электронная
25
печатная A5
555
18+
Долгое путешествие

Бесплатный фрагмент - Долгое путешествие

Остросюжетный иронический мистический шпионский детективный путеводитель

Объем:
420 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-8119-3
электронная
от 25
печатная A5
от 555

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Эта книга основана на реальных событиях. Из уважения и во избежание юридических проблем, некоторые имена и названия организаций изменены. Все достопримечательности, отели и рестораны, упомянутые в этой книге, существуют в действительности, однозначно заслуживают внимания и горячо рекомендуются Автором Читателю для посещения.

«И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это — томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь. Познал я, что нет ничего лучшего, как веселиться и делать доброе в жизни своей. И похвалил я веселье; потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем».

Книга Екклесиаста

«Что ж, в конце концов,

Путь — вся цель гребцов, —

Вот, что нам открыли

Зимы с вёснами».

Ансамбль «Иверия», «Арго»

Глава I

21 июля 2017 г.

Вена, Австрия

В итальянской церкви на Миноритенплатц никогда не бывает многолюдно. Сейчас же здесь, помимо меня, лишь пара туристов — судя по шепоту, русских. Вечереет, и, несмотря на то, что еще светло — лишь месяц прошел с летнего солнцестояния — улицы Вены почти опустели. Степенные венцы ложатся спать рано, и только молодежь да туристы бродят по улицам от Стефансплатц к Опере, от Оперы к Хофбургу, а от Хофбурга к Ратуше, оставляя итальянскую церковь, скрывшуюся в переулках где-то по правую руку, незамеченной.

А посмотреть здесь, между прочим, есть на что. И на само здание, с высокой, больше пятидесяти метров, колокольней, заложенное аж в 1276 году и законченное лишь без малого век спустя. И на высокие арочные своды, надежно поддерживаемые изящными готическими колоннами, похожими на связки волшебных растений. И на полноразмерную мозаичную копию «Тайной Вечери» Леонардо, мастерски исполненную Джакомо Рафаелли по заказу Наполеона, а потом не вместившуюся в венский Бельведер (всё-таки девять метров на четыре с половиной) и, таким образом, оказавшуюся здесь. И на монумент прославленного итальянского драматурга Пьетро Метастазио, в честь которого названа соседняя улица — Метастазиогассе. И на резную епископскую кафедру, словно элитарный скворечник прилепившуюся к колонне. И, наконец, на высокий, готически устремленный в небо алтарь из розового мрамора с иконой Девы Марии снегов, в честь которого церковь и получила свое официальное название — Итальянская национальная церковь Марии снегов.

Я сижу на массивной черной деревянной скамье, первой у алтаря, по правую руку от прохода. Задумчиво разглядываю алтарь, погруженный в свои мысли. Со стороны может показаться, что я молюсь, и именно так и думают туристы, смутившиеся от того, что нечаянно встали между мной и алтарем, пытаясь его сфотографировать. Я отвечаю легкой улыбкой. Знали бы они…

Парочка, осторожно ступая по мрамору — звуки в пустом каменном зале разносятся особенно громозвучно — торопится к выходу. Наверное, пойдут к ратуше: пить и веселиться. И это правильно: Вена — это город веселья, город имперский и столичный, пусть и утративший слегка свой утонченный аристократизм за последнее столетие. Я остаюсь один.

Через пару минут я слышу скрип двери, а затем шаги за спиной. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто это. Эти шаги я знаю хорошо. Это именно тот, кого я жду. Он садится на скамью позади меня, старое дерево скрипит под его тяжелым телом. Молчит. Он знает, что я знаю, что это он. И он знает, что я знаю, что он это знает — какой бы тяжелой лингвистической конструкцией это положение не описывалось бы.

Вслушиваюсь в его тяжелое, немного хриплое дыхание. Принюхиваюсь. Что-то необычно. Интересно…

— Надо же, Франк! Нигерийка? — удивленно усмехаюсь, не оборачиваясь. — И что бы сказала об этом фрау Шенкенфельдер? Особенно о столь юном возрасте твоей любовницы?

