печатная A5
634
18+
Дни освобожденной Сибири

Бесплатный фрагмент - Дни освобожденной Сибири

Книга первая

Объем:
422 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-0053-3994-2

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

О. ПОМОЗОВ


ДНИ ОСВОБОЖДЁННОЙ

СИБИРИ


КНИГА ПЕРВАЯ

Моему деду — Леониду Семёновичу Артамонову,

солдату Великой Отечетсвенной войны

и отцу восьмерых детей,

ставших весьма достойными людьми,

— посвящаю.

Автор


«Мы должны громко заявить своё право на самоопределение и сказать, что мы хотим сами быть хозяевами своей страны. Мы должны употребить все средства, чтобы заявить это как всем нашим врагам, так и друзьям, как противникам нашего областного самоуправления, так и сторонникам областной автономии».

Г. Н. Потанин. Воззвание «К населению Сибири» (26 марта 1918 г.)

«Будущий историк должен однозначно отметить, что в 1918 г. существовала самостоятельная Сибирская республика».

Г. Гинс. Сибирь, союзники и Колчак

«Без великой России не может существовать Сибирь».

Из декларации Временного Сибирского

правительства от 3 ноября 1918 г.

«Правды, правды ищи,

дабы ты был жив и овладел землёю,

которую Господь, Бог твой, даёт тебе».

Второзаконие. Гл.16. Ст.20

К читателю

Уважаемые читатели!

В эти непростые для нашей Родины дни 2017 года, в дни столетия Великой Русской революции, мы предлагаем вашему вниманию вторую нашу книгу, посвящённую освободительному движению Сибири начала ХХ века. Первая под названием «День освобождения Сибири» увидела свет в 2014 году и вызвала неподдельный читательский интерес в среде людей, живо интересующихся данной проблемой. Сообразовавшись с таким весьма приятным для нас обстоятельством, мы сочли необходимым продолжить наши исторические исследования, и вот, результатом нового трёхлетнего многотрудного изыскания явилось это наше, так скажем, научно-познавательное сочинение, которое мы и предлагаем вам, уважаемые читатели, для продуктивного ознакомления.

Приятно, порой, бывает (вы, наверное, сами знаете) как-нибудь в один из долгих зимних или тёплых летних вечеров удобно расположившись в кресле с интересной книгой в руках, почитать и узнать что-то новое для себя, иногда как раз необходимое, а иногда и просто занимательное. Совсем другое дело, прилагая неимоверные усилия и гробя собственное здоровье (такая работа), от рассвета и до заката, что называется, в течение нескольких лет, а то и десятилетий заниматься научными изысканиями, добывать на-гора нужную информацию, дышать пылью библиотечных и архивных манускриптов, выуживая из них по крупицам заветные тайные знания. Так вот и мы. А теперь что ж, — кое-что из того, что нам самим удалось открыть и уяснить для себя в результате всех этих долгих поисков, мы с большим нашим удовольствием и предлагаем вам, уважаемые друзья, для познавательного чтения.

Сейчас, в год столетия Великой Русской революции, изменившей, а точнее скорректировавшей в нужном, что совершенно очевидно, направлении весь поступательный вектор всемирной истории, нам всем, видимо, вполне приспело узнать что-то новое для себя по данному поводу и дополнить полезной информацией тот багаж знаний, что мы наспех получили когда-то во время наших школьных и университетских занятий. Ещё более ценно, когда представленная для ознакомления и изучения информация касается обстоятельств и событий, имевших место и происходивших в те переломные во многом годы столетней давности на территории нашей с вами первородины — Сибири. Некоторые из нас, к сожалению, стали уже изрядно подзабывать о том, что мы сибиряки, а также о том, что у нас есть своя собственная историческая память и, как следствие, — своё собственное (как и полагается любому субэтносу) немного отличное от этнически идентифицированного российского, историческое самосознание. Напомнить об этом, как нам представляется, ещё раз не будет лишним, а сделать акцент на том, что роль сибиряков в период революции и особенно во время Гражданской войны была весьма и весьма значимой — тем паче.

Над изучением данной темы поработало не одно поколение российских и, главным образом, конечно, сибирских исследователей, и надо отдать им должное, они сделали немало в плане объективного изложения материала. В условиях постоянной политической цензуры, которая дамокловым мечём всегда висит над исторической наукой, при любом общественном устройстве и при любой власти, в том числе конечно же и при нынешней, историку не всегда удаётся донести до потребителя в полном объёме всё то, что ему посчастливилось по крупицам (ещё раз повторимся) и не больше вытребовать у матери Природы или господа Бога, как кому угодно. После чего полученные знания дозируются самими исследователями, затем разными способами цензурируются «всевидящим оком» власть предержащих, и только после этого уже предельно отфильтрованные они доходят, наконец, до народа, да и то, в большинстве случаев, в ещё более искаженном виде, как при игре в «глухой телефон», растиражированные с многочисленными ошибками дилетантами от науки.

Почувствовав в начале нулевых годов нового теперь уже столетия, что «пепел Клааса» вдруг «застучал в моё сердце», я, зайдя однажды после долгой разлуки в залы научной библиотеки Томского государственного университета, решил что-нибудь почитать по истории Сибири периода Великой революции и Гражданской войны. И тут я поразился обилию того книжного материала, что представился мне, что называется, навскидку в систематическом каталоге. «Всё это, не считая ещё более многочисленных журнальных статей, и жизни не хватит, чтобы прочитать», — подумал с чувством некоторого разочарования я, прекрасно понимая при этом, как профессиональный историк по образованию, что добрая треть, а то и половина из всего объёма, представшего перед моими глазами научного материала, есть в определённом смысле издержки «страшных лет России» (А. Блок), на которые до боли жалко было тратить отпущенные мне судьбой остатки времени и сил.

И тогда я, вспомнив вкрадчивые наставления некоторых наших лучших университетских преподавателей, решил обратиться к спасительным первоисточникам. И мне повезло, в фондах Государственного архива Томской области, я нашёл, во-первых, бесценные документы по истории сибирских областнических съездов, а также по истории самой Сибирской областной думы — первого и единственного, пока, на сегодняшний момент краевого парламента. Не меньшая по значимости находка ждала меня также и в родных стенах научной библиотеки ТГУ, где стараниями заботливых сотрудников этого уникального учреждения культуры сохранились подшивки большинства сибирских, а также некоторых дальневосточных газет периода революционных для России лет начала ХХ века. Надо отметить при этом, что периодические издания той поры, особенно 1917 и 1918 годов, имели то несравненное преимущество, что выходили в условиях не только фактического, но и практического отсутствия какой-либо цензуры со стороны властей. Такого рода архивный Клондайк конечно же не мог не окрылить меня, как вновь начинающего (в сорок-то с лишком лет) исследователя на своего рода научный «подвиг», — проштудировать по возможности большую часть из этих материалов и осуществить на их основе независимое ни от каких общественных и научных кураторов и базирующееся на собственном скромном финансовом обеспечении историческое расследование, призванное с незначительными, лишь чисто субъективными издержками, присущими любому независимому исследованию, освятить заинтересовавший нас событийный ряд.

В свою очередь, часть того научного материала, что был наработан другими историографами по данной теме, стал для нас без всякого сомнения весьма полезным справочным пособием с точки зрения понимания и более глубокого осмысления освещаемой проблематики. Последнее обстоятельство конечно же пошло только на пользу осуществлённому нами исследованию и, несомненно, во многом обогатило его, подкрепив недостающими фактами, документами, а также многочисленными комментариями к ним. Всё это нам удалось собрать воедино, переработать и изложить так, чтобы предлагаемый для ознакомления материал стал, в первую очередь, доступен тому читателю, кто интересуется темой Русской революции и Гражданской войны в Сибири, но в силу ряда объективных и субъективных причин не имеет возможности штудировать строго научные изыскания, наработанные исследователями за прошедшие сто постреволюционных лет. Вместе с тем, очень хочется надеется, что на наш труд обратит должное внимание и сугубо профессиональное сообщество сибирских историков, а также, — что он, возможно, вызовет живой интерес и в среде пытливых студенческих умов, только ещё начинающих свой тернистый путь в науке и жизни.

Таким образом, мы прибегли в своей работе к методу обобщения, а параллельно с этим и к некоторому упрощению материала. «Но в чём же тогда специфика и новизна данной работы?» — спросите вы. Что ж, на этот вполне резонный вопрос я отвечу следующим образом. Когда-то, в дни моей вдохновенной юности по рекомендации одного доброго человека я с большим откровением для себя познакомился с «Освобождением Толстого» И. А. Бунина. Прочитав эту, по-сути, видимо, самую лучшую книгу о великом русском писателе, я вдруг на какое-то мгновение осознал, что она, пожалуй, даже интереснее, чем произведения самого Льва Николавеича, до той поры мне, по большому счёту, мало ещё понятные. Почему я тогда так подумал, для меня сейчас совершенно очевидно: Лев Толстой у Бунина представлен ни как шаблонная икона непостижимой гениальности, а как близкий многим из нас человек, ищущий истину, которая бы помогла ему освободиться. «Те из их числа, кто благодаря философии очистился полностью, впредь живут совершенно бестелесно и прибывают в обиталище — в стране высшей чистоты — ещё более прекрасные» (Платон. «Федон»).

Так вот, времена, о которых мы попытались рассказать в нашем исследовании, показались нам предельно интересными, прежде всего потому, что те революционные и воистину переломные годы подвигли многих, в те дни живших и сопереживавших, на своего рода духовный и подвижнический подвиг во имя освобождения не только себя, но и нашей с вами родины — Сибири от оков рабства. «Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям… выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течёт уже не рабская кровь, а настоящая человеческая» (А. П. Чехов. Из письма к Суворину).

Ну вот, где-то и мы примерно так постарались. А уж как это у нас получилось, судить вам, уважаемые читатели.

