электронная
180
печатная A5
699
16+
Древо прошлой жизни

Бесплатный фрагмент - Древо прошлой жизни

Том I. Потомок Духа

Объем:
644 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-4138-9
электронная
от 180
печатная A5
от 699

Одни события, подобные описанным в этой невероятной истории, происходят с каждым из нас, другие {} лишь с некоторыми, а эти случились с героем книги.

Автор


Моей жене Лоре


Автор выражает признательность Сергею Гонтарю (Россия) и Нинель Апельдимов (ФРГ) за помощь в работе над романом

От автора

Мне бы никогда не услышать эту завораживающую историю, если бы я не решил воспользоваться случаем провести свой последний отпуск подальше от всепроникающей цивилизации и не откликнулся на предложение своего друга Сергея, {} по образованию психолога и юриста. Кроме того, он являлся и бывшим полицейским, если это слово нравится вам больше, чем почти нарицательный термин «милиционер», в отличие от прежних времён ежедневно, ежечасно и по любому поводу применяемый для обозначения всех поимённо безвестных сотрудников ведомства во множественном числе. В этих качествах он иногда консультировал меня при сочинении детективов, придавая их сюжетам глубинный психологический смысл. В свою очередь я бесцеремонно наделял своих основных героев чертами его многогранного психологического портрета, о чём он, вероятно, не догадывался. Я уже давно верю в то, что в этом мире ничего случайного с нами не происходит, просто иногда случившееся не всегда имеет осознаваемые нами последствия или мы, вообще, не замечаем изначального события, из которого, собственно, и проистекает именно тот, а не иной вариант нашей дальнейшей судьбы. Значение же события, с которым мне довелось столкнуться, было осознано сразу, и так же сразу оно получило своё заметное продолжение, оставив в моей душе неизгладимый след.

Было начало зимы, когда мой друг предложил мне провести дней десять-пятнадцать в охотничьем домике, находящемся в глухой дальневосточной тайге. С организационными вопросами по доставке в непосредственную глухомань, необходимому снаряжению и продуктам трудностей не предвиделось, так что о порохе, соли и спичках я мог не беспокоиться. Мне оставалось лишь экипироваться потеплее, захватить рюкзак вместо портфеля и купить билет на самолёт или поезд. Друг пообещал встретить меня уже на месте {} вокзале большого города, так как ему надлежало добраться туда раньше меня, чтобы всё устроить. Прикинув возможность провести несколько дней не где-нибудь, а у чёрта на куличках {} в зимней тайге далеко от Москвы, я, недолго думая, согласился и спросил его, с кем нам придётся убивать время. На это он ответил, что избушка довольно просторна, а кроме нас будет младший брат его старого друга с женой, но они прибудут несколько позднее. Мы согласовали крайнюю дату моего появления в тмутаракани и положили телефонные трубки {} не так много у нас обязательных друзей, с которыми достаточно договариваться всего один раз.

Поскольку в дальней дороге предполагалось прочесть несколько книг (невозможно всё время писать, ничего не читая), было решено выезжать поездом, лучше фирменным. Поэтому я заранее приобрёл билет в спальный вагон скорого поезда «Москва-Владивосток», гадая, кто же в этот раз окажется моим попутчиком какой-нибудь мошенник, депутат или генерал. «Да какая разница», {} одёрнул я себя, {} лишь бы они не храпели ночью и не заставляли изнывать от скуки днём.

Итак, в один из пасмурных дней декабря я приехал со своим умеренно тяжёлым багажом на Ярославский вокзал, где заставил себя проглотить в местной забегаловке хот-дог с гамбургером и запить их водой столь же сомнительного происхождения. {} Время от времени приходилось задавать себе вопрос, почему в мире повсеместно побеждает именно эта снедь, а не какие-нибудь отечественные расстегаи или пирожки с ливером и капустой. С этими патриотическими мыслями я предъявил билет проводнице, прошёл на своё место и устроился за столиком у окна.

