Бесплатный фрагмент - Дом 108. Живой дневник гармонии

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

В создании книги приняли участие эксперты

Ароматолог — Алена Евреинова

Васту-архитектор — Анна Ромео

Психолог — Валерия Елецкая

Преподаватель йоги — Ольга Алилович

Пролог

«Истинная гармония — это не ровная линия. Это дыхание полной грудью, в котором есть все:

шум, покой, крик, шепот, потеря, угасание и расцвет.

Только целое звучит на частоте жизни.

Только собранное звучит как ладный оркестр.»

Мой дорогой читатель, эта книга и сама, возможно, покажется тебе похожей на дом с неясной историей.

Кто-то скажет, что этот дом построен по реальным чертежам. Кто-то наверняка отметит, что это вымысел, притворяющийся правдой. Я не буду разочаровывать ни первых, ни вторых. Мой дорогой читатель, реши сам, где здесь автобиография, а где — художественный жест. Иногда между ними проходит не граница, а трещина. И именно в нее прорастает самое живое.

Одно хочу сказать сразу: в переплетении времен и событий внутри этой книги ты встретишь пять реально существующих женщин и одного мужчину. Четыре удивительных и очень мудрых эксперта: Алена — ароматолог, Анна — Васту-архитектор, Ольга — йога-тренер и Валерия — психолог. Все они реальны и являются замечательными специалистами в своем деле. Я же — автор этой книги и ее главная героиня — так же реальна, как и многое, что я решила рассказать тебе, потому что подумала: а вдруг моя история станет опорой для кого-то, кто потерял слишком много, чтобы выдержать это на своих плечах? А вдруг какое-то слово, совет, страница или сама книга помогут кому-то справиться и преодолеть путь к собственной гармонии и собственной силе?

«Дом 108» создавался в период, когда моя жизнь перестала быть цельной. Когда привычные стены больше не то что не защищали, а полностью рухнули. Слова тогда приходилось собирать так же осторожно, как уцелевшие вещи после страшного события, настоящего и внутреннего.

Да, в какой-то мере все, что ты узнаешь — это сложная сказка, но она основана на событиях, которые действительно случились. Есть люди, которых можно было бы узнать. И есть то, что никогда не происходило, но именно оно оказалось самым точным.

Не буду скрывать: основная история прошла через меня. Но она не равна мне. Как дом не равен человеку, который в нем живет — и все же знает о нем слишком много.

Эта книга стала возможной благодаря тем, кто вошел в нее не как функция, а как присутствие.

«Дом 108» не зря получил продолжение в названии «Живой дневник гармонии». Этой гармонии позволили ступить на страницы и зазвучать во весь голос удивительные люди.

Я благодарю экспертов: ароматолога Алену Евреинову, теплого психолога Валерию Елецкую, преподавателя йоги Ольгу Алилович, Васту-архитектора Анну Ромео. Их знания, опыт и внимательность стали голосами этого дома. Каждая из них оставила здесь не рекомендации, а след, и без этих следов книга была бы совсем другой.

Я благодарю своего редактора — Наталью, в тот самый сложный момент, который стал переломным для всего повествования и в книге, и в моей жизни, она поддержала. В то время, когда текст и человек редко совпадают по силе. Она не торопила, не упрощала и не закрывала глаза. Она осталась рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы я, как писатель, продолжала работать.

Я благодарю свою маму: она протянула руку помощи, благодаря этой руке я не перестала верить.

И я благодарю мужа. За то, что вынес все тяготы вместе со мной, стал первым читателем, когда и я, и эта книга еще не были уверены, что имеют право на существование. За честный взгляд и за то редкое доверие, когда текст можно отдать без защиты.

И, безусловно, я помню каждого, кто не прошел равнодушно, кто остановился сердцем, кто подал нам руку в тот момент, когда тишина стала тяжелее слов. Ни один взгляд, ни одно теплое сообщение, ни одно живое участие не растворились во времени, все сохранено во мне с благодарностью.

И я хочу, чтобы вы знали: не так важно, насколько ярко вы можете осветить путь другим. Важно, чтобы вы светили. Даже самым тихим, робким светом. Именно этот свет становится для кого-то маяком или домом.

Эта книга не обещает всех ответов. Она не сборник инструкций и не учит жить идеально и правильно. Она не предлагает готовых решений. Она протягивает добрую руку и предлагает путь к гармонии через темноту и через плющи и одичавшие розы. Медленный путь. Иногда не прямой. Иногда тихий до пугающего шелеста.

Мой дорогой читатель, если ты откроешь эту книгу, будь готов: какой-то ее фрагмент обязательно окажется про тебя. Неожиданно точно. И если ты дойдешь до последней страницы, ты, возможно, поймешь: некоторые дома́ мы строим, некоторые теряем, а некоторые — читаем, чтобы наконец вернуться к себе.

«Дом 108» стоит и все еще ждет. И у него есть свой особенный, немного сказочный язык и голос.

Прежде чем ты пустишься в повествование, я скажу еще одно. «Дом 108», как и капризная, но такая желанная гармония, не откроются сразу.

И дом, и гармония едины во многом, но главное — ни тот, ни другая не любят спешки. Не терпят поверхностного взгляда и пустоты. Поэтому они будут проверять тебя: тишиной, паузами, странными совпадениями и вопросами, которые ты не собирался задавать.

Ты будешь листать страницу за страницей, и тебе будет казаться, что ты читаешь о пространстве. Потом вдруг — о человеке. Иногда — о любви. Иногда о чем-то очень серьезном и требующем осмысления и сосредоточенности. Но приготовься к главному, о чем даже не догадываешься, но я должна предупредить: порой ты будешь ловить себя на мысли, что слышишь голос своего дома, и в конце концов почувствуешь, что книга сама читает тебя.

Если ты не готов к этому, «Дом 108» подождет. У него есть память, и он умеет ждать.

Если же готов и пойдешь со мной дальше — входи. Первая комната уже открыта.

Часть 1.

Мечта

«Душа думает и знает раньше головы.»

---

Глава 1. Странное место

В это странное место мы возвращались трижды. С паузами почти в месяц, как будто кто-то терпеливо ждал, пока мы дозреем. Или пока придет время.

В первый раз муж, не стесняясь хозяев, встал напротив удивительного дома и почти возмущенно развел руки.

— Ну нет, Света! Нет! Посмотри назад. Посмотри вперед. Это только если для Бабы-яги, — сказал он и посмотрел на меня в поисках поддержки.

Я не отводила взгляда от дома и не ответила.

Дом стоял покосившийся и темно-серый, словно пережил больше, чем хотел помнить. Каменные стены подернулись временем, крыша проросла травой, окна глядели мутно и настороженно.

Муж подошел ближе ко мне и мягко толкнул в бок.

— Све-е-е-ета, чего молчишь?

Слова застряли во мне. Безмолвные хозяева странного места обменялись взглядами, недовольно прицокнули, пожали плечами. Мы уехали, дом остался.

Во второй раз ехали в тишине. Володя молчал всю дорогу, а когда мы снова оказались перед домом, что больше походил на избушку, застыл у каменной обшарпанной постройки, раздувшийся, как поднявшееся дрожжевое тесто.

— Как ты просила. Приехали. И зачем? — проговорил муж с упреком. — Что нам здесь надо?

Я ответила не сразу. Воздух в этом месте был гуще обычного, в груди от него стало тесно.

— Он мне снится, — сказала я тихо, показала глазами на дом и шагнула вперед. — В нем что-то есть. Не могу объяснить, что. Но раз хозяева разрешили, пока их нет, давай его осмотрим.

— М-да… Что тут смотреть, а? Что и как? — взбил воздух руками муж и указал на свои пострадавшие джинсы. — Я уже штанину порвал, пока сюда продирались. Скажи, что еще надо, чтобы понять — нечего здесь делать?!

— Но этот дом, он непростой… — попыталась я мягко прервать искреннее и понятное мне возмущение.

— Дом? — ткнул муж пальцем в сторону равнодушно стоящей хижины и даже забыл о рваных джинсах. — Ну да, непростой. Он заваливающийся, Света! И нет, Света, это не Пизанская башня. Это развалюха неизвестно каких лет, не удивлюсь, если в ней живет привидение старого деда. Или в лесу. Ты в своем уме? Я уверен, здесь просто даже небезопасно. Вон следы, — теперь его палец указывал в лесные спутанные заросли за домом, — а ведь это могут быть шакалы.

— В центре города? — пожала я плечами. — Шакалы?

— Ну хорошо, — закатил глаза муж, — огромные злые собаки.

— Кто из нас писатель, ты или я? — хихикнула я в ответ. — Чудища, еще скажи!

— И скажу. Или банда леших, — сыронизировал муж.

— Банда… Леших… — глаза мои загорелись. — Смотри, уже звучит, как книга.

— Именно, — не разделил моего энтузиазма муж. — И эта книга заканчивается тем, что Света и Володя пропадают без следа.

— Отлично! Во-о-от! Во-о-о-от, — голос мой задрожал, а руки невольно сжались в кулачки от раздирающего радостного открытия, — поняла! Я поняла, что мне здесь нравится. Здесь я точно снова смогу писать книги. Нужно брать.

Муж не оценил мой юмор. Назвал его таким же черным и дремучим, как и окрестный лес. Я не смогла больше вставить ни слова, выслушала мужнину гневную тираду до конца и сдалась.