Что же касается научной новизны нашего исследования, то мы без ложной скромности и с чувством большого удовлетворения должны отметить тот факт, что нами, помимо всего прочего, впервые в отечественной историографии составлен и представлен для ознакомления в главе «Августовская сессия» наиболее полный список членов Сибирской областной думы образца 1918 года, включающий почти двести имён и фамилий. В общем, и нам есть теперь чем гордиться не только в кругу популяризаторов, но и в среде подлинных подвижников исторической науки.

В завершении мы в очередной раз хотели бы искренно поблагодарить сотрудников Государственного архива Томской области и научной библиотеки ТГУ за их нелёгкий труд, предоставляющий нам всем возможность приобщения к кладезям вековых тайн человеческой мысли. Особая благодарность — моей матери Копейкиной (Артамоновой) Людмиле Леонидовне за оказанную помощь и поддержку при написании этой книги.

СОДЕРЖАНИЕ

Пролог
Часть 1. Новая власть
Глава первая. Заря новой жизни

— Предваряющие сведения

— Формирование первых органов власти

Глава вторая. События в Томске

1. Переворот

2. Чехи в городе

3. ЗСК — правительственный орган, первым заявивший о своих притязаниях на власть

4. Новые томские власти

5. Назначения на военные должности

6. Формирование добровольческих частей

7. Жертвы большевиков

8. Сбежавшие большевики

9. Первые аресты в Томске

10. Следственная комиссия

11. Протестные мероприятия рабочих профсоюзов

Глава третья. События в Омске в первые дни мятежа

1. Предыстория. Куломзино — Марьяновка

2. Переговоры о перемирии

3. События на ст. Петропавловск

4. Бои на Новониколаевском фронте

5. Бои на Марьяновском фронте

6. Захват Омска

7. Новые власти. Таинственные харбинцы

8. Наступление на север

Глава четвёртая. В Восточной Сибири

1. События в Мариинске

2. События, связанные с разоружением частей Чехословацкого корпуса в Иркутске, а также на подступах к городу

3. Переворот в Канске и Нижнеудинске

4. Подписание перемирия с чехословаками под Мариинском Глава пятая. Легализация Западно-Сибирского комиссариата

1. Формирование отделов Западно-Сибирского

комиссариата

2. Переезд в Омск

3. Главные постановления

Глава шестая. Первые заседания Частных совещаний Сибирской

областной думы

1. Начало работы

2. Вскрывшиеся противоречия

3. Важные вопросы

Часть II. На внутриполитическом фронте

Глава первая. Образование Временного Сибирского правительства

1. Сибирские министры собираются в Омске

2. Конструкция новой омской власти

Глава вторая. События в Приморье

1. Мятеж чехословацкого корпуса во Владивостоке

2. Владивостокская группа сибирских министров

3. Претензии на власть генерала Хорвата

4. Отчаянное противостояние

Глава третья. Деятельность Временного Сибирского правительства

1. Первые назначения

2. День государственной самостоятельности Сибири

3. Первые важнейшие указы и постановления

4. С особым вниманием к Сибирской областной думе

Глава четвёртая. Страсти вокруг Омского правительства

1. В сибирской столице

2. Неприятие решений правительства со стороны

оппозиции

3. Проправительственные силы

Глава пятая. Поездка Потанина в Омск и Тобольск: последние визиты

1. Чествование Потанина в Омске

2. Потанин в Тобольске

3. Культ сына неба

4. Возвращение в Томск

Источники информации

ПРОЛОГ

Лучшее изобретение жизни — это смерть.

Стив Джобс

10 ноября 1918 г. город Томск — штаб-квартира Сибирской областной думы (сокращённо СОД), первого и последнего, единственного в своём роде, Сибирского краевого парламента. Быстро миновало лето, а потом и «осень патриарха», и вот уже в ноябре пришла зима. Впрочем, у нас в Сибири она наступает почти всегда очень и очень рано, увы — таков неумолимый закон природы и суровая правда нашей провинциальной жизни.

С утра в городе немного шёл снег… В тот день в актовом зале университетской библиотеки должно было состояться (об этом давно поговаривали) последнее, теперь уже самое последнее, заседание депутатов СОД. Накануне в Томск прибыл председатель Временного Всероссийского правительства Николай Авксентьев* для того, чтобы принять самоотставку (самого себя распустившего — в кавычках) Сибирского парламента. Ровно за неделю до этого 3 ноября точно также «самоликвидировалось» Временное Сибирское правительство…

10 ноября 1918 г. выпало на воскресенье.

В Томске, что вполне естественно, уже не было в тот день особой торжественности и помпы, что имело место при открытии августовской сессии Думы здесь же всего лишь три месяца назад. Однако был выходной, и поэтому некоторая оживлённая суета всё-таки наблюдалась. У входа в здание университетской библиотеки уже за несколько часов до начала парламентского заседания стали собираться и толпиться неравнодушные люди. Желающих не только просто подискутировать на злободневную тему, но и попасть на само историческое собрание Думы, нашлось немало. Однако на этот раз вход для зрителей был строго ограничен пригласительными билетами; но, даже, несмотря на это достаточно трудное и весьма неожиданное препятствие, особо страждущим каким-то образом все-таки удалось прорваться и без билетов, так что в актовом зале библиотеки вскоре не осталось, практически, ни одного свободного места. Все задние ряды, все свободные места, не занятые отсутствующими депутатами, все проходы зала, дверные ниши и даже подоконники были заполнены и переполнены публикой.

В её среде выделялась, главным образом, конечно, интеллигенция: преподаватели, студенты, служащие различных ведомств и учреждений (как будто все на одно благородное лицо), отличавшиеся, пожалуй, только своими

гражданскими мундирами, некоторыми возрастными особенностями да цензовым колоритом. Присутствовало также и несколько представительниц женского пола, политика во времена революции начала волновать также и обычных российских дам, в том числе и сибирячек, причём волновать ничуть не меньше, чем, допустим, какие-нибудь увлекательные романтические истории в тургеневском духе. В общем, казалось, что весь «подлунный мир» собрался в тот день в университетской библиотеке.

Единственным человеком, кого не хватало 10 ноября в зале заседаний Сибирской областной думы, был тот, кто имел право присутствовать здесь прежде и первее всех остальных. Этим особо избранным являлся Григорий Николаевич Потанин, но он отсутствовал, и это стало для многих главным и вполне очевидным признаком того, что день сегодня, мягко говоря, не задался. Официальной причиной отсутствия патриарха сибирского областнического движения объявили преклонный возраст и болезненное недомогание восьмидесятитрёхлетнего старика. Однако народная молва, переведённая на эзопов язык собравшихся в зале интеллектуалов, упорно утверждала, что Григорий Николаевич, в отличие от гоголевского Тараса Бульбы, не захотел поднимать руку на то, что он со своими единомышленниками когда-то породил, и что со временем стало очень большой политической проблемой для многих, в том числе в какой-то степени и для него самого.

Заседание открылось в час пятьдесят пополудни. В это время при громе оваций появились в ложе почётных гостей члены Уфимской Директории

Н. Д. Авксентьев и А. А. Аргунов, министр просвещения Всероссийского правительства томский профессор В. В. Сапожников, а также иностранные гости (наблюдатели). Последним занял свои места президиум Думы.

Председательствующий Иван Якушев объявил заседание открытым.

После решения нескольких текущих вопросов Якушев предоставил слово Николаю Авксентьеву — министру-председателю Всероссийской Директории (всего полтора месяца назад как избранной). Весь зал встал и вновь громом долго не смолкавших оваций поприветствовал видного российского политического деятеля с мировым именем. Оратор-солнце, так называли Авксентьева его товарищи по эсеровской партии, говорил около 45 минут, по другим данным даже больше, т.е. долго, очень долго, а для кого-то даже может быть и мучительно долго, убеждая собравшихся депутатов и публику, а возможно в какой-то степени и самого себя, в том, что роспуск Сибирской областной думы в настоящий исторический момент есть необходимая жертва во имя единства великой России, борющейся с большевистской диктатурой.

Для соблюдения в данном конкретном случае довольно формальных, скажем прямо, норм демократического этикета с ответными речами в продолжение первой части заседания выступили представители всех четырёх думских фракций — эсеров, областников, социал-демократов и от объединения национальных меньшинств Сибири. Все эти депутатские группы, накануне заседания, без сомнения, изрядно проработанные президиумом Думы, полностью поддержали решение Всероссийского правительства, а три левых фракции подтвердили, что будут голосовать за самороспуск. В качестве обнадеживающего аргумента прозвучали тогда слова представителя эсеров Исаака Гольдберга. Намекая на открытие 1 января 1919 г. Всероссийского Учредительного собрания в Екатеринбурге, Гольдберг продекларировал с трибуны:

— Не бойтесь, товарищи, мы 1 января опять появимся.

— Слышу! — раздался в ответ глухой и злобный ответ толи кого-то из депутатов, толи чей-то ещё…

Особое мнение, вместе с тем, высказали во время обсуждения сибирские областники, заявившие, что, хотя они и поддерживают предложение Правительства о самороспуске Думы, однако от публичного голосования всё-таки воздержатся. Таким образом, за исключением некоторых шероховатостей, всё шло, как говорится, по плану и результаты итогового голосования полностью оправдали ожидания приехавших в Томск уфимских директоров. Левые 66 голосами поддержали решение Правительства о роспуске СОД, 22 областника, как и обещали, воздержались, и только один депутат проголосовал против во многом спорного решения. С тем, собственно, депутаты и разошлись на перерыв.

После его окончания слово вновь было предоставлено Авксентьеву, и он в своей заключительной речи уже при полностью потухших взглядах присутствующих в зале депутатов зачитал указ Временного Всероссийского правительства о роспуске Сибирской областной думы и ещё раз поблагодарил всех за понимание. При этом выступление его уже не сопровождалось бурными и продолжительными овациями как в первый раз, но лишь изредка поощрялось жидкими и еле слышными аплодисментами. При общем молчании зала, как отмечали корреспонденты большинства аккредитованных периодических изданий, Авксентьев сошел, наконец, с кафедры и всё на этом завершилось.