— Она бы сказала, Пауль, — быстрый смешок, похожий на всхрюкивание, между двумя тяжелыми вдохами, — что мне стоило бы позвать и ее.

Ну, да, он прав. Фрау Шенкенфельдер, супруга почтенного инвестиционного банкира герра Франка Шенкенфельдера, именно такая. Вполне одобряет экзотические развлечения своего мужа и нередко в них участвует. Хотя раньше Пауль об этом так открыто не говорил.

— А ты-то откуда знаешь и про нигерийку, и про возраст? — без особого интереса спрашивает он.

— Работа такая — всё знать.

— Ну да, ну да, конечно.

— За это ты мне и платишь.

— Верно, — я слышу, как он достает бумажный платок из кармана, разворачивает его, вытирает запотевшее лицо. На улице жарко. — Так что давай ближе к делу, Пауль.

— Давай, — соглашаюсь я.

— Что тебе удалось узнать по Рихтер Индастрис?

— У Юргена Рихтера ничего нет. Реальный интерес к его компании только у Иммергрюн Банка. И то они колеблются. Решение еще не принято, и будет ли вообще сделано предложение — пока что пятьдесят на пятьдесят.

— Ты можешь повлиять на решение?

— Могу, конечно, — пожимаю плечами, — но тебе это не нужно.

— Почему?

— Иммергрюн готов дать только четыре миллиона, а Рихтеру нужно, минимум, шесть.

— Он говорит, что меньше, чем за десять долю не отдаст.

— Слушай его больше! Никто ему столько и близко не даст. Состояние Рихтер Индастрис ты не хуже меня знаешь. Дай ему шесть с половиной — и он будет твой и весь счастливый.

— А что Дойче и Райффайзен? — тяжело вздыхает. — Юрген всем рассказывает, что у них дикий интерес к его заводу, и что сделка, вроде как, почти подписана.

— Языком болтать — не мешки таскать, — я снова усмехаюсь. — Ни Дойче, ни Райф и близко к этой сделке не подойдут, слишком рискованно для них. Он с ними говорил, но уже давно. Они попросили бумаги, но давно решили не связываться ни с Юргеном, ни с его компанией.

— Хм, это ценная информация…

— И ты точно знаешь ее цену.

— Конечно.

Желтый пластиковый пакет из «Billa» с глухим стуком ложится на доску моей скамьи справа от меня. Я не пересчитываю, и так знаю, сколько там — сорок тысяч евро, двадцать пачек двадцаток. Франк знает, что стоит ему попытаться обмануть меня хоть на цент, и он меня больше никогда не увидит. А денег я ему приношу в сотни, если не тысячи, раз больше, чем он мне платит.

Мы не прощаемся. Я слышу, как он тяжело встает, скамья облегченно кряхтит. Но через секунду он снова садится обратно.

— Слушай, Пауль, — в его голосе задумчивость и нерешительность, несвойственно для него. — Кто же ты всё-таки такой? Ты пойми меня правильно… Ты ни разу за эти годы меня не подводил, и я помню, мы договаривались. Но я так не могу… Мне надо знать, с кем я веду дела. И я честно признаюсь тебе, я наводил о тебе справки, прости. И… Слушай, ну у меня в голове не укладывается, что простой университетский профессор, ничем, извини, особо не выделяющийся, умудряется так много информации в самых разных индустриях доставать. И какой информации!..

Я, наконец, поворачиваюсь к нему. Несколько секунд смотрю в его серые глаза, на его круглое блестящее лицо, на его пшеничные усы, на красную лысину. Я знаю, о чем он думает — не перегнул ли он палку, не пошлю ли я его сейчас, не обижусь ли на то, что он за мной следил, вынюхивал, разузнавал, это ведь противоречит нашему давнему соглашению.

Я драматически выжидаю несколько секунд. Потом поправляю очки и улыбаюсь.

— Франк, если бы всё было так просто, и все стороны моей жизни были бы на виду, ты бы не платил мне такие деньги. Доброго вечера, герр Шенкенфельдер. Ты знаешь, как меня найти.