Мы уехали.

Пока выбирались по битой старой бетонке, подскакивая на каждой кочке, муж рассказывал, что я всегда была сумасбродкой и дикаркой, что он давно подозревал — я ищу самую захиревшую хижину на краю света, что мне нужно спрятаться ото всех, но не в лесу же, и, в конце-то концов, я ему теперь должна новые джинсы и нервы.

— Купим мы тебе новые джинсы, — оправдывалась я, уставившись в машинное окно. — Как раз в торговом центре распродажа.

— А нервы? — уже смягчившись, переспрашивал муж. — На какой распродаже будем покупать мне нервы?

В итоге джинсы были куплены, и мы в третий раз поехали к лесному старому дому.

— Самая подходящая погода. Ты уверена, — бубнил по дороге муж, — что хочешь жить в лесу? В доме, который, кажется, стоит на курьих ножках?

— Да хоть на ипотечных.

— М-да! — нерешительно улыбнулся муж. — Вспомни лес. В нем явно кто-то обитает.

— Надеюсь, совесть прежних хозяев.

Муж рассмеялся.

— Если это совесть, то именно она поможет нам выпросить скидку.

— Во-о-о-от, видишь, ты уже говоришь о скидке. Хороший знак. Езжай быстрее. Я старому домику уже и имя придумала. Он нас ждет.

— Имя? Дом? Ждет? — посерьезнел муж. — Ты опять за свое? — я поймала на себе многозначительный взгляд.

— Я не виновата, ты же знаешь…

— Я же знаешь… — вздохнул понимающе муж и добавил чуть слышно: — Сумасбродка. Машина юзнула по мокрой дороге, выровнялась и поехала быстрее.

Дождь, что сопровождал нас всю дорогу, решил сделать паузу. Мы вышли из машины, подняли капюшоны плотных толстовок, натянули рукава на кисти рук и терпеливо пробрались сквозь буйство заброшенного сада.

Тяжелые свинцовые тучи висели так низко, что казалось — еще немного, и они упадут на недружелюбный лес и раздавят его кривые деревья вместе с и без того мрачным домом. Пахло сыростью. Мы обошли старый дом со всех сторон.

Хотя слово «обошли» тут подходило мало.

Мы продирались через мокрый одичавший виноград, сквозь колючую акацию и шиповник. Зашли даже в лес, огляделись, но поняли, что бродить по сырой земле и траве — затея неразумная.

После часового размышления и негромкого спора нами было решено: дом и впрямь в ужасном состоянии, лес за ним — пугающий и одичавший, старый сад вокруг — запущен и нездоров…

Но я уже придумала имя. И мы набрали номер и сказали хозяевам: «Берем».

До этого момента поиски земли и дома длились, как в тех сказках: долго ли, коротко ли. Мы пересмотрели немыслимое количество земель в Сочи и его окрестностях. С новостроями, развалившимися зданиями и заброшенными сараями. В горах и с видом на море. С садами и без. Абсолютно голые участки с потрескавшейся за сухое лето землей и, напротив, с сочной травой ростом выше меня. Хотя надо отметить, что выше меня ростом быть немудрено. Я — метр с беретиком. Но не будем отходить от главного, вернемся на наш тернистый путь поисков дома мечты.

Насколько долго искали, настолько быстро купили.

Я еще не доела французский круассан и не опустошила стаканчик с кофе, что взяла через дорогу от банка, в котором мы оформлялись, как дом, земля и лес стали нашими.

Два часа ожидания, пока доверенный юрист улаживал дела с прежними собственниками — и мы едем с ключами.

Едем в наш дом.

---

Глава 2. Каменный Старичок

— М-да, Света, только ты со своими странностями могла ввязаться в такое ввязаться. М-да. Вот так владения! М-да-а-а-а… — повторял муж, не веря, что согласился на эту авантюру.

Владения включали в себя длинный прямоугольник земли с садом, заросшим так, что пробиваться сквозь него было опасно и для одежды, и для рук, и для глаз; дом непонятно какого года постройки, сложенный из мелкого камня; и лес за домом, такой же непроходимый, как придомовая территория.

— А во главе владений Каменный Старичок, — ответила я, но не мужу. Он давно не удивлялся. Он знал о моих странностях и списывал их на бурную фантазию писателя. — Каменный Старичок, привет. Принимай нас. — Я приложилась ладонью и щекой к холодному и мокрому от осенней росы фасаду старого дома.

Мы стояли перед обшитой дерматином, полопавшейся от времени — и, по версии мужа, ободранной лесными чудищами — дверью Старичка.

По каменным стенам его ползли лозы виноградника, над крышей нависли кривые сухожильные деревья, у основания дома сбились в колючие непробиваемые канаты длинные стволы одичавших роз, превратившихся из царственных красавиц в обычный шиповник, и все вокруг шелестело не менее одичавшими вишнями, хурмой, инжиром и фейхоа.

Несмотря на весь мрак и некрасивость никем не любимого места, мы остро почувствовали — без сомнения, это судьба.

Деревья были больными, лес — темным от дремучести.

Дом — кривым.

Но, со всеми своими недостатками, он каким-то неведомым образом нас очаровывал или околдовывал.

— Странные мы люди, — сказал муж, глядя уже влюбленными глазами на то, на что любой нормальный человек даже бы и не взглянул. — Будешь смеяться, но мне все это уже тоже нравится. Как ты там его назвала? Каменный Старичок? М-да! Так себе имечко. Но пусть так и будет.

— То есть не я одна в нашей семье странная, — рассмеялась я.

— Видимо, да, — ухмыльнулся муж.

— Но он же не Пизанская башня, — хитро посмотрела я.

— Нет, он наш Каменный Старичок.

Так и прозвали мы его: Каменный Старичок.

Двухэтажный, но крошечный, будто игрушечный, дом. Внутри всего-то тридцать квадратных метров: пятнадцать на первом этаже, разбитом на две комнатушки, и столько же на втором, также разделенном капитальным простенком.

Эта избушка была настолько мала в размерах, словно когда-то ее строили не люди, а сказочные гномы и для сказочных гномов, но потом что-то случилось.

Как вариант: в мире гномов произошел гномический потоп, а наш Каменный Старичок уцелел и перешел в мир людей.

Что бы то ни было, но теперь он был наш. И только наш.

Из окон первого этажа можно было наблюдать лишь траву, стволы, колючки и ветки.

Но из окон второго этажа открывался невероятный вид на горы.

Рассеченные, поросшие деревьями их вершины летом отражали солнце, весной и осенью курились туманами, а зимой изредка белели.

Слева и справа от нашей неогороженной земли тянулись узкие участки всегда отсутствующих соседей: с парниками, милыми огородиками и наскоро построенными легкими помещениями для садовой утвари.

Нас, в прошлом истинных жителей больших городов, все умиляло. Хотя ни я, ни муж не представляли, что такое земляные работы, как используются грабли или секаторы, и в чем надо замачивать семена перед посадкой.

Это можно было назвать или одержимостью, или глупостью, или любовью с первого взгляда.

Крен у Каменного Старичка при исследовании оказался сильнее, чем нам виделось. То ли от времени, то ли от ошибки строителей, то ли от тяжести прожитых лет дом завалился вправо. Мы решили, что третья версия нам подходит больше остальных.

Ничто здесь не знало человеческой заботы уже несколько десятилетий, не меньше. Нет, вокруг не царила мрачная тишина. Несмотря на осень, лесные птицы вовсю оглашали окрестность трелями, в дальних дворах кудахтали куры, по вечерам бранились собаки, и по утрам горланили петухи.

Ближних соседей мы никогда не видели. Но кто-то из дальних периодически выяснял отношения и пел.

— Ну что, будем владеть? — сказал тогда муж.

— Для начала будем любить, — ответила я.

Времени, средств, сил хватало и на восстановление Каменного Старичка, и на проект нового дома, и на закладку молодого сада.

Тогда нам казалось, что именно из-за заброшенности и дикости странное место и вызывало такие спутанные и противоположные чувства: от изумления на грани тревоги до восторга на грани эйфории.

Словно мы попали в сказку. В сложную сказку с печальным началом, но обязательно со счастливым и прекрасным финалом.

Если бы мы знали, настолько сложной и трагичной будет эта сказка.

Если бы знали, то бежали бы, наверное, без оглядки.

Но в том-то и вся сила жизни.

---

Глава 3. Древние стены

Эйфория прошла, и теперь нам нужно было с этим как-то жить и что-то делать.

Подписи легли на бумагу, папки закрылись, и вдруг — тишина.

Та самая, в которой больше не гремит «надо», а слышно едва различимое «что теперь?».

В наших руках оказалось то, что долгое время было предназначено лишь себе и росло собственной волей. Мы не сразу сообразили, что в первую очередь с этим добром делать.

Не в смысле дел и планов, а гораздо глубже.

Как будто тебе неожиданно передали чью-то длинную историю, не открыв, где в ней начало и зачем ты в ней появляешься.

Страх и радость переплелись так тесно, что их уже нельзя было разъединить. Страх, потому что все, что пришло в наши руки, оказалось больше и сложнее наших ожиданий. Радость, потому что все говорило: мы здесь не случайно.

Такое чувство возникает в моменты, когда тебя выбрали, но забыли предупредить. Или предупредили, но очень давно, и ты просто забыл об этом.