Заседание закрылось в 7 часов 15 минут вечера. Так закончились и канули в лету страсти не только по Сибирской областной думе, но и по Сибирской автономной республике, вечная им память*.

_______________

*Ровно через неделю в результате так называемого колчаковского переворота Авксентьев будет отстранён от власти (его самого, как ветром, сдует), после чего он уедет в далёкое заграничное небытие и полное политическое забвение. Кто-то, видимо, действительно «услышал»…

ЧАСТЬ I

НОВАЯ ВЛАСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЗАРЯ НОВОЙ ЖИЗНИ

Народ — это святые, а не толпа людей.

Иоанн Златоуст

Заря новой жизни зарождалась над краем бесконечных лесов и снегов, многоводных рек и озёр, богатейших недр и великого культурно-исторического наследия человечества…


1. Предваряющие сведения


Газета «Понедельник» (Томск) в номере от 1 июля 1918 г. писала: «Рухнул трон Его Всероссийского Величества Хама, трон династии Совдепов».

26 мая 1918 г., в День освобождения Сибири, началось вооруженное антибольшевистское восстание в Новониколаевске, осуществлённое главным образом военнослужащими Чехословацкого корпуса при активном участии сил местного сибирского подпольного сопротивления, составленного как из эсеровских, так и офицерских боевых дружин, создававшихся с начала года не только в Новониколанвске, но и во многих других городах Западной и Восточной Сибири, а также в Забайкалье и на Дальнем Востоке*. Начался мятеж, правда, на месяц раньше запланированного срока**, но, несмотря на это, он оказался достаточно успешным и в результате привёл к свержению советской власти уже к началу июня в таких крупных населённых пунктах на востоке России как Мариинск, Новониколаевск (нынешний Новосибирск), Челябинск и Томск.

_______________

*Подробнее об этом можно узнать, в частности, из нашей книги, которая, в соответствии с темой, так и называется — «День освобождения Сибири».

**Державы Антанта, планировавшие восстание Чехословацкого корпуса на конец июня месяца, именно к этому сроку, по всей видимости, готовились перебросить свои войска на русский Дальний Восток, и мы полагаем, что они, таким образом, собирались (чехи с запада, а они с востока) оккупировать, по-возможности, азиатскую часть России. Однако преждевременное выступление чехословаков в конце мая спутало все планы «союзников», и пока они раскачивались, пытаясь наверстать упущенное, половину того пространства, что они собирались оккупировать, заняли русские части Временного Сибирского правительства. Таким образом, Сибирская армия не только изгнала большевиков со своей территории, но и не позволила иностранным государствам распространить своё военно-политическое влияние на все восточные регионы России. О том, что захват Сибири державами Антанты вполне мог, состо ятся, в обход, так сказать,

всех международных норм, свидетельствует хотя бы тот факт, что части Средне-Сибирского корпуса под командованием А. Н. Пепеляева иностранцы в сентябре просто напросто не пустили в районы, располагавшиеся восточнее Читы, т.е. туда, где в период с осени 1918 г. до лета 1920 г. фактически хозяйничали японцы, американцы, французы, англичане и даже китайцы, но никак не русские. Поэтому мы с определённой долей уверенности можем предположить, что, произойди мятеж чехословаков на месяц позже, точно такая же ситуация как «после» Читы вполне могла сложиться и в Сибири до самого Красноярска, а может быть даже и Новониколаевска.

Вот… А частям полковника Пепеляева в начале сентября 1918 г. отдали приказ срочно вернутся из Забайкалья в Западную Сибирь, самому комкору (что б не переживал сильно по этому поводу) тогда же присвоили очередное воинское звание генерала (в 27 лет), а оставленные таким образом территории, от Владивостока и до Читы включительно, заняли экспедиционные части Японии. И это в ситуации, когда всего лишь 13 лет назад (вот только что, по сути) закончилась русско-японская война. Что происходило тогда в сознании людей неравнодушных — вполне можно понять, если представить себе, допустим, что в 1958 г. Хрущёв не разоблачал бы «культ личности» Сталина, а допустил бы без сопротивления захват территории Украины и Белоруссии немецкими частями?!

Таким образом, возвращаясь к основному тезису нашего лирического отступления, нужно ещё раз подчеркнуть тот факт, что части Сибирской армии в целом и Средне-Сибирского корпуса в частности не только избавили родную землю от большевизма в его первом издании, но и воспрепятствовали оккупации Сибири иностранными державами. Заслуга была действительно велика, и, видимо, поэтому сибирские мальчишки-подростки (устами отрока глаголет истина) осенью 1918 г. начали играть в своих дворах в комкора Пепеляева, так же как потом советские дети (и автор этих строк в том числе) играли в комдива Чапаева. И вот почему, отсидев в 20—30 гг. почти 14 лет в большевистских тюрьмах, бывший белый генерал Пепеляев по приказу Сталина был привезён шефом НКВД Ягодой в Москву прощённым для каких-то новых дел на благо родины (назревало новое вооруженное противостояние с иностранными агрессорами). И только злой опыт недавней Гражданской войны в Испании, показавшей всю опасность наличия в стране так называемой пятой колонны, заставили потом советское руководство отдать приказ о расстреле самого знаменитого сибирского генерала, ибо одно только имя живого Анатолия Пепеляева могло вновь поднять многих на борьбу против советской власти на необъятных сибирских просторах. И такому человеку в его родном Томске лишь один скромный памятник (мемориальный камень) на Бактинском (далеко не мемориальном) кладбище Томска…


В создавшихся условиях руководители сибирского антибольшевистского сопротивления вынуждены были, что называется, уже по ходу дела принимать необходимо срочные и очень важные решения. К моменту начала вооруженного восстания большинство представителей политического руководства сибирского подполья находилось в Томске, где в конце мая собирались на своё внеочередное совещание делегаты от эсеровских городских и губернских комитетов, намеревавшиеся доработать и утвердить планы предстоящего в конце июня вооруженного мятежа. Здесь же в Томске

с той же самой целью находился и военный руководитель подпольного движения Западной Сибири подполковник А. Н. Гришин (псевдоним Алмазов). Здесь все они и узнали, что днём 25 мая была свергнута власть большевиков в Мариинске, а в ночь на 26 мая — в Новониколаевске.

Как только эти сведения достигли Томска, то есть, по всей вероятности, уже днём 26-го числа, Гришин-Алмазов, по его собственным словам, встретился с руководителем Западно-Сибирского комиссариата ВПАС* эсером Павлом Михайловым, и они приняли решение «воспользоваться начавшимся движением чехословаков, поддержать его боевыми организациями, имея целью очистить Западную Сибирь от большевиков, помочь в том же Восточной Сибири». Получив, видимо, на этот счёт какие-то документы от Комиссариата подполковник Гришин-Алмазов тем же следом срочно отбыл в Новониколаевск. Добирался он, однако, не по железной дороге, сообщение по которой, в связи с последними событиями, было или затруднено или вообще прервано, а по реке (вернее по рекам: Томи и Оби), воспользовавшись арендованным по случаю небольшим моторным катером. 28-го утром он уже был в Новониколаевске.

_______________

*ВПАС — это Временное правительство автономной Сибири, избранное в конце января 1918 г. в Томске на тайном совещании распущенной большевиками Сибирской областной думы. Впрочем, само название ВПАС, по совсем свежей версии новосибирского профессора В. И. Шишкина, якобы, появилось лишь 1 июля 1918 г., а до того момента оно значилось во всех документах просто как Временное Сибирское правительство (ВСП) или Временное Сибирское областное правительство. Основная часть его министров во главе с премьером Петром (Пинкусом) Дербером находилась в описываемое время в вынужденной «эмиграции» в китайском городе Харбине. Нелегальными органами, представлявшими ВПАС или ВСП (далее мы будем использовать и эту аббревиатуру) в Сибири, были Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский комиссариаты. Состояли они исключительно из представителей правоэсеровской партии, главным образом из профессиональных в прошлом революционеров. В Западно-Сибирском (Томском) комиссариате таковых было трое — Павел Михайлов, Борис Марков и Михаил Линдберг, причём первые двое были представителями боевых групп эсеровской партии, проще говоря, являлись боевиками-террористами. Восточно-Сибирский (Иркутский) комиссариат ВСП возглавлял тоже профессиональный революционер и тоже эсер-боевик Николай Калашников.


Оставшиеся в Томске руководители Западно-Сибирского комиссариата (ЗСК) решили тоже зря времени не терять и, посовещавшись, отдали распоряжение подчинённым им боевым группам начать утром 29 мая вооруженное восстание в Томске. А 27 мая они провели конспиративное совещание представителей собравшихся в городе (правда, ещё пока не в полном составе) представителей эсеровских комитетов, с той, видимо, целью, чтобы дать им инструкции последнего момента и незамедлительно отправить по домам с приказом поддержать на местах скоропалительное выступление

Чехословацкого корпуса. Однако во время этого тайного совещания все его участники, в том числе и трое членов ЗСК (Павел Михайлов, Борис Марков и Василий Сидоров), были арестованы большевиками, препровождены в губернскую тюрьму и определены там под особый режим содержания.