Он облегченно вздыхает, кивает, снова встает со скамьи, упершись в черную доску кулаком, и молча уходит по проходу.

— Франк! — мой голос звонко разносится по церкви, он оборачивается, улыбаясь. — Но если ты хочешь, чтобы я с моими друзьями и дальше тебе помогали, прекращай копаться в моей жизни. На первый раз я тебя прощу, но больше такого не будет.

Улыбка сползает с его лица. Он молча кивает, отворачивается и уходит, слегка ссутулившись.

Подождав минут пять после того, как за ним хлопнула тяжелая деревянная дверь, понаслаждавшись немножко тишиной в самом сердце шумного столичного города, встаю и я.

Я выхожу на Миноритенплатц. Жара спадает, и легкий ветерок приятно обдувает мое лицо, чуть шевеля мои уже поредевшие и совсем седые волосы. Подумав пару мгновений, я решаю прогуляться. Не так уж и часто мне удается просто пройтись по улицам Вены, а люблю я этот город всей душой, как бы он ни менялся на протяжении моей долгой жизни.

Я обхожу церковь и сворачиваю на Ландхаусгассе. Думаю, не зайти ли мне в Кафе Централь полюбоваться его интерьерами. Любой путеводитель расскажет, что именно в этом кафе любили проводить время Петер Альтенберг, Альфред Адлер и даже Лев Троцкий. Однако правда в том, что того Централя уже давно, с конца Второй мировой, не существует, а нынешняя популярная кофейня открылась в 1975 году совсем в другом помещении. Впрочем, интерьеры там, и правда, замечательные, да и к кофе никаких претензий быть не может.

Поколебавшись, прохожу мимо стеклянных дверей, не поддавшись соблазну. Хочется гулять, пока еще не стемнело, а кофейня — это надолго. Сворачиваю на Валльнерштрассе, а с нее налево, на туристический магазинный Кольмаркт. И буквально через минуту оказываюсь у дверей замечательного магазина Хулиуса Майнла, с 1862 года удивлявшего венцев отменными деликатесами и изысканным убранством. Имперской столице — имперская роскошь.

Отсюда начинается Грабен — главная пешеходная улица Вены и, пожалуй, самое людное место в городе вообще. Шум и активность здесь так резко контрастируют с тишиной и пустынностью прилегающих улочек и переулков, что я на несколько мгновений восхищенно замираю, наслаждаясь этим кружащим и затягивающим в себя, словно водоворот, потоком людей. А потом с радостью бросаюсь в этот водоворот сам.

Зимой на Грабене продают ёлки, а летом устраивают представления, экспозиции современных скульптур или просто выставляют столики кафе. Иногда здесь можно даже пальмы увидеть — каждый год всё по-разному. Интересно, как менялась сквозь века и сама улица — одна из старейших в Вене. Построенная на месте еще древнеримского оборонительного рва она до середины XIX века была площадью, а после глубокой перестройки превратилась в самую элегантную и самую дорогую улицу Вены. Собственно, ее современный вид возник как раз в это время.

Увлеченный потоком людей, я прохожу мимо фонтана Иосифа, мимо Чумной колонны XVII века, от которой прямо так и пышет барокко, а затем, оставив позади и фонтан Леопольда, попадаю на Стефансплатц — в наше время самую многолюдную площадь Вены, расположенную у собора, естественно, святого Стефана.

Он, конечно, впечатляет — и размерами, и готической красотой. Хотя он и моложе той же итальянской церкви, где я встречался сегодня с Франком. Интересна судьба собора во время Второй мировой войны. Он чудом не пострадал ни от бомбардировок, ни от артиллерийских обстрелов 1945-го года, ни от так и не выполненного плана уничтожения центра Вены отступавшими немецкими войсками. Однако местные венские мародеры подожгли разграбленные лавки, и огонь перекинулся на собор, причинив ему колоссальный ущерб и почти уничтожив. Восстановление храма завершилось только в 1960 году, и, по сути, сейчас это новодел, так как почти всё внутреннее убранство сгорело. Наверное, эта история может многое сказать о людях и об их природе вообще, но мне не хочется в такой хороший вечер делать подобные заключения.