Земля под ногами не обещала ровности и покоя, колючки цеплялись за шаги, и в какой-то момент казалось, что дом не просто стоит — он криво поглядывает через мутные стекла окон. Памятью смотрит и каждым камешком на фасаде.

Смотрит, но молчит. Хотя надо отметить, что его молчание было не пустым. В нем что-то удерживалось.

Несколько дней понадобилось, чтобы снарядиться. Садовый инструмент, пилы, рабочие комбинезоны, плотные перчатки, резиновые сапоги. Я купила себе нарядные, ярко-желтые с каблучком.

В ближайшем супермаркете мы запаслись едой, кофе и посудой, и в очередной раз, уже смиренно и спокойно, проложили дорожку к Каменному Старичку.

— И что мы в нем все-таки нашли? — задумчиво спросил муж и добавил. — Можешь не отвечать, вопрос риторический.

— Знаешь, — все-таки ответила я, — мне кажется, я понимаю, почему мы сюда пришли. Не только разбирать старое и строить новое. Мы пришли слушать.

— Мы? — губы мужа скривились, а плечи подпрыгнули вверх.

— Я — точно! Однажды дом обязательно заговорит, и, ты знаешь, я его точно услышу.

— Увидим, — отмахнулся муж и открыл тяжелую дверь. — А пока приступим.

Мы зашли внутрь, и теперь уже не просто смотрели, а видели.

А смотреть и видеть — совершенно разные вещи. Это касается и отношений с людьми, и отношений с домами, и отношений с самим собой.

Внутри было темно, низкие потолки и тесные стены давили. Но не возникало ни тревоги, ни печали.

— М-да, а Каменный Старичок-то наш — земля-а-а-анка, — протянул муж и похлопал по стене.

— Ты уже говорил, — отметила я.

Муж смолчал, и я тоже замолчала. Несколько минут мы стояли, разинув рты. Ощупывали стены нового владения, проходились по ним пальцами, изучали, как археологи, нашедшие забытую реликвию.

Нижний этаж был разгорожен на два миниатюрных пространства: кухню с четырьмя небольшими окнами разной формы и уходящую в глубину вторую комнату, полностью лишенную солнечного света.

Обе комнатушки были полупустые.

Об их назначении намеками говорили лишь развалившийся стол, исчирканный ножами и вилками, со стоящим на столешнице чайником без ручки — в первой комнате. И поржавевшая старая металлическая печь — во второй. Казалось бы, в такой разрухе и тесноте все должно отталкивать и пахнуть сыростью и старостью, но нет.

Тихое исследование сменилось практической яростью: мы сметали паутину из углов, срывали затхлые занавески, выносили оставленную прежними хозяевами унылую, ржавую утварь и рухлядь, которая будто сама просила об освобождении.

А когда дело дошло до стен, в нас проснулась первобытная сила. Мы с азартом, достойным мифологических героев ремонта, разбивали и срывали разбухший гипсокартон. Тот поверженно падал слоями, как отжившая кожа. А под кожей нам открылось нечто, от чего моя декораторско-художественная душа возликовала: настоящая живая чистая порода.

Все стены первого этажа оказались сложены из горного камня: крупного, выразительного, с характером и историей. Разных оттенков, от глубокого серого до бурого с зеленоватым отливом. Это было не просто открытие. Это было знакомство с сердцем дома, которое забилось вместе с нашими, громко и ритмично.

Спустя несколько часов мы закончили высвобождение древних стен. Выбросили отжившее и ненужное на улицу и посмотрели на Каменного Старичка другими глазами.

— М-да-а-а-а! — протянул муж и вытер пот со лба. — И все-таки землянка…

— Да не землянка! Говорю, не землянка, а крошечный замок или храм.

— И как мы его купили? Может, сдадим обратно, пока не поздно?

— Кто же отдает замки?! Ты видишь эти каменные стены? Во-о-о-от! Теперь мы его уже никому не отдадим, — ответила я, торжествуя.

— М-да. Теперь вижу, здесь ты точно снова начнешь творить. Главное, чтобы наш замок был без привидений, — подмигнул и похлопал меня по плечу муж. — Разобрались на этом этаже, пошли на второй?

Мы вышли на улицу. Да, в таком микропространстве никакая лестница не поместилась бы, потому, чтобы взобраться на этаж выше, необходимо было выйти, обойти дом слева и подняться по невысоким, наскоро прилаженным снаружи металлическим ступеням. Каждая отзывалась под ногами мягкой вибрацией.

Восемь ступеней, металлическая ржавая дверь — и мы внутри.

Второй этаж встретил нас тусклым усталым светом.

Медовый, приятный, чуть-чуть прелый запах. Так пахнет в живых лесах, где аромат не отталкивает, а обволакивает и успокаивает. В нем будто пряталась тишина, у которой есть голос и душа.

Все здесь пребывало в покое и забвении. Звонкие лучи, потерявшие свою яркость на проходе сквозь мутные стекла, лениво спали на развалившемся неуклюжем комоде, металлической тумбочке с взорвавшейся несколькими слоями краской и грубом прямоугольном шкафу.

Этаж не показался мне неуютным. Теплый солнечный день сделал свое дело, и, несмотря на давно не мытые стекла, пространство выглядело обманчиво просторным из-за больших окон.

— Здесь вскрывать стены не будем. Или не сегодня, — почти молительно сказал муж.

— Да, да, — я охотно согласилась.

— Довольно мило, — иронически посмотрел на меня муж и процедил, измерив несколькими шагами расстояние от стены до стены, — и довольно мало… Жаль, замки и дома́ не растут.

— Все растет от любви, — улыбнулась я, вспоминая свой последний рассказ, такой же маленький, как наш старый-новый дом. С тех пор я не садилась ни за одну книгу. Музы пера и живописи покинули меня. И до этой минуты мне казалось, что окончательно.

— Что ж, вся надежда на тебя, — лукаво подмигнул муж.

— Постараюсь не подвести.

— Общайтесь, — кивнул муж. — А я вернусь на первый этаж. Нужно вытащить весь гипсокартон и дорожки организовать.

---

Глава 4. Первый таинственный подарок

Внутри ржавой тумбочки и в ящиках комода не обнаружилось ничего, кроме паутины и пары возмущенных пауков.

Я открыла нижние створки шкафа — пусто. Открыла верхние. Они жалобно скрипнули, и звук прошелся царапкой по сердцу и по памяти старого дома. На трех деревянных полках лежал толстый слой рыхлой пыли, на средней — разбухшая пачка пожелтевшей бумаги, на пачке, связанные суровыми нитками — пучки сухих цветов и трав.

Рядом с бумагой примостились пустые баночки, пакетики с остатками семян и разномастные светло-коричневые фигурки — такие же миниатюрные, как и весь дом.

Я достала их, протерла от пыли и поставила на комод. Фигурки сказочных птиц, невиданных рыб с лупатыми глазами и диковинных цветов были довольно искусно слеплены из неокрашенной глины.

Затем настал черед бумажной пачки.

Под пожелтевшими листами обнаружилась тетрадь — или дневник.

Плотная обложка, обтянутая тканью, выцвела до цвета речного тумана. Уголки украшали вышитые светло-коричневые веточки.

— Очаровательно! — прошептала я. Рука невольно погладила суконную бледную ткань, пальцы прошлись по объемным вышивкам, и я чихнула. Облачка пыли заполнили комнату, дневник вздрогнул, упал с мягким «бумк» и раскрылся на странице, заложенной сухим цветком.

Плотные шероховатые листы были исписаны крупным, красивым каллиграфическим почерком. Формулы и цифры дополнялись эскизами трав и цветов.

Я листала страницу за страницей, и вдруг услышала:

«О, Лесная нимфа, — и следом короткое, сухое и внезапное: — Пчих!»

Голос был настолько тихим, что я даже не поняла: кто-то прошептал, зашелестел или поскребся в углу под мутным окном? Звук не резал слух, он прошелся по воздуху и едва коснулся волос и кожи.

Первая мысль — Володя? Не выпуская из рук дневник, я выглянула в окно. Муж по-прежнему возился во дворе: расчищал дорожки, что-то измерял, передвигал куски выброшенного гипсокартона.

Ветер? Но откуда?

Я обернулась и оглядела крошечную комнату. Воздух был спокоен.

Пыль медленно опускалась, развалившаяся пачка бумаги лежала на полу, фигурки стояли недвижимо на комоде, разбросанные пакетики оставались на местах.

И вдруг снова тишину разорвало чье-то: «Апч-ч-ч-их!»

Я вздрогнула и прижала дневник к груди.

Звук был где-то в воздухе, не в ушах, не в голове, а чуть глубже, там, где живут мысли и мечты.

«Были мы домом, очагом, — теперь голос был отчетливым — хриплый старческий.

— Стали памятью и тенью. Хвала Лесной нимфе, явились добрые люди. Быть добру, коль пожаловали».

Я покрылась мурашками и замерла. Голос был без угрозы, без злобы, без интонации и он шел от стен.

— Кто тут? — прошептала я, не поворачивая головы, только глазами рыская от потолка по стенам, окну и по полу.

Ответа не последовало.

— Эй-й-й! — снова осторожно позвала я невидимку, чувствуя, как язык становится тяжелым.

Ничего не происходило. Но появился новый запах: что-то схожее с запахом лесной сырой земли. Голос не повторился. Я пришла в себя, отложила старую тетрадь, обвела глазами комнатку и посмотрела в окно.