Минут через десять в проёме открытой двери показался пассажир, пожелавший занять в моём купе свободную полку. Он поздоровался, сбросил рюкзак и поместил сумку под диван. Этот парень привлёк моё внимание, когда стоял на перроне у входа в вагон. Своей внешностью он как-то располагал к себе, в некотором роде напоминая одного из наших актёров кино Илью Шакунова и чем-то Алена Делона в молодые годы. Я опять поймал себя на привычке искать прототипы для своих книжек в обликах случайных людей. Мне показалось, что тесное пространство, в котором мы находились, заполнилось безмятежностью и спокойствием. С виду это был обыкновенный симпатичный молодой человек, которому не хватало до тридцати нескольких лет, но скольких точно, сказать было трудно. «Рост {} примерно сто семьдесят семь сантиметров, вес {} килограммов семьдесят пять», {} определил автоматически я, как это делали мои герои-сыщики, уподобляясь своим американским коллегам (нашим, в отличие от американцев, вес без разницы: им важнее телосложение, что не лишено смысла). Взгляд у него был внимательным, но не пристальным, и я бы даже сказал, с какой-то затаённой мудростью. Это в его-то годы! Однако, отрешённости в его глазах не чувствовалось. Зато в проявлении всего внешнего облика была видна детская непосредственность, аккуратно вправленная в рамки корректной непринуждённости и такта. Говорят, писатели должны уметь определять в человеке главное. Наверное, это правильно. Я, например, смог выделить у него некую общую гармонию. Но догадаться, кто он, откуда и куда едет, я пока не мог, а спрашивать было ещё рано. Для тех, кто об этом никогда не задумывался, скажу: отношения между пассажирами в двухместных и четырёхместных купе складываются по-разному: как-никак в последних попутчиков больше {} на целый пижамно-картёжный коллектив наберётся. А здесь, какой коллектив: ты да я, и всё зависит от тебя или от меня. Мой сосед уже скинул с себя куртку, стряхнул с ног тяжёлые ботинки, переобулся и уведомил, что пойдёт взглянуть на расписание поездов в коридоре. Поезд тронулся, рванув с места, как застоявшийся конь, и его бумажник, легкомысленно оставленный на столике с железнодорожным билетом, соскользнул на пол и раскрылся. Я невольно разглядел за прозрачным пластиком двух молодых людей, снявшихся на фоне старого, казавшегося на снимке игрушечным, готического замка. Он и она стояли, обнявшись перед каменным парапетом, за которым просматривалась глубокая низина, склоны которой поросли лесом, а в самом основании её стоял высокий замок. Мой сосед вернулся, бережно поднял бумажник, сел напротив меня, и мы молча, думая каждый о своём, проводили неподвижным взглядом уплывающий назад вокзал. Всё было как всегда. Я ждал, посматривая на бело-грязные кварталы уходящего города. Теперь кто-то из нас должен был произнести первое слово, которое станет вступлением к разговору, такому же долгому, как и эта дорога.

Видя, что мой попутчик заметил, что я обратил непроизвольное внимание на фотографию в бумажнике и его обручальное кольцо, я, наконец, решился спросить, в какую сторону он едет {} от жены или к жене. {} «В обе», {} улыбнувшись, отреагировал он и пояснил, что она находится по важным делам настолько далеко, что будет вылетать самолётом в тот город, который являлся пунктом моего назначения. Оказалось, что она должна была встречать его на местном вокзале, и, чтобы скоротать дни вынужденного расставания, он решил ехать туда поездом.