От Стефансплатц я по Картнерштрассе — еще одна туристическая улица с множеством сувенирных магазинов и даже с казино — прохожу параллельно маленькой площади Ньюер Маркт. Забавно, что эта скромная площадь, почти не замечаемая туристами, стала последним пристанищем величайших австрийских императоров. Именно здесь расположена крипта, где хранятся останки почти полутора сотен Габсбургов, правивших и Австрией, и Австро-Венгрией, и Священной Римской империей. Воистину, sic transit gloria mundi, как говорил (ну почти так) Фома Кемпийский.

У Оперы я сворачиваю на Филармоникер Штрассе и прохожу мимо знаменитой кофейни в отеле Захер, в которую как всегда очередь желающих попробовать не менее знаменитый одноименный торт. А вот венцы и бывалые туристы знают, что расположенное за углом кафе Моцарт гораздо интереснее, и фирменные торты там вкуснее, а вот очереди бывают редко.

Снова с трудом подавляю желание зайти в кафе. Для моего тела со всем его возрастом столько сладкого перед сном, мягко говоря, не полезно. Франк прав, Пауля Штайнера весьма затруднительно принять за промышленного шпиона. Пожилой профессор факультета истории Венского университета совсем не похож на Джеймса Бонда. Скромный, тихий человек, увлеченный своими исследованиями древних аварских, славянских и кельтских поселений на территории Вены, всю жизнь мечтавший доказать, что город возник еще до прихода сюда римлян. Увы, современные археологические исследования разбили всю надежду на это. Семьи нет, детей нет, была любовь — но это было так давно, что почти забылось. Уважаем коллегами и студентами, но далеко не душа компании. Скорее забавный чудак, который никому не мешает, но и никому не нужен. Скоро пенсия, одинокие прогулки и тихая смерть в одиночестве пустой квартиры.

И лишь иногда в жизни Пауля Штайнера случаются странные вечера — такие, как сегодняшний. Вечера, когда он становится совсем другим Паулем Штайнером, тем Паулем Штайнером, которого знает Франк Шенкенфельдер и кучка других клиентов, из тех, кто привык считать Картье и Ролекс скучными дешевками, «потому что они есть у всех». Тем Паулем Штайнером, который хранит в своей голове темные и не очень секреты крупнейших корпораций и политических кланов. Тем, кто с легкостью способен найти ответ на самый сложный вопрос и решить самую сложную задачу. За совершенно нескромную плату, конечно.

Вот только он сам никогда об этих вечерах не вспоминает. Не потому, что они ему не нравятся. Просто Пауль Штайнер ничего о них не помнит. Просто иногда некоторые часы его жизни полностью выпадают из его памяти. И это его очень беспокоит, поскольку он начинает подозревать приближение болезни Альцгеймера. Он даже ходил проверяться, сдавал анализы — ничего плохого не нашлось, но он всё равно переживает. Еще больше его беспокоит то, что после таких вечеров, о которых он ничего не помнит, он обнаруживает у себя в квартире, или в кармане одежды, или просто в выписке банковского счета неизвестные ему деньги. Суммы, значительно меньшие, чем платят промышленному шпиону Паулю Штайнеру его клиенты, но значительно большие, чем получает профессор истории Пауль Штайнер за свои лекции. Бедный профессор всерьез обеспокоен — не совершает ли он в моменты забытья чего-либо такого, что может нанести непоправимый вред его безупречной и оттого чрезвычайно скучной репутации.