За немытым стеклом муж шебуршал и ругался то ли с гипсокартоном, то ли с упрямой травой.

— Воло-о-одя-а-а! — постучала я в стекло.

Он поднял голову.

Нет, точно это был не его голос.

И в тот же миг волосы на моем затылке зашевелились. Я невольно вскрикнула от неожиданности. Так бывает, когда кто-то большой и невидимый касается головы, чтобы погладить. Неловко, по-стариковски, без намерения напугать.

— Эй, там все нормально? — донеслось с улицы.

Я не спешила отвечать. Стояла, окаменев, а по позвоночнику медленно опускался холод.

— Ты чего? — снова раздался голос мужа, и он вошел в комнату. — Все нормально? Чего такая бледная? — муж огляделся. — Холодно тут. И что за запах?

Я хотела ответить, правда хотела. Уже набрала воздуха, чтобы отнекаться или сказать что-то смешное — про пыль, про найденный дневник… Но тут прямо у моего правого уха прозвучало тихое, но уверенное: «Не пужайся, не пужайся. Не из страшных я, а из поживших».

Я отшатнулась так резко, что ударилась спиной о стену. Сердце ухнуло и полетело вниз, в живот, на минуту мне показалось, что земля уходит из-под ног, и я потеряла равновесие.

— Ты чего? Чего? — кинулся ко мне Володя и выбросил руки вперед.

— Ты слышал?

Муж посмотрел на меня удивленно и помотал головой:

— По-моему, на сегодня хватит. Что-то ты, видимо, переусердствовала с гипсокартоном.

---

Глава 5. Старый дневник

Ветер шуршал вокруг, перебирая высохшие травы и листья, похожие на завивающиеся руны времени. Я снова ступила внутрь дома, но теперь не было ни испуга, ни тревоги, было лишь ожидание. И в груди что-то мягко, едва ощутимо толкнулось.

Я уже поняла, что случилось, но и решила, что не стану сразу открывать эту правду мужу. Ко мне вернулось то, что казалось утерянным навечно. Я с детства умела слышать пространства. Ощущать кожей их прошлое, понимать, каким оно было: тяжелым ли, легким ли.

И в тот миг, когда тишина должна была остаться тишиной, она зазвучала.

Не резко, а глубоко. Как сухое дерево на ветру.

«Пожаловала?! Добро, добро-о-о-о. Не из пужливых, значится», — протянул старческий надтреснутый голос.

Где-то в недрах дома осыпалась пыль, тихо, с шорохом, будто кто-то перелистнул годы. Следом раздался мягкий стук, словно выпал камешек, стены откликнулись глухим эхом, и между этими звуками звучал голос — неровный, хрипловатый, с усмешкой, в которой слышалась долгая пауза молчания.

Я ощутила себя сразу ребенком, потревожившим сон великана, и хозяйкой, которая расправляет плечи, хотя сердце бьется слишком громко для такой тишины.

— Кто здесь? Кто ты?

Слова выскользнули сами — те древние, которыми, возможно, говорил первый страх у порога пещеры.

Дом собирался с мыслями.

«Да уж точно не мышь-труженица, — отозвался не сразу голос. Он прокатился по комнаткам, от стены к стене, чуть дрогнул под потолком и вернулся ниже, гуще. В нем звучала усталая насмешка — так говорят одинокие мудрые старцы, которые долго были заперты с собственными мыслями и вдруг услышали шаги. — Не пужайся, светлоликая писательница… Мы — Дом. И, хвала Лесной нимфе, отныне ваши, добрые люди».

Слово «ваши» оседало в воздухе, как пыль в солнечном луче.

— Наш… или наши… — прошептала я и провела ладонью по холодному камню. — Ты, значит, называешь себя «вы»?

Ответ снова пришел не сразу.

«Мы… Снизу доверху. С каждой вошкотливой мышью на чердаке, с каждым камнем, добытым из горы. Мы — Дом и есть. Каменный. Мудрый».

— Поняла, — выдохнула я. — Значит, ты у нас из этих… из болтливых?

Дом усмехнулся. Я поняла по тому, как скрипнула металлическая балка в основании проема входной двери.

«Не болтливы мы. Мыши у нас смышленые, люди — редкие, а разговоры — по делу, — прокряхтел голос. Я понимающе угукнула. — Долго молчали, знаешь ли… А ты, светлоликая писательница, значится, из этих? Из слышащих?!

— Зна-а-а-ачится, — растянулся мой рот в улыбке. — Как ты славно говоришь. Верно мы тебя назвали — Каменный Старичок. «Значится», «вошкотливая», «пужайся», «светлоликая». Красивые слова, когда-то я такие тоже любила вставлять. Когда-то… — я вздохнула, не стесняясь своей давней печали — Спасибо, конечно, за светлоликую отдельно, но не писательница я давно, так вышло. Хотя странно, откуда ты можешь знать?

«Оттуда», — добродушно пробурчал голос.

Я засмеялась от открытия. Смех вырвался легко, будто из тех уголков души, где давно никто не пел, не танцевал, не слушал и не рассказывал сказки. Муж с улицы что-то прокричал, но я пропустила его возгласы мимо ушей. Таким бесценным оказалось возвращенное умение слышать то, что тебе говорят не только люди, но и дома́! Когда-то давно мне было страшно и стыдно открывать эту тайну. О ней никто не знал. Я хранила ее, как дети хранят мелкие стеклянные драгоценности в заветных шкатулках. Иногда я заглядывала в свою шкатулку, но чем старше становилась, тем реже доставала ее и, наконец, забросила и забыла. Володя был первым, кому я открыла такую свою странность. Он не рассмеялся и не испугался. Мне было просто довериться именно ему. И я снова достала шкатулку, но драгоценности, что лежали в ней, давно забытые, перестали сверкать и, судя по всему, утратили волшебную силу.

И вот я снова, после нескольких десятков лет, слышу!

— Как давно я не слышала! Интересно, почему ты со мной заговорил?

«Всегда мы говорили, некому было слушать. А ты не вторглась, ты прикоснулась. Хвала Лесной нимфе. Шагнула внутрь осторожно, опасливо, чтоб не спугнуть нашу тишину. Любим уважение».

Я обвела взглядом комнату. С вымытыми окнами рассматривать ее стало много приятнее и интереснее: бледно-серые выцветшие голые стены в пятнах старого времени, вздувшийся дощатый пол, невысокие потолки. И все волшебным образом казалось живым, как будто мы действительно стояли здесь вдвоем, два странных существа из разных времен.

И в тот миг я почувствовала: наш старый дом — не просто место. Это мой новый собеседник, мудрый, старый, но озорной сказочник. И не мы выбрали его, а он выбрал нас.

И если прислушаться — он умеет любить, смеяться, шутить, вести диалог. Но главное — хранить и сохранять. Я стояла в тихом полумраке и совершенно отчетливо слышала, как дом улыбается, и понимала: тот старый дневник, что я нашла несколько дней назад — его дар.

Он стал первой драгоценностью, подаренной Каменным Старичком.

Теперь я часто слушала, о чем скрипит дом, и вычитывала, и изучала дневник: красивый почерк с изящно закрученными хвостиками букв «р», «т», «щ»… Линии скругленные, живые, сочные, словно вчера нарисованные. Вокруг рисунков короткие заметки: «Розмарин держит память, когда человек теряет нить. Положи 108 листиков в чай». «Вербена очищает не дом, а голос в доме. Возьми 108 веточек и зажги со свечами».

И дальше в разных контекстах замечания про 108 рассадок, 108 дней.

— Позже будешь изучать, работы много, — улыбался муж моей находке и моему вниманию к ней.

Женская рука писала — было очевидно. Возможно, та же рука, что когда-то лепила глиняные фигурки, которые стали находиться с периодичностью — фигурка в неделю.

Через месяц или два дневник был отложен, дом мы полностью очистили от старости, и начались работы в саду.

Слово красивое — «сад». Но если быть откровенной до конца, то, что было вокруг Каменного Старичка, лишь с огромной натяжкой могло называться садом.

Несмотря на зиму, работы шли сложно.

Через густо переплетшиеся колючие кустарники акации и дикой розы вверх вырастали такие же заброшенные фруктовые деревья. От неухоженности их плоды давным-давно измельчали, стволы покрылись лишайником и плющом, когда-то густые кроны поредели и жалко шелестели на ветру.

Весь сад выглядел так, будто кто-то однажды раскидал семена, приговаривая: «Пусть все растет, как знает», — и, не дожидаясь результата, уехал в неизвестном направлении.

Первое, за что мы взялись — за отживающие свой век деревья.

Вырубали корявые рослые акации, а дом смотрел. Расчищали вокруг него заваливающиеся разрушенные стволы, давно потерявшие силу жизни, а дом пыхтел и вздыхал.

Мы выкорчевывали древние пни, и дом слегка приподнимал бровь.

Но как только мы дошли до голых розовых кустов, дом забурчал, словно мы нарушили негласный устав его старых стен, и ржавые двери заскрипели.

В такие моменты я посматривала на Каменного Старичка и ждала, что вот-вот он, как избушка на курьих ножках, встанет и уйдет в лес. Дом кряхтел. Я узнавала его скрип по фирменному «хвала Лесной нимфе!».

Вечерами мы валились от усталости, но не останавливались.

