учащихся. Четверокурсник Александр Плавский был доволен, он обошел соперников и первым пересек финишную прямую. К тому же завтра он в числе десяти таких же отличников учебы впервые должен отправиться в публичный дом мадам Жюли.

Выпустить пар

По давно заведенному правилу учащиеся старших курсов Омского кадетского корпуса отлично успевающие в учебе и не имеющие нарушений дисциплины получали право один-два раза в месяц посетить публичный дом. Мероприятие это проводилось организованно, в коммерческие номера на улице Скорбященской (ныне Гоститальная) кадеты отправлялись по десять человек во главе со старшим, который назначался из числа воспитанников. В его обязанности входило сопровождать кадетов, а также следить за тем, чтобы во время посещения заведения они не пили и не курили. К слову сказать, курить и употреблять спиртные напитки кадетам строго воспрещалось. Так же запрещалось пользоваться услугами извозчиков — все без исключения, невзирая на состоятельность, знатность рода и чины их родителей.

Посещение публичных домов кадетами в начале позапрошлого века было не блажью или свидетельством распущенности нравов, а традиционным мероприятием. В те времена существовал негласный договор с владельцами борделей, по которому визиты кадетов старших курсов гарантировано оплачивались кадетским корпусом, то есть государственной казной. Причем накануне визитов воспитанников корпуса на Скорбященскую, все дамы проходили обязательное освидетельствование у врача на предмет дурных болезней.

Основная цель таких походов — решить сексуальные проблемы взрослеющих юношей и исключить нарушения дисциплины или, хуже того, преступлений на этой почве.

Заведение

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 400
печатная A5
от 499