Августинерштрассе переходит в Йозефплатц, а затем в Рейтщульгассе. Она же мимо галереи Сталлбург XVI века и сувенирных магазинчиков с футболками с надписями типа «В Австрии нет кенгуру» приводит меня на Михаэлерплатц, удивительным образом объединившую древность римских развалин, превращенных тут в музей под открытым небом, с барочной помпезностью расцвета Империи — императорским дворцом Хофбург, украшенным парными классическими колоннами и мощными статуями на сюжеты античных мифов. И, несмотря на некоторую перегруженность украшениями, характерную, впрочем, для всей архитектуры барокко, именно в Вене это смотрится к месту. Всё-таки это город красоты, роскоши, шика и тортиков. Вот всё это примерно и отражено в действительно величественном Хофбурге, равно как, пусть и в чуть меньшей мере, в другом императорском дворце — Шёнбрунне.

Потихоньку начинает темнеть, и я вдоль стены дворца прохожу по Щофлергассе к Народному саду, тем самым практически завершая круг — вот она, Итальянская церковь, справа за домами.

Я люблю Народный сад, Вольксгартен. Одно из моих любимейших мест в Вене. Когда-то здесь была крепость, построенная в самом конце XVI века, а затем, в следующем веке к ней пристроили дополнительные фортификационные сооружения. Но судьба непредсказуема — и меньше чем через сто лет после достройки укреплений, в 1809 году, солдаты Наполеона сравняли эту крепость с землей. Вероятно, пустырь в самом центре имперской столицы не слишком радовал ни горожан, ни императора. И в 1821 году было начато, а в 1823 — закончено строительство этого замечательного, и что важно — открытого для простого народа (редкость по тем временам), сада.

Я прохожу по аллее, оставляя справа, за деревьями античное здание — уменьшенную копию афинского храма Гефеста — построенное в 1821 году и отреставрированное совсем недавно. Я выхожу к розарию, и мой чуткий нос с наслаждением вдыхает сладкие и пряные ароматы, доносящиеся от клумб, на которых растут более трех тысяч роз.

Оставляю где-то справа довольно гармоничный памятник всенародному венскому фетишу — императрице Элизабет, она же Сисси. Вообще, Сисси — это чуть ли не главная туристическая достопримечательность Вены, ее туристический бренд, даже сильнее Захера. Куда вы не пойдете — на вас будет смотреть своим внимательным взором Сисси. Ее портреты на кружках, на футболках, на магнитиках, на паззлах, на календарях, просто на стенах домов. В Хофбурге и в Шёнбрунне вам обязательно расскажут о Сисси, покажут ее гимнастические снаряды, поведают о тяжелой жизни императрицы с нелюбимым мужем и о ее трагической смерти. Нет, я понимаю, женщина она была красивая, и судьба ее тоже была не то, чтобы легкой. Но по сравнению с жизнью миллионов крестьян ее же собственной империи, ее жизнь, жизнь Императрицы, была просто настолько роскошной, что без преувеличения казалась всем райской, в человеческом понимании рая, конечно. Всем, кроме самой Сисси, страдавшей от своей невыносимо тяжелой жизни и пребывающей в постоянной депрессии, чем она чрезвычайно печалила своего мужа — императора Франца Иосифа. Который, кстати, любил ее всё душой, да и императором был, честно говоря, неплохим, пусть и привел свою страну к участию в Первой мировой войне в итоге. Впрочем, это была не совсем его (а точнее, совсем не его) вина. Хм, и вот здесь я отвлекаюсь. Простите. Для меня это дело, прямо скажем, личное.

А я, тем временем, перехожу Рингштрассе и попадаю в одно из самых веселых мест Вены — на ратушную площадь. Сама Ратуша видна издалека. Высокая башня готического здания делает его похожим на замок сказочной принцессы. Так и кажется, что вот-вот откуда-то из-за него выплывет, неторопливо взмахивая кожистыми крыльями, дракон. Или, на худой конец, из окошка в башне выпадет, в ожидании принца, длинная коса Рапунцель (сама сказка о которой, кстати, весьма мрачная — там есть и злая колдунья, и продажа дочери за миску салата, и ослепление принца, и отстригание косы — вполне типично, впрочем, для братьев Гримм — в диснеевской версии острые моменты, как водится, сгладили).