Пока решили не привлекать рабочих. Нам хотелось своими ногами пройти весь участок, своими руками пощупать каждый бугорок, ощутить рельеф и прочувствовать каждое дерево и каждый камешек.

Все внутри нас хотело изучать землю, ее растения и ее потенциал.

Удивительно, где мы брали силы? Возможно, их придавал сам воздух.

Мы прилетали сюда каждое утро с первыми птицами. Слушая их, варили на старой печке кофе, потом пили его, не проронив ни слова, и, засучив рукава, брались за лопаты, грабли, пилы, секаторы и газонокосилки.

И в четыре бодрые руки расчищали, косили, выпалывали, вырубали, но делали все с огромным уважением и по четко продуманному плану.

Потому что для нас окружающее не было хаосом, оно было памятью.

И как мы потом узнали от Каменного Старичка и из потрепанного дневника — огромной любовью.

Мы расчищали завалы вдумчиво, трогали корни осторожно, будто гладили старых друзей, спящих слишком долго.

Некоторые деревья оказались удивительно живыми: крепкие, бодрые, они будто ждали, когда их снова позовут к жизни и попросят выздороветь. Такие мы бережно выкапывали, стараясь держать лопаты как можно дальше от корней, чтобы не повредить их, а потом вместе с тяжелым земляным комом перевозили на тачке и пересаживали в лес за домом, туда, где гора выше, солнца больше, а тишина влажнее.

Лес принимал их охотно, с шорохом одобрения, а дом в эти моменты довольно щурился и приговаривал: «Хвала Лесной нимфе! Лес с ней за нами приглядывает, а мы — за вами».

---

Глава 6. Хвощ и тайный клад

Как только мы разобрались с деревьями, взялись за траву, кусты и хвощ.

Всю землю, что не успело агрессивно захватить что-то колючее, захватил пушистый хвощ.

Его густые заросли словно шептались между собой, и, тесно сгрудившись хвощ к хвощу, скрывали подземные тайны. Чем упорнее мы с ними боролись, тем сильнее казалось: прежняя владелица или владелец явно баловались чем-то магическим или алхимическим.

Намек на это давал и дневник, к которому я решила вернуться позже. Дневник был чудесным артефактом и щедрым информатором.

Он вдохновлял моего внутреннего художника, питал любопытство декоратора и мягко будил писательскую жилку.

Раз вместе с волшебным домом вернулась способность слышать пространства, часто думала я, значит, скоро вернется и способность писать книги.

Прошлая жизнь, проблемы, бывшие потери и горести стали лишь неслышным и невидимым фоном.

О, хвала Лесной нимфе, у меня появилась собственная сказка! Она дарила чудеса, живой лес, хоть и одичавший, но сад, говорящий дом и старый дневник.

Я позволила себе просто заботиться и ждать, доверяя.

Дневник мягко поддерживал эту веру, лежа в новом столе на втором этаже. Тетрадь в тканой обложке манила своими рисунками и секретами. Каждый лист раскрывал силу цветущих растений, их тайный язык и символику. Там было много о человеческой силе, о зеленом мире. А муж с легкой усмешкой предполагал, что и о прошлом сада и Каменного Старичка — тоже.

— Возможно, возможно, — соглашалась я, улыбаясь.

— А что дом говорит про хвощ, бледнолицая? — незло подтрунивал надо мной муж после того, как я открылась ему и рассказала о наших разговорах с домом.

— Дом говорит «светлоликая»! — поправляла я, смеясь.

— Светлоликая писательница! — соглашался муж, демонстративно клоня голову и прикладывая правую руку к сердцу.

Я пожимала плечами.

— Говорит он редко и коротко. А способность у меня была еще в детстве. Просто вернулась.

Муж улыбался и цитировал наше любимое: «Хвала Лесной нимфе!»

Вскоре мы поняли, что руками с пушистыми вечнозелеными зарослями хвоща нам не справиться, и начали выкашивать и выкапывать его лопатами.

— Так что все-таки про хвощ?.. — уточнил перед тем муж. — Может, его специально высаживали? Может, он полезный какой?

— Надо в дневнике поискать или правда у Старичка спросить, — сказала я в ответ.

Несмотря на поверхностные знания о зеленом мире, кое-что я понимала. Подорожник — заживляет раны, ромашка — унимает кашель, полынь и осина — орудия против негатива, но вот хвощ для меня был совершенной загадкой, учитывая, что как вид я его впервые встретила именно здесь. И в старом дневнике ответа на вопрос, откуда на нашем участке столько древнейшего из растений, не нашлось.

— Дневник ничего о хвоще не знает. Дом тоже не знает или не хочет говорить, — сообщила я на следующий день мужу, который старательно перебрасывал землю с одного места на другое.

Он остановился, не снимая перчаток, поправил козырек бейсболки, прищурился и ткнул острием лопаты в землю. Лопата, разрезав почву, вошла тяжело, но устояла.

— Ты что-то сказала? — муж выдохнул и оперся о длинный черенок.

— Да, про хвощ я так и не нашла ответа.

— Хвощ? Зачем он нам нужен?

— Ты же сам спрашивал, выкапывать его или нет!

Муж почесал затылок, не снимая бейсболки, посмотрел на зеленую поросль вокруг, секунду помолчал и пробубнил:

— Уж ничему не удивлюсь. Возможно.

Я улыбнулась и продолжила:

— Но зато, хвала Лесной нимфе, я прочитала в дневнике: есть поверье, если носить сушеный хвощ с собой, можно долго жить и сохранять молодость.

— М-да! Но столько молодости нам, наверное, не нужно. Или нужно?..

Мы стояли в саду, вокруг нас, несмотря на зиму, вся земля была зеленой ото мха и хвоща. На деревьях, тех, которые мы оставили и пересадили, скрипели ветви, через их стволы тянулся к небу плющ. Влажный лес за домом тихо дышал, словно наблюдал за нами. Муж выдернул лопату и задумчиво сказал:

— Ну а если этот хвощ действительно особенный…

Он копнул. Лопата глубоко вошла и вдруг споткнулась, раздался металлический звук. Мы переглянулись. Лопата еще раз осторожно копнула, и земля неохотно расступилась, открывая угол металлического ящика.

— Видел? Может, клад? — с замиранием в голосе спросила я.

— Ну, все! — пробормотал муж, глаза его сверкнули от неожиданного восторга. — Возможно, мы сказочно богаты. Каменный Старичок ничего о кладе не говорил?

С замиранием сердца мы в четыре руки принялись расчищать землю. Ящик оказался не тяжелым, но упрямым и совершенно не желающим покидать многолетнее убежище. Мы тянули его вдвоем, поскальзываясь на влажной земле, пыхтя, пока он не подался и не вышел на свет — покрытый землей, червяками и ржавчиной.

Замка на нем не было, а крышка сопротивлялась недолго, и вот, наконец, приподнялась.

Нет, там не было ни пиратской карты, ни драгоценностей, ни золотых монет.

Во влажных тканевых мешочках с потекшими надписями лежали семена, корешки и луковицы.

— Смотри, — шептала я, вынимая из ящика один мешочек за другим, — похоже на второй подарок нашего Каменного Старичка.

Муж удивленно улыбнулся.

— М-да… Какой дом, такой и клад.

— Это не клад. Это завещание! — затаив дыхание, разглядывала я найденное.

Дом ответил легким гулом стен и тихим шепотом: «Ваша забота — наша благодарность. Семя кажное в ларце — часть нас».

Мы стали не просто хозяевами сада, леса и дома. Мы стали частью сказки, частью живого мира, который доверился и начал открывать нам свои тайны, уроки и маленькие чудеса. Мы только должны были научиться слышать, видеть и расти вместе с ним — или падать.

---

Глава 7. Бывшие королевы

Новое открытие стало сродни открытию Галилея: розы, восхитительные розы могут становиться жалким жилистым плющом с клыкоподобными иглами и бледными плоскими цветами. Когда-то они были чьей-то нежностью, бархатной гордостью. Теперь от них остались лишь иссохшие жилистые стволы — как спутанные космы ведьм, которые выжили назло и оплели своим колючим колдовством все живое. Эти лже-розы уже не ждали внимания и не пытались цвести.

Мы находили их повсюду.

Их остроугольные шипы впивались в землю, в соседние растения и держались, как за память, но редкие листья были свежи, словно кто-то тайком поливал их росой надежды.

Гномы, опять же гномы, или лесные нимфы, думала я и глядела на дом, ожидая, что вот сейчас он снова ответит на мои предположения прищуром, ухмылкой, одобрением или несогласием.

Дом говорил, но молчал он гораздо красноречивее. И одаривал. После чудесных осязаемых даров он открывал что-то другое — глубокое и таинственное, как дневник, и потаенное, как шкатулка с семенами.

Но в тот момент мы не задумывались. Просто погружались с головой в новую для нас жизнь. Так погружаются в истину, тишину, или тьму, или свет.

Я стояла перед одичавшими королевами цветов и не могла понять, как такое возможно? Как нечто, созданное для любования, может стать таким остервенелым, упрямым и закрытым?

И вдруг поняла: без солнца и внимания красота не просто увядает, она становится полной противоположностью красоты. Отсутствие любви меняет форму всего живого.

Даже королевы превращаются в колючих ведьм. Без света лепестки обращаются шипами. Без прикосновения желание вдохновлять сворачивается в нужду защищаться.

Никогда я так глубоко не ныряла в будничные, казалось бы, темы.