Мы разговорились и выяснили, что оба являемся заядлыми путешественниками, уважаем дорогу и знаем толк в том, что может её скрасить. Затем сам собой возник разговор про разные необычные вещи {} детей индиго, инопланетян, летающие тарелки и космос, в котором продвинутые бизнесмены уже вовсю распродают населению Земли участки поверхности наиболее «престижных» планет солнечной системы. Мы пришли к выводу, что если так пойдёт дальше, то уже не за горами время, когда вслед за межпланетными туристами-спонсорами откроются первые космические рынки, биржи, ломбарды и конторы по обмену, где будет монопольно вращаться и контролироваться вся вселенская недвижимость, известная астрономам. А новые поколения космических олигархов приватизируют околоземную орбиту и раскрутят все сферы межзвёздного туризма, инопланетного строительства и внутригалактического сервиса, подняв отечественную науку и промышленность на недосягаемую высоту. Примерно как сейчас, контролируя земные недра и ни перед кем не отчитываясь. Дух захватывает. Мне тоже никогда не приходилось видеть братьев «по разуму», но мы с собеседником сошлись во мнении, что если зелёные человечки где-то существуют, то наша аппаратура когда-нибудь зафиксирует их гомерический хохот, и не по одному поводу. Дальнейшее направление нашей беседы коснулось и других необъяснимых феноменов, надоевших своей бездоказательностью всему прогрессивному человечеству и доводивших его скептически настроенных представителей чуть ли не до нервного срыва.

Мы будто два посвящённых в тайны Вселенной настолько легко понимали друг друга, что говорили о сверхъестественных явлениях как о чём-то разумеющемся и общеизвестном. Вскоре мы с Александром (так его звали) выяснили, что едем не только в одно место, но и с одной и той же целью. У нас нашлось несколько общих знакомых, и, кроме того, я припомнил, что благодаря моему другу Сергею мне приходилось встречаться с его старшим братом. А уж когда стало понятно, что мы собираемся проводить время в одном и том же бревенчатом доме в таёжных дебрях, я вытащил из своего рюкзака коньяк, и мы отметили наше необычное знакомство. У обоих сложилось впечатление, что мы давно и хорошо знаем друг друга. Это был, конечно, редчайший случай, поскольку незнакомые люди обычно не торопятся раскрываться в общении, опасаясь раньше времени задать их взаимоотношениям неверный тон. Здесь, очевидно, было нечто другое.

Получилось так, что наша беседа неожиданно приблизилась и к вовсе запредельной теме {} бессмертию души. Слово за слово и мой знакомый, поглядывая на мелькающие пейзажи, заговорил о таком, чего впоследствии не смогло бы представить и самое разнузданное воображение. Только теперь я вправе настаивать на том, что всё услышанное действительно было, а тогда в купе поезда мне показалось, что я сижу на завалинке рядом с почти инопланетянином, просвещающим меня в том, как идут дела на его планете за околицей моего родного села. Разумеется, будет излишне упоминать, что книги, которые я взял с собой, остались непрочитанными.

Помню, я сказал ему, что всё, о чём он начал мне рассказывать, важно для всех людей, и тогда он задумался и согласился изложить свою историю полностью. Мне пришлось использовать всё своё умение, чтобы убедить собеседника сделать это в таких деталях, которые во время дорожных знакомств, как правило, опускаются. Более того, я попросил его разрешения записать нашу беседу на карманный диктофон, с которым никогда не расставался.

Воспоминания моего необычного собеседника ещё были очень свежи, и он продолжил свой длинный рассказ, во время которого я старался не прерывать его. Лишь когда мы немного утомлялись и делали перерывы, я пытался уточнить недостающие подробности очередного эпизода. Всё повествование я записывал на магнитную ленту и в поезде, и потом, {} когда мы находились в окружении дикой безлюдной тайги. Видимо, уже тогда я в тайне от себя намеревался воспроизвести в новом романе (рассказанное на меньшее не тянуло) то, что беспристрастно отображал магнитный носитель. Не знаю, смог ли оправдать доверие своего попутчика, рассказчика и позднее уже друга, но я потратил много сил и времени, чтобы постараться воспроизвести всё вплоть до последнего слова, до мельчайших подробностей, и сейчас удовлетворён тем, что мне удалось избежать столь характерного для обширного повествования художественного вымысла на свой вкус и цвет.