Ратуша выглядит как квинтэссенция средневековья, однако построена она всего лишь чуть больше ста тридцати лет назад — в период повального европейского увлечения нео-готикой. Построена, надо сказать, мастерски.

А на ратушной площади почти постоянно устраиваются какие-нибудь ярмарки и увеселения. Зимой здесь рождественская ярмарка, осенью наливают штурм — австрийское юное вино, а летом, как сейчас, устраивают кулинарные, театральные или кинематографические фестивали.

Играет музыка, горят разноцветные фонари, люди со счастливыми улыбками на лице кочуют от одного деревянного домика к другому, пробуя разнообразные напитки и яства. Я всё-таки не удерживаюсь, и покупаю стакан сангрии. Плохо мне от этого не станет, а вот удовольствие получу. Ну, просто грех пройти через это веселье и ни в чем к нему не присоединиться. А я в грехах знаю толк, поверьте.

Я обхожу Ратушу справа и сразу же, как по волшебству, попадаю в царство тишины и пустоты. Уже почти совсем стемнело, и улицы пустынны. Редкие машины — в основном, такси. Я углубляюсь в Вену центральную, важную и недешевую, но практически не известную туристам. Здесь люди живут, сюда они приходят и приезжают работать или, скажем, зайти в художественный магазинчик или танцевальную студию. Но сюда обычно не приходят, чтобы просто посмотреть. Лишь редкие туристы, действительно влюбленные в этот город.

Я уже почти рядом с домом. Я прохожу четыре квартала по Флорианигассе и сворачиваю направо, на Ланге Гассе. А отсюда совсем недалеко и до светло-серого шестиэтажного дома с двойным эркером, балконом и рустованным по всей высоте фасадом. В общем, типичный европейский жилой дом конца XIX — начала XX века. Такие дома можно встретить и в Париже, и в Мюнхене, и в Москве, и здесь, в Вене. Я ни в коем случае не хочу сказать, что дом некрасивый, или что архитектура недостаточно хороша. Напротив, он прекрасен и чудесно вписывается в городской ландшафт любой столицы.

Когда-то давно в этом доме жил Курт Гёдель, гениальный математик с трудной судьбой, один из величайших мыслителей прошлого века. Мне довелось пообщаться с ним когда-то давно, в 1970-х, незадолго до его смерти, в Принстоне. Он тогда жил уже совсем глубоко в каком-то собственном мире. Психическая болезнь прогрессировала, но где-то глубоко в нем всё так же существовал и блистал гений, бывший когда-то близким другом Альберта Эйнштейна. Пауль Штайнер тоже живет в этом доме, пусть и не на том этаже, где когда-то жил Гёдель.

Я поднимаюсь по лестнице, задержавшись у одного из окон. Достав из желтого пакета пару пачек денег, я кладу их в карманы брюк, а пакет сворачиваю и прячу под подоконником. Затем поднимаюсь наверх. Гремя ключами, с трудом открываю замок (давно пора бы поменять или починить), и, проскользнув в коричневую деревянную дверь, плотно закрываю ее за собой.

Прохожу в гостиную, сажусь в мягкое кресло. Расслабляюсь. Закрываю глаза. И покидаю тело профессора Пауля Штайнера.

Оглянувшись на дремлющего профессора, подхожу к стене. Когда Пауль проснется, он опять не будет помнить ничего о том, как он провел вечер. Пора оставить профессора в покое. Я использую его уже довольно долгое время, а в моем деле это небезопасно. Кто-то может решить поквитаться с ним за какую-то сделку, расстроенную или, напротив, организованную мной. Пора немного пополнить пенсионный счет профессора Штайнера и навсегда с ним расстаться.

Приняв это решение, я прохожу сквозь стену в соседнюю квартиру. Хельга Майер рано встает и рано ложится. Она уже спит, и я несколько минут просто стою рядом с ее кроватью, любуясь ее каштановыми волосами, раскинувшимися по белой наволочке. Потом приближаюсь и вхожу в ее тело.