Дома́ — да. Я давно поняла, что они не просто обычные пространства.

Но цветы… Никогда не смотрела на растения, деревья и цветы, как на живое и чувствующее.

А сейчас я оглядела заросли и ощутила больной укол, за которым мгновенно последовало чувство: все здесь неслучайно.

Нет, это не просто дом, и не просто цветы и деревья.

Это зеркало. Сколько в нас самих забытых роз, которые когда-то цвели для кого-то, но, не дождавшись взгляда, стали прятать красоту под колючками?

Эти розы шептали: «Любовь — не слово, а внимание. И если однажды тебя забыли, не спеши покрываться шипами. Жди. Красота живет, пока ее замечают. И кто-то обязательно вспомнит, что ты — роза».

Отдельные кусты, на которых цветы и листья еще помнили о своем королевском происхождении, мы решили оставить. Дом обрадовался, когда увидел, как мы принялись искать новые места для выживших роз.

Исследование владений продолжалось. Важно было не просто навести порядок, а пройти все шаг за шагом, ладонь за ладонью. Узнать, где земля дышит, где молчит, где прячет что-то старое и важное.

Дом приглядывал. Не строго, а через прищур, с тихим интересом. Так порой дед наблюдает, как внуки играют, или шалят, или строят шалаш в его огороде. Я чувствовала эти взгляды спиной.

Особенно в те моменты, когда мы стали бодро рассуждать, где что посадим.

Дом не спорил, просто выжидал, пока мы перестанем командовать и начнем слушать.

Пришла весна. Наш новый сад просыпался.

Медленно, благодарно. Мы высаживали не только деревья, мы высаживали внимание. Каждый камешек становился знаком, каждая ветка становилась напоминанием, что жизнь — не то, что мы создаем, а то, к чему прикасаемся по-настоящему.

Мы менялись вместе с землей, растениями, домом и лесом. И где-то между ветром, лопатой и ароматом первых роз мы поняли: новый сад уже начал расти.

Не из земли — из нас.

---

Глава 8. Жена писатель — горе в семье

— Что строить будем? — спросил муж, не сводя глаз с расчищенного под стройку участка земли.

— Гармонию, — без запинки ответила я, словно давно готовила ответ. — Как в том дневнике. Кто-то начал, а нам продолжить сам священный лес завещал и Лесная нимфа.

— Что же еще? Наверное, Каменный Старичок подсказал… — попытался съязвить муж и оглянулся на притихший дом. Я, упорно не замечая иронии, решила раскрыть все, что рисовала сначала в голове, а потом перенесла в чертежи, и повела его за собой.

— Первым от дороги будет заезд, следом примерно столько, — я отсчитала шагами, — место для большого нового дома.

— Заезд? Неплохо! — отметил муж. Мы двинулись дальше, от дороги вглубь участка в сторону леса.

— Дальше, сразу за ним, прямоугольник для сада и площадки отдыха.

Муж потер руки и добавил:

— И зона барбекю с кострищем. Ты обещала!

— Ну да, ну да, — неохотно согласилась я и продолжила: — Потом наш Каменный Старичок под реставрацию. А гора и лес… их будем вычищать и расчищать чуть позже.

— Что будем делать со старым домом?

— Станет мастерской, как только достроим большой дом и переедем.

— А каким будет наш дом? — решил уточнить в сотый раз муж.

— Не простым! — в сотый раз ответила я.

— А бывают не просто дома́? — муж продолжал иронизировать.

— У тебя жена кто?

— О, ну конечно, как я забыл…

— Во-о-о-от. Художник и дизайнер…

— Забыла, еще писательница, фантазер и яснослышащая дома́, — перебил меня и подмигнул муж.

Шло время, мы изучили наш геологически сложный участок и нашли в нем массу преимуществ. Как только убрали заросли, выявилось, что здесь когда-то был камерный, но многоуровневый сад.

— Теперь понятно. Та женщина, что вела дневник…

— Или тот мужчина, — перебил меня муж, — что припрятал в металлической коробочке семена…

— А, неважно, — снова вернула я слово себе, — в любом случае незнакомый нам кто-то был дивным садовником, смотри, как умело распорядился таким сложным рельефом горы: разбил его на широкие ступени. Да, красиво. А дневник, возможно, его жены.

— Все как обычно, — рассмеялся по-доброму муж. — Мужчина работает, а женщина пишет. Все как в нашей семье.

— Дальше не продолжай, — скривила я губы. — Знаю, знаю, знаю, что сейчас последует: «Когда жена писатель — горе в семье»!

Муж приобнял меня за плечи и мягко щелкнул по носу.

— Горе в семье, когда жена не только яснослышащая дома́, но и ясновидящая мысли мужа.

Мы оба хихикнули и снова вернули внимание к участку земли, который открывался нам — медленно, нехотя, словно проверяя, достойны ли мы увидеть его целиком.

Его рельеф складывался из нескольких разновысоких переходов от одного уровня к другому. Каждый следующий поднимался на сорок-пятьдесят сантиметров и был укреплен либо худой бетонной стенкой, либо крупными горными валунами, выложенными в несколько рядов.

Камни были теплые от солнца, шершавые, покрытые мхом и временем, и выглядели так, словно стояли здесь уже тогда, когда никто еще не знал слова «ландшафтный дизайн».

По всему нашему длинному участку обнаружились несколько тропинок, вымощенных плоскими плитняками. Они то появлялись, то исчезали в траве, петляли, как будто нарочно водили нас за нос. Мы ходили по ним медленно, прислушиваясь к похрустыванию под ногами, к пению птиц, к тому, как где-то внизу, под землей, будто бы вздыхал корнями старый сад.

Эти дорожки и подобия подпорных стен неожиданно делали участок визуально просторнее и глубже, словно раскрывали перспективу не только сада, но и нашей будущей жизни здесь.

Было удивительно сидеть по вечерам перед Каменным Старичком и мечтать о новом доме, что встанет рядом, и читать эту новую картину — именно читать, строка за строкой, как книгу с картинками.

В открытом пространстве покрытые мхом камни и местами рассыпающиеся бетонные подпорки напоминали руины древнего сказочного замка. Такого, где непременно должен быть тайный ход, пара забытых заклинаний, много лесных нимф и хотя бы один дракон… пусть даже сильно уменьшенный и временно работающий в должности ящерицы.

— Слушай, — сказал муж, внимательно глядя под ноги, где как раз пробегала одна из таких ящериц. — Если она сейчас вдруг откроет рот и пыхнет на нас крошечным пламенем, я не удивлюсь.

— Главное, чтобы она, когда откроет рот, не заговорила. Мне уже хватит одного болтливого дома и сотни болтливых цветов.

Мы рассмеялись, и сад рассмеялся следом за нами: где-то хрустнула ветка, вспорхнула птица, а ветер тихо прошелся по пробивающейся траве.

Наша земля и старый дом все больше подтверждали свою легенду — ту самую, которую мы придумали. Или которую они вспомнили вместе с нами.

И мы, как два героя не слишком эпической, но очень искренней сказки, вытаскивали эту легенду из забытья.

Даже в таком виде — запущенном, местами обветшалом, с трещинами, мхом и неожиданными ступеньками — это место обещало удивительное приключение и преображение.

---

Глава 9. Семена из шкатулки и лаванда

Проект нового дома потребовал гораздо больше времени и сил, чем мы предполагали, но это не огорчало. Нас теперь ничто не огорчало.

Лес, гора и Каменный Старичок взяли нас в оборот, и мы, как под гипнозом, сдались и с большой охотой погрузились во все прелести тихого землевладения и садоустройства.

Сложная почва, теперь я знаю, как она называется — суглинок, и еще что-то мне подсказывало, что просто не будет. Но и это не испортило предвкушения, как здесь все преобразится через год, два, три… Тем более, цветы меня манили всегда, и я решила: когда как не сейчас пришло время насладиться их посадкой и последующим цветением?

Кроме того, «сувениры от дома», как назвал муж дневник и металлическую шкатулку, нужно было использовать. Не зря же нам их вручила судьба.

Семена и луковицы из металлической коробочки были извлечены из долгого плена и высушены, почва подготовлена и привезена, удобрения накуплены.

Воодушевленная и вдохновленная, я начала высаживать то, что томилось в темноте неизвестно сколько времени. Но, подозревая, что ни одно из семян не проклюнется, совместно с мужем мы решили действовать наверняка и привезли из питомников растения, зарисованные и описанные в старом дневнике.

Взошло все! Очередной подарок нашей земли.

И старые семена и луковицы, и новые привезенные саженцы взорвали землю и дружно взошли. Оказалось — цветы я люблю даже больше, чем думала, а они отвечают взаимностью.

Нарциссы, мускари, тюльпаны, гиацинты приходили первыми, шумной, радостной толпой, словно весна не терпела одиночества. Их цвета вспыхивали внезапно, без стеснения: молочные, лимонные, сиреневые, густо-синие. За ними, неторопливо и с достоинством, вступали гортензии, лилии, лилейники, ирисы, космеи. Почти одновременно с ними распускались розы всех оттенков, от едва уловимого румянца до глубокого, почти бархатного вина.

Декоративный лук поднимал свои лиловые сферы, астильба рассыпалась мягкими облаками. А замыкали круг цветения гладиолусы и хризантемы — строгие, собранные. Постепенно укрощая свой сад, я заметила, что чувствую уже не только дом, чувствую и цветы: их темп, характеры, угадываю их настроение по тому, какие стебли и листья тянутся к свету.