Четвёртый комиссар ВСП Михаил Линдберг с самого начала чехословацкого мятежа находился в его эпицентре — в Новониколаевске, причём не потому что так было запланировано, а просто потому, что так распорядился случай. Более того Линдберг узнал о готовящемся выступлении иностранных легионеров лишь в самый последний момент. Экстренной связи со своими томскими товарищами он, по всей видимости, не имел, так что ему пришлось принимать не только срочные, но и абсолютно самостоятельные решения по ходу разворачивающихся и нарастающих, как снежный ком, событий. Существенную помощь в преодолении «затруднительного положения» в первые дни мятежа оказал

М. Линдбергу ещё один видный деятель подпольного антибольшевистского движения правый эсер, член Учредительного собрания от Красноярской губернии Нил Фомин. Собственно за подписью этих двух политиков, а также таких известных в Новониколаевске общественных деятелей как Анатолий Сазонов и Евгений Пославский — оба эсеры и оба участники второго (декабрьского 1917 г.) Сибирского областного съезда — выходили в Новониколаевске в первые дни мятежа первые воззвания к населению, известившие людей о том, что «вся гражданская и военная власть в городе и уезде перешла в руки уполномоченных Временного Сибирского правительства», что главной целью новой власти является «спасение русской революции», а её основной опорой — «трудовая революционная демократия». Подчёркивалась также преемственная связь новой власти, как с сибирскими областными съездами, так и с общероссийскими принципами народоправства (демократии), вследствие чего в воззваниях выражались надежды на созыв в скором времени не только Всероссийского, но Сибирского Учредительного собраний.


2. Формирование первых органов власти


Уже днём 26 мая, то есть буквально через несколько часов после успешного завершения антибольшевистского переворота на своё первое легальное совещание собрались руководители новониколаевского подполья, объявившие себя военно-революционным штабом. В нём приняли участие эсеры Нил Фомин, Михаил Омельков, Анатолий Сазонов и Александр Скворцов, а также меньшевик Николай Гудков и некоторые другие. Решено было создать совет из представителей эсеров и меньшевиков «при уполномоченном Временного Сибирского правительства», т.е. при М. Я. Лин-дберге. Участники совещания рассмотрели также вопрос о назначении комиссара тюрьмы и о формировании первых добровольческих отрядов.

В тот же день, не откладывая дела, что называется, в долгий ящик, собрались на своё экстренное собрание и представители торгово-промышленных кругов города. Они обсудили в том числе и вопрос о добровольном финансовом вспомоществовании на нужды новой власти. Причём, как видно из присланного в губернский Томск* отчёта, новониколаевские бизнесмены, исходя из принципиальных соображений, решили выделить сумму, превышающую ту, которую в принудительном порядке несколькими месяцами ранее у них экспроприировали большевики (ГАТО. Ф.1362, оп.1, д.287, л.78).

На следующий день 27 мая состоялось второе заседание военно-революционного штаба уже в расширенном составе, на котором присутствовал сам Михаил Линдберг. В должности военного комиссара города собравшиеся комитетчики утвердили Н. В. Фомина и ещё сформировали агитационную комиссию, призванную заниматься разъяснением и пропагандой основных положений политической программы новой областнической власти в Сибири. Что ж, наряду с военными, вопросы агитации и пропаганды являлись наиважнейшими на тот момент и стояли, поэтому, на одном из первых мест в повестке дня. Так уже 28 и 29 мая в печати стали появляться те самые воззвания от имени «уполномоченного Временного Сибирского правительства», о которых мы уже говорили чуть выше. Советские историки Максаков и Турунов в 20-х годах прошлого века сумели отыскать эти материалы и часть из них опубликовать. Вот некоторые выдержки из тех воззваний.

«Объявление уполномоченного Временного Сибирского Правительства.

Именем Сибирского Временного Правительства предлагаю произвести следующие мероприятия: немедленно восстановить городские и уездные самоуправления… предлагаю в самом непродолжительном времени объявить о переизбрании как городских, так и земских самоуправлений.

Объявите от Сибирского Временного Правительства: рабочие организации остаются неприкосновенными, Советы Рабочих и Крестьянских Депутатов** признаются, как классовые организации трудящихся».

________________

*Новониколаевск в тот период являлся уездным городом Томской губернии.

**Орфография, пунктуация и синтаксис в цитируемых нами исторических документах и свидетельствах, сохранены и приводятся, как это и принято, в полном соответствии с оригиналом.


В данном отрывке мы наблюдаем ещё один важный постулат в идеологии новых властей, это забота об органах городских и земских самоуправлений, которые предстояло возродить, после того разгрома, который им учинили большевики в первые месяцы 1918 г. Правда одновременно с этим «объявлялось», что те самые Советы депутатов, которые в своё время санкционировали разгон Дум и земских управ, «остаются неприкосновенными». Последнее положение программы победителей, продекларированное от имени правительства социалистов Сибири, Прави-

тельства Петра Дербера, конечно, сразу же многих насторожило, причём не только в среде непримиримых правых, но и в среде умеренных левых, составлявших вкупе весьма значительную часть в стане противобольшевистского сопротивления. Таким образом, уже в первые дни после победы вооруженного восстания в среде победителей образовалась первая серьёзная трещина, разделившая впоследствии антибольшевистские силы на два непримиримых политических лагеря: социал-демократический и буржуазно-демократический, причём борьба, в конечном итоге, окончилась не в пользу первых.

Однако в условиях, когда Новониколаевск являлся пока лишь небольшим островком свободы в по-прежнему безбрежном море красной диктатуры, ссориться этим противоборствующим сторонам было ещё как бы ни с руки, поэтому никто не собирался, по крайней мере, в ближайшее время оспаривать власть у уполномоченных ВСП, и поэтому именно они в ближайшие несколько недель задавали тон в политике. Так вечером 30 мая здесь в Новониколаевске состоялось первое заседание уже избранного к тому времени «Совета при уполномоченном Временного Сибирского правительства». Именно ему городской военно-революционный штаб передал свои чрезвычайные полномочия. Впрочем, в данный Совет вошли, в общем-то, практически те же самые лица, которые несколькими днями ранее сформировали военно-революционный штаб: Николай Гудков, Михаил Омельков, Евгений Пославский, Нил Фомин; и лишь одно новое лицо появилось в той компании, им оказался номинально числившийся правым эсером Иван Михайлов (не путать с упоминавшимся нами ранее Павлом Михайловым). Об этом человеке нужно несколько слов сказать отдельно, поскольку впоследствии он сыграет одну из главных ролей в освещаемых нами событиях.

Ну прежде всего Иван Михайлов к тому моменту являлся ни больше ни меньше, как министром того самого Правительства от имени которого действовали четыре особоуполномоченных комиссара по Западной Сибири, в том числе и находившийся в Новониколаевске Михаил Линдберг. Двадцатисемилетний Иван Адрианович Михайлов ещё в конце января 1918 г. был избран на пост министра финансов ВСП. Правда об этом он, как полагают некоторые исследователи, ничего не знал, да и вообще мало кто знал тогда в Сибири, что скромный делопроизводитель кооперативного объединения «Закупсбыт» является столь высокопоставленным «сановником» Сибирского краевого правительства. А всё потому, что состав этого Правительства был избран и утверждён на тайном заседании разогнанной большевиками Сибирской областной думы. Ключевое слово здесь — тайном, поэтому многие из членов того, первого Сибирского кабинета министров оказались строго засекречены и не то что не знали, но даже и не подозревали о своем избрании, в их числе как раз и оказался Иван Михайлов.

Скорей всего именно так и было, поскольку если бы хоть кто-то в Новониколаевске имел информацию о том, сколько, образно выражаясь,

нефритовых шариков на головном уборе* Ивана Михайлова, то революционный совет создавался бы не при уполномоченном ВСП Линдберге, а при министре финансов этого правительства И. А. Михайлове. Наверное, всё-таки так… Пока же его пригласили в Совет только как уже достаточно известного после февраля 1917 г. революционного деятеля, причём столичного пошива, являвшегося ещё до переезда в Сибирь, в конце 1917 г. заместителем председателя Петроградского союза сибиряков-областников, ну и т. д. (подробнее смотри его досье).

Но вернёмся к Совету. На своём заседании вечером 30 мая его члены рассмотрели вопрос о создании легального теперь уже Западно-Сибирского комиссариата ВСП. Назначенное председателем Правительства П. Дербером ещё в феврале руководство комиссариата осталось в прежнем составе (П. Ми-хайлов, М. Линдберг, Б. Марков и В. Сидоров), а вот исполнительные структуры нового органа краевой власти решили срочно сформировать, и по этому вопросу участники совещания разработали специальное постановление об учреждении при комиссариате «отделов по отраслям деятельности». Эти отделы должны были заменить собой правительственные ведомства, а созданный внутри этих структур чиновничий аппарат со временем мог составить основу будущих министерств Временного Сибирского правительства. Таким образом, именно в Новониколаевске появились на свет первые административные отделы ЗСК (протоминистерства), что и позволило этому скромному уездному городу Томской губернии стать на время как бы первой столицей автономной Сибири**.

_______________

*В средневековом Китае именно так различали по рангу высших государственных чиновников (мандаринов), нефритовые шарики были сродни генеральским звёздам, но только крепились к гражданскому головному убору.

**На эту роль всегда претендовал Томск, но что-то случилось с этим некогда великим городом первого в Сибири университета… Теперь он и сам как-то незаметно стал превращаться в заштатное уездное городничество, к сожалению.


Ну и последнее, что касается Западно-Сибирского комиссариата и его первых шагов на поприще утверждения в Сибири новой власти. В начале июня, т.е. уже через несколько дней, когда власть большевиков оказалась свергнута также и в Томске, все постановления ЗСК стали выходить теперь уже за подписями не одного только Линдберга, а всех четырёх сибирских комиссаров. И хотя они примерно до 4—7 июня по-прежнему находились в разных городах, Западно-Сибирский комиссариат Временного правительства автономной Сибири после 31 мая работал уже как бы в полном составе.

Теперь немного о новых городских властях Новониколаевска. Всё гражданское управление, согласно распоряжению уполномоченного ЗСК, перешла в руки депутатов городской Думы во главе с председателем Думы В. П. Ляпуновым и городским головой А. К. Скворцовым. На первом заседании Думы присутствовало 54 гласных из 78 значившихся по списку. Полностью отсутствовала по понятным причинам большевистская фракция, все 12 её членов, по сведениям газеты «Омский вестник», были арестованы в ходе восстания и находились на тот момент уже в тюрьме. Остальные отсутствующие депутаты являлись членами правоэсеровской партии, но они не явились на первое заседание, в отличие от товарищей коммунистов, по вполне уважительной причине, «в связи с отбытием на противобольшевистский фронт». Но даже, несмотря на такие весьма значительные потери, фракция эсеров в городской Думе Новониколаевска на начало июня всё равно оказалась в большинстве и могла, что называется, продавливать все вопросы в нужном для себя направлении.