Я просыпаюсь и сажусь в кровати. Сон был коротким, и я чувствую, что тело Хельги требует отдыха, но мне нужно отправляться Мюнхен. Завтра там важная встреча. Поэтому я встаю, иду в душ, чтобы быстрее проснуться, завариваю кофе и одеваюсь.

Я нечасто использую Хельгу в качестве своего носителя. Она молодая красивая добрая женщина и мне не хочется случайно подставить ее под удар. За всё это время я потерял не одного и не десять носителей, гораздо больше. Для них смерть конечна.

Хельге Майер тридцать лет. Она учительница начальных классов. Типичная отличница, умница в детстве, послушная дочь авторитарных и религиозных родителей. И пусть к самой религии у Хельги сложилось весьма скептическое отношение, постоянные запреты и запугивания, в совокупности с желанием постоянно доказывать родителям, что она хорошая, привели к тому, что Хельга подсознательно наложила на себя кучу ограничений и запретов, приводящих ее к одинокой и довольно несчастливой жизни.

Здесь было бы в чем покопаться еще одному знаменитому жителю Вены, Зигмунду Фрейду. Но я не он, поэтому психоанализом Хельги я никогда не занимался. Однако мне всегда было немного жалко эту красивую и умную, но чрезвычайно зажатую девушку, поэтому время от времени я устраивал ей сеансы расслабления, отправляясь в ее теле весело отдыхать в бары и клубы, а затем и в постели красивых молодых мужчин (и, пару раз, девушек). В отличие от Пауля Штайнера, часть воспоминаний Хельге я сохранял.

Поначалу это ее ужасало, и она считала, что страдает некой формой диссоциативного расстройства идентичности. Проще говоря, раздвоением личности. Но к врачам она обращаться стеснялась. Со временем (не без моей небольшой помощи), она приняла происходящее с ней как данность, а я стал замечать, что она стала чуть более раскрепощенной, свободной и уверенной в себе, осознавая в себе привлекательную и самостоятельную женскую личность.

При этом, она по-прежнему осталась замечательным детским педагогом, которую любили и ценили и дети, и их родители, и ее собственные коллеги. Хотя, возможно, кто-то из пуритан (да хоть родители самой Хельги) пришел бы в ужас, узнав о том, как эта молодая учительница проводит иногда ночи.

У меня не было цели развратить фройлян Майер или привить ей какого-либо рода сексуальную распущенность или зависимость. Я всего лишь хотел дать ей что-то в благодарность за то, что она иногда была моим временным носителем. Конечно, я тайно давал ей деньги, как и Паулю. Но я честно был очарован ей, и мне хотелось дать ей что-то большее, чем деньги. Я хотел избавить ее от того, что было так неосторожно заложено в ее сознании ее родителями (и ей самой) в прошлом, и что мешало ей жить в настоящем и в будущем. Я не мог уже исправить жизнь Пауля, но я мог помочь Хельге не совершить те же ошибки, которые когда-то совершил Пауль. Я не хотел, чтобы эта прекрасная женщина закончила бы свою жизнь одна в этой квартире, несчастная и забытая. Она заслуживала большего. И, похоже, мои методы сработали. Я заглянул в память Хельги и увидел, что у нее появился друг, с которым она всё больше сближалась. Они были знакомы давно, но раньше она слишком стеснялась его, а он, кажется, считал ее неприступным синим чулком. Хельга, благодаря мне, изменилась, и так же изменилось и ее поведение, и ее восприятие другими.

Ну, и прекрасно. Похоже, скоро и с Хельгой я распрощаюсь. Но не сегодня. Еще одну вещь она должна для меня сделать — доставить меня сегодня в Мюнхен.

Я одеваюсь — просто, ничего вызывающего сегодня, джинсы, футболка. Кидаю в сумку пару смен белья. Беру ключи от машины, запираю дверь и спускаюсь по лестнице. Задерживаюсь у знакомого подоконника, забираю желтый пакет с деньгами. Надо будет завтра в Мюнхене зайти в несколько банков и кинуть их на счета. Понемногу, чтобы не привлекать внимание.