Я перестала идти рядом с природой и вошла с ней в один ритм — цветочный, сезонный, женский. Весенние первоцветы добавляли мне яркости и шумливости. В их пору мне хотелось разливать воск по формам, варить свечи, шить новые платья, выбирать ткани по цвету утреннего неба и смеяться без причины. Весна делала меня живой, неугомонной, чуть-чуть безрассудной — и я позволяла себе это.

С приходом летнего цветения во мне поднималась другая сила. Я рвалась танцевать босиком, месить тесто, печь хлеб, кормить дом запахами теплой корки и свежих трав. Лето превращало меня в телесную, земную, уверенную — такую, которая знает, что все нужное уже есть.

Осенью, едва воздух наполнялся терпкой хризантемовой горечью, я становилась тише. Движения замедлялись, слова редели, мысли углублялись. Осень возвращала меня внутрь — к паузам, к тишине, к умению жить просто.

Я солгала, когда написала, что все, к чему прикасалась моя рука, немедленно колосилось и взмывало в небо. Как я могла забыть о лаванде? Лаванда приехала к нам с большой надеждой и совсем маленьким горшочком.

Помню тот день. Ее серо-зеленые стебли выглядели хрупкими и одновременно упрямыми. Весь наш лесосад — так мы назвали организованные посадки — словно вытянул шеи и замер, ожидая.

Хотя «организованные» — громко сказано. Лес не слишком прислушивался к моим садовым планам и довольно быстро напомнил, кто здесь задает правила.

Под его мягким, но настойчивым натиском мне пришлось признать: не все цветы готовы жить в таком соседстве. И это было не поражение — это было знание. Не все в мире должно приживаться любой ценой.

Иногда цветку нужен другой ветер, другая тишина.

Сад учил меня не только умению слушать и его тоже, не только цветению. Он учил меня выбору, ритму и бережности к себе.

И вот я держала в руках саженцы с тонкими листиками, а у моих ног расположился добрый десяток пакетов с нераспакованными цветами.

Вот теперь-то все по моде, вот теперь будут у нас аромат, тишина и равновесие, радовалась я. Лаванда же смотрела с легким скепсисом. Ее седоватые листья словно отвечали: «Посмотрим, милочка, что ты там понимаешь про покой».

Я умела слушать старые дома. А вот цветы — все-таки еще не все.

Место для лаванды я определила там, где земля всегда оставалась влажной, мягкой и темной, как размокшее печенье. Самое мокрое место.

Высадила, полила и торжественно провозгласила:

— Расти, лаванда, как в Провансе!

Прованс не случился.

Две недели лаванда чахла с какой-то театральной обреченностью и, если бы могла говорить, наверняка предрекла бы: «Ну, нет, детка, Прованс — не для тебя».

Сказать, что я была огорчена — не сказать ничего, и Каменный Старичок, видимо, решил меня утешить.

Когда я уже почти смирилась с решением лаванды, из леса вышла черная кошка.

Села рядом с клумбой, где лежали сгнившие жалкие остатки французской неженки, и уставилась на меня своими желтыми глазами.

— Ты кто? — спросила я кошку, не ожидая ответа.

«Кошка, которая гуляет сама по себе», — ответил ее взгляд.

— Ага, гулящая, значит, ну, судя по тому, как ты выглядишь, дома-то у тебя нет. — Кошка прищурилась и ждала, что я скажу дальше. — Была кошкой гулявшей, станешь Мушей домашней, — приняла я решение, и одичавшая кошка обрела хозяев.

Она была совершенно спокойна, но от этого спокойствия становилось тревожно.

Как будто кошка Муша предупреждала о том, о чем я еще не догадывалась.

С тех пор она не теряла меня из виду. Как только мы приезжали, она выпрыгивала из леса и следовала за мной по пятам. Куда я, туда и Муша.

Знать бы мне, что то был знак. Что вместе с лавандой сгинул и наш покой.

Теперь, оглядываясь назад, понимаю: лаванда пришла, не чтобы остаться, а чтобы предупредить. Она принесла аромат тишины, но такой короткий и такой яркий, каким бывает вдох.

На выдохе уже чувствовался запах беды.

А кошка… За ней пришла еще одна.

Их стало трое вместе с нашим родным рыжим Баксом.

Всех любили и лечили по очереди.

Мушу пришлось лечить гораздо дольше остальных.

И да, она осталась.

Смотрит на меня все тем же взглядом, в котором есть и покой, и память, и что-то вечное.

---

Глава 10. Стервь

Они приехали рано утром с громкой музыкой из радиоприемника и громким ароматом бензина и нетерпения. Трактор и целая машина шумных мужчин в резиновых сапогах, перчатках и рабочих робах.

— Добренькое утро, девушка! — крикнул молодой небритый тракторист, вывалившись из кабины, из которой орала на все окрестности залихватская песня.

— Было доброе, пока вы не приехали, — пробурчала я и спустилась с крыльца. Вместе со мной спустилась Муша.

Крупный уверенный прораб по имени Эльдар на все мои вопросы и предложения кряхтел и отвечал сквозь зубы:

— Я решу.

Таких людей я немного опасаюсь.

На очередное мое пожелание он уже нетерпеливо отрезал:

— Идите, девушка, занимайтесь кошечками и цветочками, не успеете голову от грядки оторвать, как уже будет стоять дом вашей мечты.

«Дом моей мечты» — отозвалось внутри моей головы, и от этих слов даже свело зубы, а нетерпеливая Муша, что постоянно пыталась вырваться из рук, явно почувствовала недоброе, вырвалась и сиганула в лес.

Честно говоря, уже через несколько месяцев и я захотела вместе со своими кошками каждое утро убегать в лес.

Всегда крикливая бригада словно боялась тишины. Порой их брань становилась громче тракторов, что вскапывали землю, громче машин, что забивали сваи, громче техники, что собирала деревянный дом.

Пришли новые люди и принесли совершенно новые настроения. В отличие от прежних тихих дней, у нас стало слишком громко.

Я могла смириться с шумом машин, но смириться с шумом людей оказалось куда сложнее. Тишина и спокойствие, мне казалось, навечно покинули нашу землю, и вместо любимой тихой сказки возникло многолюдное, беспокойное, гудящее, рвущее, клокочущее, грязное. Гудело снаружи и гудело внутри меня.

— Ты превратилась в стервь, — как-то отметил неосмотрительно муж.

— Именно в стервь? Не в дуру, не в глупындру, не в стерву, а вот так — в стервь?

Муж отодвинулся и осторожно кивнул головой, а я нет чтобы, как раньше, превратить это в шутку, отыграть театральность слова и отпустить… Сил отыгрывать уже не было. Была какая-то необъяснимая злость на все и всех, и я сорвалась.

Впервые за долгие годы мы разругались в пух и прах. Припомнили все, что накопилось за пятнадцать лет совместной жизни. Беспощадно бичевали друг друга, не выбирая слов, проходились по самым больным местам невидимой скалкой, сотрясали воздух обвинениями и ругательствами. Даже рабочие замолчали, и, кроме звуков машин и техники, я в тот день не слышала ничего.

Так началась длинная череда не только проблем на стройке, но и проблем в наших отношениях. Я начала срываться на всех, включая кошек и, конечно, Эльдара.

— Эльдар, — позвала я как-то прораба, — нужно перенести камни из старого дома в новый.

— Зачем? — смотрел на меня Эльдар и ухмылялся.

— Я хочу, чтобы камни из нашего горного леса легли в основание нового дома, а камни из стен старого дома стали частью дома большого.

— Э-э-э-э, девушка, какие глупости! — закричал и замахал руками Эльдар.

— А можно как-то тише проявлять эмоции? — решил защитить меня муж.

— И вообще, можно попросить, чтобы ваши ребята выключили музыку? Слишком громко, — сказала я.

— Тише? — посмотрел Эльдар на мужа, тот кивнул. — Тише? — посмотрел он на меня и почесал затылок. — Э-э-э, как бы вам помягче сказать… Шепотом дома не строятся.

— Зря вы так думаете, — продолжала настаивать я. — Если бы было потише, и дом бы соглашался и быстрее слушался.

Эльдар посмотрел на меня внимательно, ехидная гримаса сползла с его лица, и он обратился к мужу:

— Она у вас из этих… тех, кто с домами разговаривают?

Муж снова кивнул головой, но взглядом дал понять, что он даже рад.

Бригадир пожал плечами и вышел со словами:

— Тогда передайте… ну, дому своему передайте, что мы к нему с уважением, но без крепкого слова и мужской музыки стройки не бывает.

Музыка снаружи стала чуть тише, но я почувствовала, как тревожная другая музыка заполняет все вокруг. И в ней звучал и голос дома: «Не те, не то, не так».

Стройка продвигалась.

Наши кошки не выходили из леса, и я снова жалела, что я не кошка. Количество свалившихся проблем, как и шума, нарастало с каждым днем.

Все сопротивлялось или работам, или людям, или новому дому. Мы неуловимо менялись.

Все будет хорошо, думала я. Просто мы строим. Просто начинаем заново, твердила я себе после каждого скандала со строителями и с мужем. Но где-то в глубине себя чувствовала: начинаем — не всегда значит продолжаем. Иногда это значит — что-то ломаем.