Так при обсуждении вопроса о лишении большевиков депутатских мандатов, эсеры высказались категорически против такого решения и провели постановление о замене находившихся в тюрьме под следствием коммунистов их товарищами по мажоритарному избирательному списку, из числа тех, что не попали ещё пока под массовые репрессии. В ответ на такой с их точки зрения беспредел гласные из фракции домовладельцев и кадетов демонстративно покинули зал заседаний, отказавшись, что называется, до лучших времён посещать «это сборище социалистов». Что же касается большевиков, вновь кооптированных в число гласных, то они также стали бойкотировать работу городской Думы в знак протеста против «бесчинств, устраиваемых новыми властями». Таким образом оставшиеся в наличие депутаты, представлявшие фактически одних только правых эсеров, не смогли набрать необходимого кворума, и деятельность Новониколаевской думы оказалась парализована и от того была приостановлена, сначала думали что временно, но потом оказалось что очень надолго. В тех обстоятельствах практически вся власть в городе перешла тогда в руки военных; в их среде, как и полагается по уставу, оказалось намного больше порядка и ими осуществлялись обусловленные единоначалием решительные меры, особенно необходимые в условия того переходного периода.

Главным военным руководителем был назначен Александр Львович Ясныгин, бывший полковник Российской армии, командир 41-го Сибирского стрелкового полка. Ночью 26 мая он командовал одним из повстанческих отрядов, а уже днём того же числа Ясныгин занял должность начальника городского гарнизона. При нём тем же следом организовался и военный штаб, в который вошли поручик В. Л. Лукин, прапорщик Голубев и ещё несколько человек из числа гражданских, по всей видимости, являвшихся руководителями эсеровских боевых дружин. Главной задачей штаба стало формирование добровольческих отрядов. Пассионариев, желавших послужить под сибирскими знамёнами, в шестидесяти тысячном Новониколаевске, надо признать, нашлось не очень много, но вместе с тем — не так уж и мало. Пришли в штаб записаться в народное ополчение, в том числе, и гражданские лица, из них формировали, главным образом, отряды для несения службы по охране города. Из числа добровольцев офицеров, желавших немедленно отправиться на противобольшевистский фронт, сразу же было укомплектовано три взвода общей численностью в 150 человек. На основе этих подразделений первой добровольческой роты впоследствии сформировался Новониколаевский стрелковый полк, влившийся в состав Средне-Сибирского корпуса под командованием упоминавшегося уже нами знаменитого героя Гражданской войны подполковника А. Н. Пепеляева.

Ну и, наконец, утром 28 мая в Новониколаевск из Томска прибыл подполковник А. Н. Гришин-Алмазов, и, по некоторым сведениям, уже в пять часов утра, опираясь на полномочия, данные ему ЗСК, он издал приказ об образовании на освобождённой от большевиков территории Западно-Сибирского военного округа и тут же объявил о своём вступлении в командование этим округом. В тот же день был сформирован и штаб округа, который возглавил сначала штабс-капитан А. Фризель, но 2 июня этот пост занял полковник генштаба Пётр Белов (Генрих Виттенкопф), обрусевший немец по национальности, в условиях разразившейся в 1914 г. войны с Германией, сменивший, видимо, из карьерных соображений, своё немецкое имя и фамилию на русские*.

Особенностью Новониколаевска, этого первого островка свободы, являлось то, что город находился на пересечении двух главных транспортных артерий региона, железнодорожной магистрали (с запада на восток) и реки Оби (с юга на север), так что местным повстанцам пришлось развивать наступление сразу на всех четыре стороны света, на запад в направлении на Омск, на восток к Томску, на юг к Барнаулу. И даже на север уже на следующий день после одержанной победы новониколаевским мятежникам пришлось снарядить небольшую экспедицию в погоне за убежавшими вниз по Оби большевиками**. Данные обстоятельства вынудили новые власти города формировать свои воинские подразделения не только на добровольных началах, но и прибегнуть к всеобщей мобилизации офицеров и военных чиновников. Так уже 27 мая вышел соответствующий приказ за подписью члена военно-революционного штаба А. В. Сазонова, а спустя несколько дней его подтвердил и только что вступивший в должность командующего Западно-Сибирским военным округом А. Н. Гришин-Алмазов.

_______________

*По другой версии Генрих Виттенкопф стал П. П. Беловым только после того, как вступил в сибирское антибольшевистское подполье.

**Их пароход «Карл Маркс» был настигнут и захвачен в районе Колывани.


Первая, укомплектованная таким образом часть, рота в количестве 212 человек, под командованием поручика Перова была направлена к ст. Тайга на помощь чехословакам, прорывавшимся с боями к Томску, там находились трое из четырёх уполномоченных Временного Сибирского областного правительства, в силу чего освобождение города на Томи являлось как бы одной из важнейших задач всего политического момента.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СОБЫТИЯ ТОМСКЕ

Из лексикона западных и российских средств

массовой информации, накорню скупленных

мировым сионизмом, выпало словосочетание

«освободительная борьба», заменённое на

отрицательно окрашенное слово «терроризм».

Д. Жуков. Небо над Ираном

1. Переворот

Газета «Сибирская Мысль», экстренный выпуск от 31 мая.

В статье «Переворот 31 мая» утверждается, что слухи о восстании чехов и занятии ж.д. магистрали начали «упорно циркулировать» в городе ещё 25 мая. А на следующий день томские большевики опубликовали телеграмму о боях под Мариинском. В следующие дни власти объявили город сначала на военном, а потом на осадном положении; были произведены первые аресты.

Приказ о вооруженном выступлении члены Западно-Сибирского комиссариата отдали, по всей видимости, числа 26 или 27 мая, определив датой начала мятежа в Томске раннее утро 29 мая. Но в понедельник (день тяжелый) 27 мая все трое членов ЗСК были арестованы на конспиративной квартире во время очередного совещания и не смогли таким образом осуществлять непосредственного руководства восстанием. Однако за них это сделали другие, не менее компетентные люди, в том числе и военные, демобилизованные фронтовые офицеры бывшей Российской армии, наряду с наиболее активными членами эсеровской партии вот уже несколько месяцев состоявшие в боевых подпольных дружинах. В четыре часа утра 29 мая в Томске сразу в нескольких местах начались ожесточённые бои боевиков-подпольщиков* с отрядами рабочих-красногвардейцев и интернационалистов (бывших военнопленных, главным образом, австро-венгерской армии, находившихся в томском концлагере и в добровольном порядке изъявивших желание служить советской власти).

_______________

*Подпольщики сражались с бело-зелёными (цвета сибирской автономии) повязками на рукавах.


С восставшими боевиками-подпольщиками томские большевики справились довольно легко, уже к 10 часам утра все очаги сопротивления были, практически, подавлены. Угроза со стороны наступавших легионеров сначала также не очень-то беспокоила советское руководство, поскольку они несколькими днями ранее, как только узнали о начале восстания Чехословацкого корпуса, направили на станцию Тайга вполне достаточный, с их точки зрения, воинский контингент для создания временного оборонительного заслона. Таким образом, всё было вроде бы как под контролем, но неожиданно вечером 30 мая в губисполком поступили известия от командира блокпоста на ст. Тайга Ивана Лебедева о том, что он не в силах больше сдерживать наступление превосходящих сил противника и что он с остатками своего отряда отступает к Томску. И вот только тогда чувство смертельной опасности полностью овладело сознанием большевистского руководства, и им было принято решение оставить город без боя и незамедлительно эвакуироваться на пароходах в направлении на Тюмень, где совдеповцы надеялись найти идущую им на помощь армию советского наркомавоенмора Троцкого. И вот утром 31 мая совсем не надеявшиеся на такую удачу томичи проснулись вдруг в совершенно свободном от большевистской власти городе.

Управление городом бежавшие совдепщики «официально» передали членам местного комитета партии меньшевиков. Одного из них об этом в два часа ночи известили из губисполкома по телефону. Сначала мало что понявший спросонья человек подумал, что это какая-то провокация, но потом всё-таки смог разобраться в ситуации и тем же следом сообщил своим товарищам по партии о случившемся. Последние, как только рассвело, явились в опустевший уже к тому времени губисполком, в бывшую гостиницу «Европа», для того, чтобы принять дела по управлению городом. Они прекрасно понимали, что их власть временная, что они, халифы всего лишь на час или немногим более того, однако обстоятельства момента требовали их присутствия, и они, вполне удовлетворившись этими соображениями, приступили к осуществлению своих обязанностей.

Почти одновременно с ними туда же, в бывший большевистский губисполком, явился и полковник Николай Сумароков, отставной артиллерийский офицер, руководитель подпольной офицерской организации города. Прибыл он в сопровождении нескольких адъютантов, для того чтобы принять, что называется, капитуляцию совдепа и выбросить на улицу «трон его величества Хама». По такому торжественному случаю, полковник и оделся соответственно — в парадный офицерский мундир с золотыми погонами бывшей императорской армии*. Вид его привёл в полное недоумение социал-демократов меньшевиков, представших в «Европе» пред очами грозного полковника, но несказанно обрадовал, надо полагать, некоторых немногочисленных в столь ранний час свидетелей этого события из числа простых городских обывателей, за двумя революциями уже успевших соскучиться по добрым старым временам романовского единодержавия. Вызывающее поведение полковника конечно же сразу было взято на заметку представителями революционно-демократической власти и, как показали дальнейшие события, не осталось безнаказанным.

_______________

*После Февральской революции ношение погон, а тем более золотых имперских, в России было повсеместно запрещено.