Такую историю просто нельзя хранить в потаённых уголках двух человеческих сердец {} она должна стать достоянием многих. Естественно, мне следовало придумать главному герою иную фамилию, но я не стал этого делать, а просто оставил его подлинное имя, не указывая, вообще, никакой. Прочие изменения были крайне незначительны, хотя достаточны для того, чтобы ни физические, ни должностные лица не могли бы себя узнать, а если это произойдёт, такое совпадение прошу считать простой случайностью. То же самое относится и к некоторым адресам, координатам географических мест и названиям учреждений. Однако, мне было поставлено условие: я не должен излагать ничего такого, что позволило бы отнести роман к жанру фантастики или усомниться в реальной возможности событий. Охотно выполняю его и незамедлительно спешу подтвердить, {} читателю предлагается ни что иное, как быль.

И ещё мой герой попросил меня, чтобы я обязательно включил в книгу те песни, которые он слушал и пел в ту трудную пору, когда судьба послала ему такие необычные приключения. А песни эти не только составляли эмоциональный фон испытаний, пережитых героем, {} они сопровождали его всюду и были созвучны происходившему, являясь его частью. Он подарил мне свою кассету с песнями М. Распутиной, а тексты остальных песен вместе со стихами, передал мне позднее. Относительно песен Маши, слова которых помещены в романе, должен отметить, что это было необходимо хотя бы потому, что она, не подозревая, пела как раз о тех событиях, которые происходили с героем и были связаны с его поисками. Вспомните их, когда будете читать книгу, и убедитесь в этом сами. Бывает же такое!

В работе над книгой было использовано немало стихотворных форм, обойтись без которых представлялось совершенно невозможным. Причина этого состояла не только в том, что мой герой был автором некоторых стихов, и они, безусловно, характеризуют его как личность или объясняют глубокие переживания моего персонажа. Дело в том, что одни стихотворения отражают стечение обстоятельств, которое по-иному выразить сложно, а другие, будучи неотъемлемой составляющей сюжета, заключают интригу романа, причём не единственную. Уже первое ознакомление со стихами указало мне на экстраординарный характер случившегося, и они были приведены в том контексте, который соответствовал действительности. А иначе, где бы я взял их столько, не впадая в унизительный плагиат, низкопробное подражание или безудержную выдумку? Тем более, что отношения с рифмами у меня никогда не складывались.

Кроме того, на страницах романа были приведены выдержки из «Книги Духов» (Париж, 1857г.) Аллана Кардека {} содержание сообщений Духов {} откровений величайших мыслителей по важнейшим вопросам, полученных медиумами из невидимого мира и адресованных всему человечеству. Мне удалось достать более позднее издание этого уникального источника на русском языке {} мой герой хотел, чтобы было ясно, о чём он думал и вспоминал, когда оказался в длинной цепи загадочных событий. Да по-другому и быть не могло {} ведь Духи, Ангелы-Хранители сопровождали его всё это время, от начала и до конца. Они не оставляли моего героя в самые критические моменты, когда его судьба находилась на грани жизни и смерти.

Первая книга романа охватывает события, происходящие с его героем в России с февраля по август, во второй {} излагаются события за рубежом {} во Франции и Германии, а затем по возвращении на Родину {} с августа по май следующего года. Я сам решил, что явится Прологом к роману и что следует включить в его Эпилог. Правда, глядя на двух молодых людей, с которыми я познакомился, мне всё время кажется, что точку в их истории ставить преждевременно, а этот эпилог наверняка можно будет предпослать в качестве пролога к следующему этапу их жизни со счастливым концом. Существуют же браки, заключённые на Небесах и хранимые ими, над которыми свершалось благословение Божие. И слава Богу, что к таким союзам мы всегда тяготели больше, чем к крючкотворному составлению современных брачных контрактов, или к сегодняшним предложениям узаконить первобытную полигамию в гаремах нового типа, исходя из нравов некоторых законодателей. Может быть, пройдя вслед за героем через все испытания и пережив их вместе с ним, нас посетят те же мысли и чувства, и мы придём к тем же простым истинам, что и он, молча стоявший с обнажённой головой перед могильным камнем с именами Густава и Флоры. И мы тоже поверим в слова старого хозяина замка, сказавшего о том, что вечная любовь существует, {} а он, благодаря своему преклонному возрасту, имеет право судить об этом. Во всяком случае, о такой любви было написано в юношеских стихах нашего героя, и гласила старинная легенда, в которую до сих пор верят влюблённые в тех местах {}


У этого камня большого,

Где времени слов не стереть,

Цветы появляются снова

И хочется плакать и петь!