Я выхожу на улицу, нахожу свой Рено, завожу двигатель и аккуратно выруливаю на Ланге Гассе, а затем и на Алзер Штрассе. До Мюнхена мне ехать около четырех с половиной часов по трассе А1, она же Е60.

Я делаю радио громче и открываю окно. Теплый вечерний летний воздух теребит мои волосы. Я останавливаюсь на светофоре. Проходящая пожилая пара неодобрительно смотрит на меня, осуждая и мою громкую музыку, и мой счастливый вид, и мою молодость. Зеленый свет — и я, вдавив газ, с ревом уношусь в ночь. Я улыбаюсь.

И, пока я еду в Мюнхен, пожалуй, самое время представиться.

Меня зовут Гэбби, и я архангел.

Мда, прозвучало примерно как приветствие на встрече анонимных алкоголиков. Ну, знаете — «Меня зовут Джон, и я алкоголик». Что ж, из песни слов не выкинешь, и какими бы ни были ассоциации, просто приветствие самое правильное.

Итак, меня зовут Гэбби, и я архангел.

Ну, на самом деле мое полное имя несколько длиннее — Гэбриел, Гавриил, Джибриль, а на моем родном языке вообще невыговариваемое. И да, я на самом деле архангел.

Тот самый. Божественный вестник. Ну, помните — «Радуйся, Мария, ты беременна» и всё такое. Впрочем, помимо утилитарной функции говорящего теста на беременность у меня есть (точнее были) еще гораздо более серьезные задачи. Я приносил людям Его мудрость, я управлял армиями ангелов, я был стражем мира, и я, в конце концов, ангел смерти. Многие верят, что за праведниками я прихожу с неимоверно острым ножом, избавляя их от мирских страданий, а вот грешники получают от меня медленное и мучительное благословение тупым и зазубренным кинжалом.

И чего только люди не придумают.

Что-то из этого действительно имело место. Однако это было очень давно. Настолько давно, что даже я сам это почти позабыл, а память у меня почти идеальная.

Чуть больше ста лет назад я имел смелость не согласиться с решением моего Отца и моих братьев относительно будущего человечества. Мои братья употребили бы, правда, выражение «имел глупость» или «имел наглость», особенно Михаил, он у нас правильный во всём.

Если говорить коротко, то я всегда любил людей и старался им помогать. Естественно, меня совсем не вдохновляла перспектива гибели ста миллионов человек в общемировой бойне, которая формально началась выстрелом в Сараево, а фактически зародилась задолго до этого. Увы, мне не удалось предотвратить эту катастрофу полностью, однако вместо ста миллионов, с жизнью и с будущим расстались в пять раз меньше людей. Тоже колоссальная, страшная цифра, но лучше, чем могло быть.

Возможно, я чего-то не понимал в Его замысле. Возможно, Он был прав, а я не прав. Но масштаб катастрофы настолько поразил меня, что я просто не мог согласиться. Я не имел ни сил, ни глупости для того, чтобы восстать напрямую, но я сделал всё, что мог, чтобы уменьшить последствия.

Естественно, это не могло остаться незамеченным и безнаказанным.

Меня приговорили к ссылке на Землю на сто лет. Мой срок должен был бы закончиться пару лет назад, однако, я имел смелость (глупость, наглость) вновь воспротивиться воле моего Отца и братьев несколько десятилетий спустя в очередном великом замысле, приведшем к очередной глобальной катастрофе. Находясь среди людей, я стал лучше понимать их, и смог действительно сделать многое. Увы, слишком мало — пролившиеся реки крови хоть и не затопили всю планету, но навсегда изменили ее облик. Ну, хотя бы появление ядерного оружия у фашистов мне удалось предотвратить — это было бы совершенным несчастьем.

Тем не менее, я снова был замечен и наказан. Плюс сто лет ссылки. Так что в Абсолют я вернусь не раньше чем через девяносто восемь лет. И то, если не совершу очередную смелость (глупость, наглость) и не получу еще сотню. Что, увы, вполне вероятно.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 25
печатная A5
от 555