Как писали позже местные газеты, к 8 часам утра весть о свержении власти большевиков облетела весь Томск, и улицы города стали заполняться народом. Начал заниматься тёплый, солнечный день. Весенний воздух был полон пьянящего аромата расцветающей природы, яркое, горячее солнце ласкало оттаивавшую землю. Всё это очень гармонировало с общим радостным и приподнятым настроением человеческих масс, запрудивших улицы освобождённого города. Мальчишки-разносчики уже с самого утра распространяли в среде городских обывателей экстренный выпуск газеты «Сибирская мысль», ради особого случая продававшийся в тот праздничный день по цене вдвое ниже прежней, всего за 15 копеек за номер*. В статье «Да здравствует народоправие» жителям города сообщалось, что власть на освобождённых в результате вооруженного восстания территориях перешла в руки Временного Сибирского правительства, избранного в январе текущего года на тайном заседании разогнанной большевиками Сибирской областной думы. Далее население извещалось о том, что в 10 часов утра в здании Городской думы состоится собрание гласных (депутатов), избранных в результате всеобщего голосования 1 октября 1917 г. В случае отсутствия в городе таковых на собрание должны были явиться ближайшие по списку кандидаты в гласные из того избирательного блока, который представлял в Думе отсутствующий депутат. Это было, что называется, официальное мероприятие, объявленное от лица меньшевиков-оборонцев, представлявших на переходный период власть в городе и тем самым как бы передававших её в руки городского самоуправления.

Что касается неофициальных мероприятий в тот день, то их было несколько, и проходили они, по большей части, в центральных районах города. (На окраине, а также в рабочих кварталах в то же самое время уже шли обыски и аресты, и там было как бы ни до торжеств.) Большая толпа собралась у гостиницы «Европа», на первом этаже которой располагался до Октябрьской революции торговый пассаж московского миллионера Второва, самый крупный магазин в городе. Люди пришли в тот день сюда толи полюбоваться на посрамлённую большевистскую цитадель, вход в которую ещё вчера охраняли грозные бородатые венгры-интернационалисты с пулемётами, толи ожидали может быть уже и начала розничной торговли в неработавшем в течение последних несколько месяцев магазине**. Но ни того, ни другого томичи не обнаружили, однако узнали из устно распространяемых сведений, что здание теперь будет занимать штаб военного гарнизона, что начальником Томского гарнизона уже назначен полковник Н. Н. Сумароков, а начальником штаба — подполковник А. Н. Пепе-ляев, Георгиевский кавалер***. Уже на следующий день здание будет переполнено добровольцами, желающими вступить в ряды родной Сибирской армии.

________________

*Как бесплатное приложение они раздавали желающим последний номер большевистской газеты «Знамя революции» с материалами о подавлении белогвардейского вооруженного мятежа, препровождёнными агитационным заголовком, набранным почти плакатными буквами: «Никогда ещё Советская власть не стояла так прочно и незыблемо, как теперь»…

**Увы, среди простых обывателей очень много людей, относящихся к любой власти лишь с позиции сытого желудка. В одном из номеров томской газеты «Родина» за 1919 г. мы нашли сатирическое двустишие В. Князева под названием «Партийный человек», как раз на эту тему и как бы даже согласное с нашим наблюдением, что характерно: Мой приятель — Казимир/Мыслит очень здраво:

/Если вправо есть трактир –/Он идёт направо./И хоть тресни левый стан, –/Он не повернётся,/Разве только… ресторан/Слева попадётся.

***Всё равно, что сейчас Герой России (СССР), а может быть даже и круче


Значительная толпа любопытных собралась в то утро также и у так называемого Дома свободы (сейчас Дом учёных), бывшей губернаторской резиденции, в ходе Февральской революции реквизированной в пользу победившей демократии. Здесь буквально несколькими часами назад располагался штаб Красной гвардии, а теперь разместилась военная комендатура города, во главе с полковником Евгением Вишневским, также являвшимся одним из руководителей антибольшевистского боевого подполья и принимавшего непосредственное участие в боях 29 мая, возможно даже именно за тот Дом свободы, в котором он теперь и распоряжался. В его комендатуру свозилось конфискованное во время обысков оружие, сюда же для первых допросов приводили под конвоем и арестованных.

Однако самая большая масса восторженной публики скопилась 31 мая у здания городской управы (теперь часть её помещений занимает культурный центр «Аэлита»), находившейся на пересечении улицы Почтамтской и Ямского переулка Здесь в тот день собралось совещание представителей демократических партий и общественных организаций города, сюда же сразу после своего освобождения из тюрьмы прибыли и члены Западно-Сибирского комиссариата ВСП. Таким образом, в здании управы теперь находилось всё политическое руководство не только города и губернии, но и всей Западной Сибири. Интерес обывательской массы вследствие этого вырос к данному мероприятию в несколько раз, толпа плотным кольцом обступила здание, заполнив своей массой не только Ямской переулок (теперь Нахановича), но прилегающую к управе часть Почтамтской улицы (ныне проспект Ленина).

Некоторые из особо ретивых граждан свободного теперь города даже попытались проникнуть во внутренние помещения, чтобы, так сказать, воочию понаблюдать за происходившими там историческими событиями, но им это мало удавалось, поскольку вход с улицы преграждали очень крепкие и массивные двери добротной ручной работы лишь для вида слегка приоткрытые в тот день. Вскоре сквозь толпу медлено-медленно, но продрался-таки к зданию внушительных размеров чёрный легковой автомобиль с открытым верхом; из него вышел полковник Сумароков и проследовал внутрь помещений. Старое и новое, консервативное и либеральное, возрастное и молодое поколения сошлись в одно и то же время

в одном месте и кто-то из них должен был одержать верх в предстоящей политической схватке.

А что же простые горожане, оставшиеся пока за пределами входных дверей? Им в тот исторический момент раздавали только что отпечатанные листовки с первыми распоряжениями новой власти, и они также могли наблюдать, одни с очень большим удовольствием, а другие с не менее большим раздражением, за тем как на балконе здания городской управы чьи-то заботливые руки закрепили два победных знамени: красное, социалистов-революционеров, с начертанными по обеим сторонам их извечными лозунгами: «В БОРЬБЕ ОБРЕТЁШЬ ТЫ ПРАВО СВОЁ» и «ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ», и белозелёное сибирских областников-автономистов.

Самое же массовое и уже лишь отчасти неформальное мероприятие состоялось в тот день у Кафедрального собора на площади Революции (бывшей Новособорной). Под звон городских колоколов к двум часам дня здесь собрался народ для того, чтобы провести благодарственный молебен в честь освобождения Томска. После службы был устроен крестный ход, опять ударили во все колокола, торжественность момента настолько переполняла всех, что особо ретивые черносотенцы даже начали сбивать шапки с голов не особо благочестивых с их точки зрения прохожих. У оставшейся после празднования 1-го мая трибуны выставили целый лес хоругвей. Люди, разбившись на отдельные группы, мирно беседовали, у всех была одна на всех тема разговора — освобождение города от большевиков. Томичи делились друг с другом последними новостями, пересказывали друг другу произошедшие ночью события и горячо обсуждали их. Рядом с площадью в это время проследовал агитационный автомобиль, разбросывая первые летучки новой власти — желтые из некачественной бумаги листовки с напечатанным на них текстом обращения. Ими население города извещалось о переходе власти в руки Временного Сибирского правительства и его уполномоченных — членов Западно-Сибирского комиссариата. Несколько человек в радостном ажиотаже бросились к автомобилю и преградили ему путь, в нём оказался один из членов Комиссариата, и он тут же обратился к собравшимся, что называется, с пламенной приветственной речью, неоднократно прерывавшейся одобрительными выкриками из толпы и всеобщими громогласными возгласами «Ура-а!».


2. Чехи в городе


А спустя некоторое время, где-то в 8 часов вечера в город прибыли чехословацкие воины-освободители, в количестве примерно 500 человек («Сибирская жизнь», №29 за 1918 г.). Весть разнеслась мгновенно, и народ опять высыпал на улицы. Легионеры стройной колонной «церемонимальным маршем» под национальным красно-белым флагом при полном вооружении двинулись со станции Томск-II к центру города, на протяжении всего пути их приветственными возгласами и дружными аплодисментами встречали восторженные горожане. В соответствиии с военным этикетом, полагавшимся в те времена, чехословаки следовали по улиццам Томска под звуки собственного духового оркестра, при этом сердобольные томички, особенно из числа тех, кто помоложе, под его аккомпанемент, забрасывали легионеров кистями только что зацветшей черёмухи и даже живыми, первыми весенними цветами. А благородного вида старушки молча и немного театрально вытирали вышитыми платочками слёзы на своих глазах; другие женщины прмерно такого же возраста, но только, что называется, попроще, демонстративно крестили сначала прибывшее дружественное славянское воинство, а потом и самих себя на всякий случай.

На главной Почтамтской улице, куда легионеры вступили, представляя себя почти что сибирскими национальными героями, началась уже официальная часть. У гостиницы «Европа» братьев славян встретил почётный караул войск томского гарнизона. Стоявший во главе фронта русских воинов полковник Сумароков по традиции символически облобызался с первым правофланговым чехословаком. Строй легионеров после этого встал справа в одну линию с томским частями и, как писал впоследствии белоэмигрант А. А. Кирилов, «вместе с большим бело-зеленым стягом, развевающимся около коренастой фигуры подполковника Пепеляева, вырос бело-красный стяг свободной Чехии». В завершении этого торжественного мероприятия городской голова меньшевик Васильев от имени граждан Томска также поприветствовал воинов-освободителей, произнеся в честь прибывших, как и полагается в таких случаях, краткую благодарственную речь. Убедившись в том, что в Томске новая власть стоит прочно на ногах и её безопасности ничто уже не угрожает, чехословаки через два часа пребывания в городе отправились по железной дороге назад на станцию Тайга, где их ожидали основные силы восставшего 7-го Татранского полка.