Теперь я вижу, что у меня получилось разноплановое произведение о современной жизни с небольшими, но обоснованными экскурсами в ряд прошедших столетий. В нём довольно всего {} детектива, приключений, социально-психологической драмы, любви, ненависти, истории с географией и философии добра и зла. Но к какому бы жанру не отнёс его читатель, в одном будет ошибиться трудно {} это одна из тех человеческих историй, которую хочется записать от начала до конца, а затем обратиться ко всем: «А вы послушайте…».

Судя по названию романа, спонтанно возникшему в голове автора и дошедшего до читателя в неизменном виде, можно подумать, что страницы книги посвящены только прошлому, а не настоящему или будущему. Однако, это не совсем так, а вернее, совсем не так. Подобное деление времени из удобства придумали для себя люди, во Вселенной же земные категории абсолютно неприемлемы и для Вечности лишены всякого смысла. Конечно, можно прожить всю жизнь и на плоской земле, объезжая её на лошади, бесконечно убеждаясь, что она имеет форму чемодана, и не веря в обгоняющие тебя автомобили. Ведь жили же как-то те, кто сжигал на кострах еретиков, заявлявших: «И всё-таки она вертится», или калёным железом выжигал крамолу о том, что двигатель внутреннего сгорания станет мощнее пароконной тяги.

Мы всё чаще сталкиваемся с такими понятиями, как духовный мир, реинкарнация, карма и понимаем, что наши человеческие мерки безнадёжно устаревают. Нам становится всё труднее находиться в чужом монастыре со своим уставом. И нам всё больше приходится сообразовывать наше бытие с окружающей действительностью, постигая её законы, и всё меньше {} изобретать собственные. Ибо мы всё яснее начинаем осознавать себя частью общей Вселенной и рассматривать судьбу с позиций неделимой Вечности и Бессмертия нашей души.

К сожалению, мы, жители Земли далеко не всегда смеёмся и плачем над одним и тем же. Допускаю, что кто-нибудь из прочитавших эту книгу, так и не сможет подвести её суть под знаменатель личных представлений об устройстве мироздания. Но что поделаешь, если Создателей у народов планеты набирается столько же, сколько религий? Что изменишь, если священники издавна и не раз сотворяли и переписывали церковные догмы своих вероучений, чтобы конкурировать в борьбе за подношения и послушание паствы? Поясню: подношения {} это, в конечном счёте, деньги, послушание {} власть, а паства {} это мы с вами. Я уже не говорю о создателях идеологий, политтехнологий, пиаркомпаний и прочих имиджмейкерах независимой реальности, наставляющих, как надо жить в мире, куда мы пришли на сравнительно короткий срок. Однако, то, что я услышал под стук колёс и ложек в наших подстаканниках, не только удивляло и изумляло, ошеломляло и шокировало. Оно вдохновляло и окрыляло, смиряло с настоящим и предупреждало о будущем, а главное {} убеждало и заставляло задуматься о Вечном. И ещё оно приоткрывало нечто такое, в чём неудержимо хочется успеть разобраться в жизни каждому из нас и, насколько это возможно, до конца.


Александр Гельманов

Совесть души есть воспоминание принятого
Духом намерения не совершать более прежних
проступков

Маркиз Ривайль


{} Что такое душа?

«Воплощённый Дух».

{} Что такое была душа до соединения с телом?

«Дух».

{} Может ли человек на земле пользоваться полным счастьем?

«Нет, потому что жизнь была дана ему как испытание или искупление».

{} Дано ли человеку постигнуть закон Божий?

«Да, но для этого одного существования недостаточно».

{} Так, стало быть, душа проходит несколько телесных существований?

«Те, которые говорят вам противное, хотят оставить вас в неведении, в котором сами находятся. Это их единственное желание».

{} Где начертан закон Божий?

«В совести».