Наш Каменный Старичок стал молчуном, и я его понимала.

Через год я лежала в кровати и не могла уснуть. Впервые за долгое-долгое время я неистово хотела утра.

Чемоданы были собраны, коробками заставлена вся квартира.

— Володя, а водитель ГАЗели перезвонил? Во сколько едем? — крикнула я такому же не спящему мужу. Он, в отличие от меня, даже прилечь от радостного возбуждения не мог и топтался на кухне, заклеивая скотчем последнюю коробку с посудой.

— В семь подъем. Машина приедет за вещами в девять.

И я уснула, но сны были дурные.

Явь оказалась еще ужаснее сна.

---

Глава 11. Беда

Дом стоял, как страдающее живое существо. Молил о воде, и я бегала, хватала поливочные шланги, и прыгала вокруг него, и кричала во весь голос.

Новый дом, тот, в который мы должны были въехать именно сегодня, пожирал огонь.

Жалкая струя не сбивала огня.

Пламя было не красным, а золотым, как будто кто-то нарисовал его тонкой кистью, не чтобы уничтожить, а чтобы подчеркнуть яркие и четкие границы рушащегося счастья.

Пламя не рвалось в стороны.

Оно шло вверх, мягко, четко. Так идут вверх молитвы. И в тот момент я поняла: это не просто разрушение предмета, это смерть самой большой мечты.

Внизу стояли люди, но их руки не пытались мне помочь. Их пальцы цепко держали телефоны, наведенные видеоприцелами на мою беду. Они снимали, как стреляли в сердце, в душу и веру.

И ни один из них не ответил на крики: «Чего вы стоите, помогите! Люди! Кто-то поджег наш дом! Тащите ведра, люди! Кто-нибудь, сделайте что-нибудь!»

Муж хватал за грудки пожарных одного за другим, но они разводили руками: «В пожарной машине нет воды, ждем, когда подъедет другая машина».

Утопающий хватается за соломинку, и струя воды толщиной с соломинку была для меня возможным чудом. Я не выпускала шланг из рук. Струя пронзала языки огня и растворялась.

Чуда не случилось.

Наутро я сидела на обугленной табуретке и молча смотрела, не отводя глаз, на жалкие остатки дома.

Еще вчера в нем стучали молотками мебельные мастера, собирая шкафы, еще вчера я расставляла вазы со срезанными садовыми цветами и готовила на квартире к переезду чемоданы и коробки.

Когда все кончилось, настала тишина. Не та, что утешает, а та, что не знает слов.

В ней не было Бога, не было друзей, не было ни одного «зачем?».

Было только ничто, распластанное по земле, где еще вчера росла радость.

Разбросанные головешки облизывал утренний ветер, все, что звенело, трещало, рушилось с грохотом, вдруг стихло. Все, кроме птиц.

Они были так же равнодушны, как и люди, которые подходили по очереди, перешушукивались, кивали в сторону меня, а я, как изгнанница из собственного рая, не поднимала головы.

Дома больше не было. Я строила его не как здание, а как личный храм: из дыхания, веры и маленьких шагов. И вот храм пал в одну ночь, в один вдох.

Пламя пришло не как стихия, а как чья-то больная фантазия, злая рука и воля. Оно не просило разрешения. Не предупреждало. Просто вошло, и все, что было светоносным, стало тенью.

Казалось, будто сама тьма решила проверить, насколько глубоко я укоренилась в своем свете.

Горело не дерево, горел мой смысл.

Горел старый дневник, вера в людей, надежда на покой и семью, горело то, во что я верила. Все стены, которые я возводила и за которые держалась, превратились в прах, и вместе с ними осыпалась я.

Знаете, так бывает, когда ты теряешь самого дорогого сердцу человека.

Вспомнила все: как нашли эту землю. Как я впервые открыла старую дверь. Как эта земля пахла травой и покоем. Как я нашла тот старый дневник — с зарисовками, травами, рецептами.

Через неделю я хватилась, перевернула весь каменный дом. Пламя его не коснулось, и это удерживало меня в списке дышащих, но не в списке живых.

Я обыскала все.

И старый дневник, и новый дом как будто с готовностью приняли удар и сами решили уйти.

Я бродила среди обугленных следов, как внутри собственной души после шторма. И где-то глубоко шевелилась мысль: может быть, дом был зеркалом, и сгорел не он, а все ложное, в чем я пыталась себя убедить?

Но тогда почему так больно? Я металась между смирением и яростью, между памятью и пустотой, а моя душа, как пепел, рассыпалась при каждом вдохе.

Хотела найти виноватого человека, рок, небо, но поняла: в этом решении судьбы нет персон. Есть неизбежность. Мир отвернулся не из жестокости, а из равнодушия. И в его полном равнодушии я впервые увидела свою уязвимость: я не центр, не создатель, не хранитель. Я пыль, временно собранная в форму.

Все, что было мной, исчезло в пепле.

И я осталась стоять без дневника, без дома, без смысла, без имени.

В абсолютной тишине. Там, где раньше звучали голоса, теперь дышала пустота.

И в этой тишине странным образом было что-то похожее на правду.

---

---

Часть 2.

Гармония внутреннего

«Путь к своему саду гармонии и света

всегда проходит через темный лес.»

---

Глава 12. Валерия

В лесу осень раскрашивала всеми красками кроны деревьев, а здесь все было однотонно.

Запах гари не щекотал ноздри, не играл солнечными прядями, а просто висел над тем местом, где еще недавно стоял наш большой новый дом.

Теперь мне известно: после пожара исчезают все цвета и запахи. Остается один аромат — пепла. Остается один цвет — черно-серый.

Он покрыл все, до чего дотягивался взгляд. Даже воздух был будто в тяжелой, вязко-липкой вуали.

Всегда любила осень. Но не сейчас.

Я дышала с трудом и стояла у жалкого черного остатка дома, пытаясь выдавить хоть звук из сухого горла.

Все вокруг выглядело как черновик мира. Ни запаха, ни вкуса, ни смысла. Жалкий черный остаток не подавал ни звука.

Листья, безмолвно кружась и ложась под ноги, шуршали не просто так, а как будто пытались успокоить и дать знак.

И тут, как в хорошей сказке, появилась она. Смелая всегда и во всем: в одежде, в осанке, в манере говорить и в своей красоте. Таких во все времена обожали мужчины и побаивались женщины, но я знала ее сто тысяч лет — и все сто тысяч лет как одну из самых близких подруг и теплых женщин. Время давно раскидало нас по разным концам страны, но каким-то неведомым образом продолжало устраивать нам встречи именно тогда, когда у меня возникала острая необходимость большого тепла — тепла человеческого и тепла дружеского.

Вот и теперь Лера появилась именно тогда, когда была жизненно важна. Словно услышала неслышный зов мой. Может, она услышала и зов дома?

— Там это… — подошел ко мне муж и неуверенно продолжил: — Там к тебе…

Я лишь увидела, как его губы движутся, и поняла, что он говорит, но не услышала ни звука.

— Све-е-ета, — понимающе дотронулся он до плеча он и повторил: — Там к тебе гости.

— Гости? — выдавила я. — Не жду никаких гостей.

— Но она уже приехала.

— Никого не хочу видеть! Ни-ко-го…

Муж стоял надо мной, как памятник самому терпеливому мужу.

— Ну что?! — крикнула я, не сдерживаясь. — Ну скажи, что меня нет!

Но Лера уже появилась за его спиной.

— И для меня тоже нет? Привет, моя девочка! — улыбнулась она и отправила мне звонкий воздушный поцелуй.

— Ле-е-е-ера! — удивленно протянула я. — Как ты узнала? Как ты нашла меня?

Я встала навстречу ее мягким объятиям. Мои глаза повлажнели, я впервые за долгое время увидела того, кто сам пришел в наше разрушенное. Мне стало крайне неловко перед ее гордой красотой, я вздрогнула и сжалась внутри до размера грецкого орешка. После пожара здесь все выглядело, как человек, случайно выживший после смертельной болезни.

— Извини, — вдруг сорвалось у меня с губ.

— За что извини? Не поняла, — искренне удивилась Лера.

— За эту гарь и за бардак, — жалобно проблеяла я, разводя руками и пряча глаза.

— Скажи мне, она вообще спала? Ела что-нибудь? — обратилась гостья мимо меня к стоящему рядом мужу. Тот лишь пожал плечами, и Лера сразу вернула внимание ко мне. — Моя девочка, не надо стыдиться горя.

— Горя, да, горя… — снова проблеяла я, так и опасаясь встретиться взглядами. — Так как ты узнала?

— Просто я шла на запах и звук утраты. У вас тут он очень громкий.

— Да уж! Громче не бывает, — усмехнулась я и со всей злостью пнула ближайшую головешку. Черный кусок с глухим стуком ударился о бетонный приступок и отлетел в сторону. — Запах горя и запах гари… игра слов, но больная игра. Я удивлена. Ты должна рассказать, как ты меня нашла. Но не здесь, да? Здесь находиться нельзя. Мы еще ничего не убрали. Извини, везде пепел.

Но Лера встала передо мной и положила руку на плечо. Ее пронзительные всезнающие черные глаза вдруг поменялись, и потеплели, и стали цвета горячего мягкого шоколада.

— Вот именно поэтому я и пришла. Пепел… пожалуй, пепел — одна из самых честных форм земли. В него уходит жизнь, но из него и возрождается. Знала?