То была пятница 31 мая, а в начале следующей недели томские газеты опубликовали воззвание капитаны Гайды, командира того самого полка, организатора и героя новониколаевского вооруженного мятежа. В обращении подчёркивалось, что чехословаки выступили с оружием в руках ни с целью завоевания и порабощения Сибири, но что, напротив, они теперь, после свержения советской власти, предоставляют сибирякам возможность для свободного политического выбора.


3. ЗСК — правительственный орган, первым заявивший о своих притязаниях на власть


1 июня 1918 г. в томской печати появилась очередная по счёту декларация Западно-Сибирского комиссариата, на этот раз очень объёмная и основополагающая по содержанию, в ней были определены главные постулаты новой политической атмосферы (воздуха свободы) в крае.

«Граждане! Западная Сибирь очищена от большевиков, они бегут, унося с собой всё, что можно захватить. Ярмо нового самодержавия уничтожено, Сибирь вновь свободна. Власть перешла к Сибирскому Временному Правительству, выдвинутому Областной Думой. Высшей местной властью в Западной Сибири временно, впредь, до окончательного освобождения всей сибирской территории, является Западно-Сибирский Комиссариат, состоящий из уполномоченных Временного Сибирского Правительства, членов Всероссийского Учредительного Собрания: Павла Михайлова, Бориса Маркова, Михаила Линдберга и председателя Томской уездной земской управы Василия Сидорова.

Выше перечисленные уполномоченные организуют местные губернские, уездные и городские комиссариаты, на обязанностях которых лежит восстановление органов местного самоуправления в законно избранном их составе там, где выборы уже были произведены, и производство выборов на основании существующего избирательного закона в тех местностях, где выборы эти почему-либо не имели места. Комиссариаты немедленно по возобновлении работ демократических органов самоуправления передают им всю полноту местной власти.

Западно-Сибирский Комиссариат впредь до особого распоряжения областного правительства объединяет деятельность всех органов народного самоуправления и государственных учреждений, как-то: управления путей сообщения, почт и телеграфов и проч. Западной Сибири и направляет их работу по одному плану. Задачей его является создание правильно организованной военной силы, достаточной для утверждения народовластия и охраны жизни и достояния граждан от всех покушений врагов демократического строя, как извне, так и изнутри.

Законодательные мероприятия и реформы не поручены уполномоченным, они входят в компетенцию лишь Сибирской Областной Думы — временного до созыва Сибирского Учредительного Собрания, законодательного органа. Задачей Областной Думы и её исполнительного и ответственного перед ней органа — Временного Сибирского Областного Правительства является восстановление нарушенного большевиками правильного товарообмена, обеспечение граждан продовольствием, предотвращение вторжения в Сибирь с востока иностранных войск путём возобновления дружественных отношений с союзными странами, созыв Сибирского Учредительного Собрания, на основе прямого, равного и тайного избирательного права, и, наконец, всемерное содействие скорейшему возобновлению работы Всероссийского Учредительного Собрания, которое одно может спасти страну путем объединения всех сил революционной демократии для разрешения всех выдвинутых революцией политических и социальных задач и воссоединения, отторгнутых ныне друг от друга частей великой всероссийской федеративной демократической республики.

Согласно постановлению Чрезвычайного Сибирского Съезда устанавливаются цвета белый и зелёный флага автономной Сибири — эмблема снегов и лесов сибирских.

Осуществляя указанные задачи, уполномоченные правительства не будут противодействовать никаким общественным, классовым и партийным организациям, поскольку они не будут оказывать сопротивления органам Временного Сибирского Правительства в осуществлении изложенных мероприятий, или пытаться присвоить себе права государственной или местной власти.

Организация вооруженных сил ведётся не на началах партийных или классовых, а каждый гражданин, искренно преданный идее народовластия, осуществляемой Временным Сибирским Правительством, может быть зачислен в ряды Сибирской армии. Существование вооруженных сил, не подчиненных Сибирскому Правительству, не будет допущено.

Граждане! Огромные и трудные задачи спасения всех завоеваний революции и восстановления национальной независимости предстоит осуществить многострадальной трудовой революционной демократии России и Сибири. Только дружными усилиями всех её отрядов могут быть осуществлены они. Настал великий и страшный момент, быть может, последнюю возможность открывающий для спасения Русской Революции.

Сибирское Правительство горячо верит, что трудовая демократия найдёт в себе достаточно сил для разрешения этих задач и из всех тяжких испытаний, выпавших на её долю, выйдет победительницей. Оно зовёт всех граждан к тяжелой, творческой, дружной работе.

Уполномоченные Временного Сибирского правительства по Западной Сибири, члены Всероссийского Учредительного Собрания: Борис Марков, Павел Михайлов, Михаил Линдберг и председатель Томской уездной земской управы Василий Сидоров. Томск, 1 июня 1918 г., 12 часов»

(«Омский вестник», №116 от 12 июня 1918 г.).

На несколько пунктов данного документа нам хотелось бы обратить особое внимание, а именно: на переходный период, до возобновления «работ демократических органов самоуправления», власть в городах, уездах и губерниях должна была осуществляется местными комиссариатами. Комплектование последних осуществлялось, надо полагать, под контролем уполномоченных Временного Сибирского правительства, и их состав, по всей видимости, был утверждён заранее, ещё в период подготовки к вооруженному восстанию. В правоэсеровской партийной составляющей всех этих комиссариатов также вряд ли приходилось сомневаться, и, таким образом, у ЗСК имелся некоторый задел на будущее, в плане закрепления за умеренными левыми политической власти на освобождаемых от большевиков территориях.

Вместе с тем из дальнейших положений декларации с полной очевидностью явствует, что сама власть ЗСК, призванная осуществлять свои полномочия «до окончательного освобождения всей сибирской территории», на самом деле, должна была просуществовать лишь до того момента, пока в Сибирь из харбинской эмиграции не вернётся избранное Сибирской областной думой Временное правительство. Основную часть ВСП также составляли министры-социалисты, поэтому и по данному пункту вряд ли приходилось сомневаться в том, что все основные рычаги власти в Сибири перейдут в руки всё тех же умеренных левых. Но это в теории, а на практике обстоятельства сложились совсем по-иному, и бразды правления в крае комиссарам ЗСК вскоре пришлось передавать совсем другим людям, добрая половина которых оказалась приверженцами правых политических взглядов. И эти политики при поддержке разного рода консервативных группировок сменили запланированный эсерами левый курс почти на прямо противоположный. Но об этом мы поговорим немного позже, а сейчас — по сути тогдашних текущих дел.

Земские управы в губерниях и уездах, а также городские самоуправления восстанавливали свою деятельность в большинстве случаев сразу же после ухода частей Красной армии. Не ожидая назначения правительственных комиссаровиз Томска, они стали избираться на созываемых срочно собраниях гласных. 4 июня 1918 г. Западно-Сибирский комиссариат принял постановление, в котором функции комиссаров на местах определялись ещё более подробно: «1) наблюдение за точным и неуклонным проведением в жизнь полного народоправия с восстановлением органов местного самоуправления…; 2) оказание всемерного содействия по формированию добровольческой Сибирской армии Временного Сибирского правительства…; 3) наблюдение за планомерным проведением в жизнь постановлений, распоряжений и мероприятий центральных органов по всем отраслям государственного управления и народного хозяйства…»

5 нюня 1918 г. одним из самых важных постановлений ЗСК стало обращение к членам Сибирской областной думы с предложением собраться в Томске и возобновить свою работу для начала хотя бы в думских комиссиях. На основании данного распоряжения вместе с Частными совещаниями находившихся в Томске депутатов, а также постепенно прибывавших в город других членов СОД возобновили свою деятельность не только комиссии, но и президиум Думы. Политическая окраска этих органов также оказалась по-преимуществу левой, и данное обстоятельство не могло не тревожить правые политические круги. Как впрочем, не мог не настораживать тех же самых людей и персональный состав самого ЗСК, а особые опасения вызывал лидер Комиссариата Павел Михайлов, являвшийся сторонником идей Виктора Чернова в эсеровской партии. Данная группа выступала за отмену частной собственности на средства производства и в первую очередь на землю. Возмущало многих и терпимое отношение ЗСК, как видно из его декларации, к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Всё это как бы походило на второе издание советской власти и поэтому не только настораживало, но местами даже пугало людей, для которых частная собственность была, что называется, священна и неприкосновенна, и которую они намеревались не только себе вернуть (после большевистской национализации), но и по-возможности преумножить.

Около недели большинство членов ЗСК находилось в Томске. Затем они перебрались в Новониколаевск, избранный местом их нового пребывания. Причина, по которой уполномоченные перенесли свою резиденцию из губернского центра в уездный город, не совсем ясна, однако какая-то логика в том решении, несомненно, была. Спустя ещё одну неделю, где-то числа 12—14 июня, члены Западно-Сибирского комиссариата в полном составе переехали из Новониколаевска в Омск и здесь обосновались, до того самого момента, пока не передали власть законно избранным министрам ВСП. Сюда же в Омск уполномоченные перевезли с собой и штаб Западно-Сибирского военного округа, а также его командующего к тому времени уже полковника А. Н. Гришина-Алмазова*. Причина, по которой Омск оказался предпочтительнее Новониколаевска, объясняется довольно просто и состоит, по мнению большинства исследователей, в том, что здесь, как в бывшем центре Западно-Сибирского генерал-губернаторства, имелось в наличии необходимое количество чиновников с опытом соответствующего, как гражданского, так и военного управления обширным краем.

_______________

*Звание полковника от имени военного министра Временного Сибирского правительства ему в конце мая своим приказом присвоил Михаил Линдберг.