Книга Духов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ВМЕСТО ПРОЛОГА

(за десять лет до событий)


Задыхаясь, мы бежим вдвоём по пологому склону, взявшись за руки. Впереди высокий обрыв, отвесно спустившийся к изгибу реки. Справа — замок, самую высокую крышу которого видно с этого берега. Нас догоняют вооруженные всадники, одетые в рыцарские доспехи. Один из них поднимает меч и кричит: «Хватайте их, отрезайте им дорогу к лесу!» Я тоже кричу или зову кого-то. Солнце слепит глаза, жарко. Жарко от бега, но бежать, уже некуда {} лес отрезан, нас теснят от него, и скоро в спину упрется острый наконечник копья. Слышно ржание коней, конский топот и стук сердца. Двух сердец. Не сговариваясь и продолжая крепко держаться за руки, мы вместе с кем-то прыгаем вниз со скалы, и я кричу. И сам слышу чей-то крик. Кони преследователей остановились у самого края пропасти, чуть не сорвавшись в неё, а мы оба летим вниз головой. От необычной лёгкости в теле захватывает дух, но почти сразу она прекращается. Что-то невидимое давит со всех сторон, и все кончается. Я ощущаю явную тяжесть и задержку дыхания, будто стою у рентгеновского аппарата и выполняю просьбу медсестры. Но больше ничего не вижу. Слышу только тишину и тут же просыпаюсь. И снова забываюсь в тревожном сне уже до утра.

{} «Сашенька, сынок, вставай. Опоздаешь на занятия», {} будит меня мама.

{} «А пускай Алексей не стучит под Высоцкого своими гантелями как абориген в бубен. Топает каждое утро как Кук на берегу. Мне будильника хватает», {} ворчу и ворочаюсь я. И как миллионы людей в этот час ищу на ощупь свои тапочки. Главное сначала сунуть ногу в правый и тогда, может быть, меня не спросят на семинаре по истории средних веков. Потому что я студент, а студенты должны отмечать день взятия Бастилии и другие праздники, чтобы лучше помнить их на экзаменах. Так вчера говорил Славка Петельский, который додумался сделать русско-французский коктейль из коньяка «Наполеон» и водки «Пётр I». Правда, налицо была историческая неувязочка по времени, смешение стилей и эпох. Но зато на закуску было украинское сало, которое прислали кому-то в студенческом общежитии. Наверно, оба напитка были мерзкими палёными самозванцами. О-о-о! «История не может быть другой, но мы другими быть обязаны», — как верно сказано.

В комнату с полотенцем на плече заглянул брат. — Доброе утро!

{} Доброе утро, капитан! Или пока я спал, ты уже стал майором? Но все равно, тебя ждет плац.

{} Чего ждёт тебя, вчера сказал отец перед отъездом в командировку.

{} Тоже плац?

{} Кирзовые сапоги. Если бы ты поторопился, мы бы вместе вышли из дома.

{} Я догоню тебя. И перегоню как Хрущев Америку.

Из комнаты по-прежнему доносился магнитофонный голос Владимира Высоцкого, которого любили в нашей семье. Он уже спел «Утреннюю гимнастику», потом «За что аборигены съели Кука» и теперь слышалось: «…удобную религию придумали индусы, {} что мы, отдав концы, не умираем насовсем».

В этот день на семинаре я получил пятерку. После занятий передо мной опять предстал Славка и уведомил, что подошёл еще один исторический праздник. Он был круглым отличником и знал все праздники.

{} «История развивается по спирали», — многозначительно добавил Петельский.

{} А есть ли в этом какая-нибудь историческая необходимость?

{} Есть. У хозяина сала теперь появилась горилка с плавающим перцем.

Фирменный закордонный подлинник. Еще запорожцы пили перед тем, как написать письмо турецкому султану. Исторический факт.

Оставалось только вернуться туда, где ещё было украинское сало. В этот раз оно было съедено вместе с плавающим перцем до конца, но мой сон повторялся еще три последующих ночи.

Это было время, когда вся наша семья жила в Одинцово. Мама работала учительницей, а отец и брат были людьми военными. Мы переехали сюда из Сибири, где я родился. Моего отца перевели под Москву к новому месту службы как раз в тот год, когда брат поступил в военное училище. А ровно через десять лет и я был принят на первый курс одного из столичных вузов. Вдохновлённый получением исторической специальности, я писал стихи, не спал по ночам во время зимних и летних сессий, влюблялся и думал, что так будет всю жизнь или, по крайней мере, неопределённо долго. Но кто бы из вас, будучи первокурсником, стал специально вбивать себе в голову, что так не бывает. Никогда и ни у кого. Кто бы из вас, пошедших в первый класс перед самым началом перестройки, стал особенно удивляться переменам, происходящим без конца и края? И кто бы из нас в это время, слушая лекции некоторых профессоров и доцентов, мог увидеть за некой печатью озабоченности и задумчивости нечто посущественнее вечных бытовых проблем?


* * *


В школе мне труднее давались точные науки, но всегда вызывали интерес такие предметы, как история с географией. Я подражал молодому Индиане Джонсу и постоянно таскал в кармане компас. С детства я был готов часами рассматривать глобус или любые карты вплоть до контурных и читать книги по истории, особенно, древней и средневековой западной и менее всего по новейшей. Будто на подсознательном уровне я понимал, что исторический период предпоследнего века будет не раз переделываться, переиначиваться. Но, учась в школе, я ещё не знал, что достаточно каких-нибудь двухсот лет, чтобы «во благо народа» беспрепятственно и безнаказанно переписать до неузнаваемости любую суть исторических событий целого государства, и народ не заметит такой подделки. Иногда, как это случалось со Второй Мировой войной, на это требовалось гораздо меньше времени. Но «чистописание» кому-то необходимо постоянно, а общество и государство по большому счёту никогда не извлекают уроков из своей истории. Одни не могут, другие не хотят, а третьим это на руку. «Свернули» же критику культа личности Сталина при Брежневе, сменившем Хрущёва {} и в учебники истории не попала даже часть полуправды. А то, что попало, было облечено в выверенные сотню раз формулировки мастеров эпистолярного жанра.

Когда мне пришлось выбирать, кем быть и куда идти учиться, я ещё не понимал, что учебники по истории пишутся людьми, предлагающими называть планеты солнечной системы именами своих вождей. Раньше историки состояли, как бы, на госслужбе, поскольку им всё предписывалось государством. А государство, как известно, это «я» или «он» и никогда не «мы» или «они», даже если при этом «я» учреждался какой-нибудь хурал или сенат. Это «я» могло, например, указать, кого надо ругать, кого ругать нельзя, кого ругать, но мало, а кого ругать всё время. Или, кого следует поругать легко, но так, чтобы впоследствии, если понадобиться, можно будет поругать посильнее, и чтобы из-за этого не пришлось переписывать исторический момент, значительно превышающий возраст долгожителя из книги Гиннеса, да так, что потом и мудрые профессора с дотошными аспирантами не разберутся, кто есть кто? Ну, с народом проще {} ему подскажут по радио.

О-о, историк! {} думал я тогда. {} История! Это превращение обезьяны в человека, его первые поселения и рисунки. Шкуры, добывание огня и мамонты. Глиняные черепки, наконечники стрел и первое колесо. Киевская Русь, жестокие Иван IV и Пётр I, коварные Екатерины (обе). Рабы, феодалы, отблески костров Инквизиции, капиталистический пот от системы Тейлора и первые сказки ранних утопистов об обществе всеобщего благоденствия. И неоспоримое до сих пор учение о прибавочной стоимости, {} той самой, которая оказалась характерна для социализма более, чем для капитализма. И, наконец, идея коммунизма {} сначала как такового, а потом с заповедями Христа, но за пазухой у вождя. Очевидно, для уничтожения десятков миллионов людей сделали исключение из правил, то есть из заповедей. А в довершение века мы получили пару генеральных перестройщиков, приведших всех туда, куда им было надо, если судить не по словам, а действиям этих личностей согласно цитате классика, беззаветная преданность которому, была для них формой служения отечеству.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 699