4. Новые томские власти


Двадцатидевятилетний Павел Михайлов оказался фактическим руководителем Западно-Сибирского комиссариата. Приняв на себя такую большую ответственность, он в самые трудные минуты вспоминал, по всей видимости, прошедшие годы, политические собрания и кружки, как много было там революционной романтики, надежд, адреналина в крови и прочих пьянящих ароматов молодости. И даже годы, проведённые на каторге и в ссылке, не казались ему теперь, наверное, напрасно потерянными, потому что в душе царил позитив, а сознание было охвачено эйфорией от вновь одержанной революционной победы. Но одновременно с этим пришла пора конкретных дел, весьма далёких от патетической романтики, требующих совсем иных качеств ума и настроений души.

Уже днём 31 мая, т.е. буквально через несколько часов после освобождения из тюрьмы, Павел Яковлевич принял участие в работе возобновившей свою деятельность Томской городской думы. Выступая перед депутатами, он официально уведомил собравшихся, что впредь «до конструирования демократических учреждений как военная, так и гражданская власть находится в руках Временного Сибирского правительства — в его комиссариате Западно-Сибирского округа». На местах же власть принадлежит особо уполномоченным этого правительства. И так будет вплоть до полного восстановления демократических учреждений. Ну, а пока происходит процесс реконструкции земств и городских самоуправлений, необходимо наладить их тесное взаимодействие с местными комиссариатами. Для этого на примере Томска Павел Михайлов порекомендовал создать из нескольких представителей от органов местного самоуправления так называемую техническую комиссию и контактировать с

правительственными комиссарами в решении важнейших вопросов.

Эта тема обсуждалась гласными ещё до появления в Думе Павла Михайлова, кадеты предложили создать комитет по охране общественного порядка, к которому, как в первые дни после Февральской революции, перешла бы вся полнота власти в городе, эсеры же предложили создать общественную комиссию при комиссарах Временного Сибирского правительства. Последний вариант, так как он вполне отвечал пожеланию, высказанному П. Михайловым, при определившемся большинстве депутатов левого крыла, и был одобрен. Таким образом, удалось сразу же создать прецедент, который де факто обозначил превосходство чрезвычайных органов революционной власти в лице эсеровских правительственных комиссаров над местным самоуправлением (на переходный период).

Раздосадованные случившимся только что поражением, гласные от двух правых фракций (кадеты и домовладельцы) взявшего слово меньшевика Николая Васильева стали сначала зашикивать, а потом и вовсе пытались прервать выкриками с мест. Дело в том, что означенный депутат вознамерился некоторым образом реабилитировать большевиков, заявив, что по только что поступившим сведениям, бежавшие из города совдеповцы не взяли с собой ни рубля из имевшейся в банке наличности, причём даже те несколько миллионов, что они конфисковали весной путём контрибуции у местной буржуазии*. Далее Васильев вполне резонно заметил, что пора прекращать, наконец, политическую грызню, поскольку народ в основной своей массе уже изрядно утомлён революционными разборками, люди, по его словам, вряд ли поверят теперь какой-либо партии, пока не будет ликвидирован элементарный товарный голод. В завершении своего выступления он обратил внимание собравшихся ещё на одну опасность, а именно: на угрозу полного уничтожения России, путём захвата её или немцами, или чехами, или японцами. В этот момент и раздались голоса из правой части депутатской аудитории: «Довольно, довольно!»

_______________

*Как выяснилось впоследствии, всего у томской буржуазии было конфисковано около пяти миллионов рублей, половину из этой суммы большевики уже успели потратить, два миллиона ещё оставалось на их банковском счёте, а 500 тысяч они держали в сейфе губисполкома, лишь эти полмиллиона они и прихватили с собой. Всю же остальную наличность, числившуюся за казначейством и хранившуюся в городском отделении Госбанка, они вообще не тронули. Во-первых, большая часть тех средств предназначалась на выплату зарплаты рабочим и служащим, так что у томских большевиков даже и мысли не возникло на них посягать. Остальную же массу наличности, в том числе и оставшуюся часть конфиската, члены томского исполкома решили с собой не забирать потому, что данное мероприятие показалось им делом достаточно хлопотным, нужно было, в условиях жуткого временного цейтнота, отыскать ночью не только директора банка, но и казначея (у них хранились ключи от сейфов), а потом большую массу дензнаков вместе с золотом скрытно доставить на пароход, и всё это под угрозой возможной атаки со стороны боевиков оппозиции, чреватой не только людскими потерями, но и большим шумом, нежелательным для большевиков, решивших, что называется, по-тихому покинуть город.


Завершилось заседание перевыборами исполнительных органов городской Думы. «Омский вестник» (№124 за 1918 г.) писал по этому поводу: на заседании Томской городской думы 1 июня была избрана новая городская управа в следующем составе: городской голова И. П. Пучков (эсер), товарищ городского головы Н. С. Васильев (меньшевик) и члены управы: от фракции эсеров П. Г. Лихачёв, от кадетов К. В. Игумнов и П. И. Троицкий, от национальной группы П. В. Соколов, от домовладельцев Г. И. Ливен.

Согласно постановлению Западно-Сибирского комиссариата, как мы уже отмечали, из состава всех органов местного самоуправления полностью исключались большевики и левые эсеры, не избежала подобной люстрации и Томская городская дума. Как сообщала газета «Сибирская жизнь» (№62 за 1918 г.) она поредела сразу на 33 депутата*. Вместо них в число гласных были кооптированы представители победивших в ходе восстания партий. От правых эсеров — 11 человек (в том числе почему-то один из четырех комиссаров Западной Сибири — Павел Михайлов), 8 — человек от кадетской партии (в том числе некто В. Н. Кононов, возможно родственник будущего начальника штаба создаваемого в те дни Томской добровольческой дивизии), 5 — от союза домовладельцев, 3 — от меньшевиков (в том числе будущий заместитель министра внутренних дел Временного Сибирского правительства А. А. Грацианов, политик определённо правых взглядов), 2 — от трудовой народно-социалистической партии (в том числе В. Я. Нагнибеда, очень близкий к левым), 2 — от томских мусульман, один человек (некто

А. И. Ривво) — от городской еврейской общины и столько же от союза служащих. Таким образом, места большевиков умеренно левые и правые разделили между собой почти поровну.

В тот же день, 1 июня, первой на освобождённых территориях, возобновила свою работу и Томская губернская земская управа, разогнанная большевиками 27 марта 1918 г. Управа собралась практически в полном составе: председатель Н. В. Ульянов и члены — В. П. Денисов, М. П. Рудаков, Ю. Р. Саиев, А. М. Богуславский. Валериан Денисов — меньшевик, остальные четверо — правые эсеры. Сама управа, а также многочисленные служащие этого учреждения в последующие дни разместились, как и прежде, в здании бывшего губернского управления на площади Революции (Новособорной). Здесь ежедневно по рабочим дням с 10 до 11 утра члены управы вели приём граждан. Михаил Рудаков в качестве исполняющего обязанности председателя** стал заведовать инструкторским, финисовым, промышленным и сельскохозяйственными отделами. Валериан Денисов курировал народное образование, библиотеки, больницы и приюты, Юсуф Саиев руководил административным, юридическим и воинским отделами, а также курировал милицию. Богуславскому поручено было контролировать работу типографий, страхового дела и бухгалтерского учёта.

_______________

*33 гласных от большевиков, т.е. почти половина из всего состава Думы, были избраны осенью 1917 г., незадолго до Октябрьской революции, и это в Томске — далеко не самом пролетарском городе Сибири.

**Председатель управы тридцатисемилетний эсер Николай Ульянов, юрист по профессии, 2-го июня распоряжением ЗСК был назначен одним из комиссаров Томской губернии.


Одной из важнейших стала работа инструкторского отдела, 6 июня решено было «восстановить инструкторский отдел, организовать кадры инструкторов для посылки в волости и селения с целью восстановления земских самоуправлений». С 11 июня, снабженные пропагандистской литературой, инструкторы стали направляться в различные районы Томской губернии. Накануне отправки, 10 июня, состоялось общее собрание командируемых, где они получили наказ губземуправы «не покидать волости, пока не убедятся в том, что идея земских самоуправлений привита более или менее основательно». Были определены и более конкретные задачи: «осведомлять население о происходящем перевороте», «восстанавливать волостные земские самоуправления, организовывать на местах народную охрану», информировать губернское земство о положении в деревне, агитировать за создание добровольческой армии, подготавливая почву для деятельности военных инструкторов, осуществляющих запись добровольцев в армию. Штат инструкторов был невелик, поэтому губземуправа разрешала совмещение обязанностей гражданских и военных инструкторов. К 17 июня уже во все уезды Томской губернии были отправлены такого рода специалисты; по сообщению «Народной газеты» Томская губземуправа разослала по губернии в июне 1918 г. около 200 инструкторов.

Как мы видим, инструкторские отделы создавались весьма поспешно, поэтому подбор кадров осуществлялся не всегда качественно. Так помимо студентов и служащих, туда, например, поступали на службу бывшие полицейские, военные и т.п., то есть люди, зачастую не имевшие ни малейшего представления о той «земской идее», которую они должны были «прививать» населению. Инструкторами они становились, надо полагать, не по зову сердца, а по чисто меркантильно-житейским соображениям. Минимальный суточный оклад такого работника, по данным газеты «Омский вестник» (№119 от 16 июня 1918 г.), составлял 10 рублей (около 1000 на наши деньги), плюс к этому выезжавшему в командировку агитатору оплачивали все его путевые издержки.

Томская уездная земская управа (избранная 13 декабря 1917 г. и через несколько месяцев разогнанная большевиками) также возобновила свою деятельность 1 июня под руководством заместителя председателя меньшевика Б. В. Тихомирова. Сам же председатель правый эсер Василий

Сидоров, работал тот момент, как мы уже отмечали, в составе Западно-Сибирского комиссариата.

Ну и, наконец, в тот же самый день (последними по счёту, но не по значению, как говорят англичане) собрались на своё совещание и члены городского биржевого сообщества. Собрание прошло под председательством Василия Петровича Вытнова, бывшего полковника царской армии, инженера по своей гражданской специальности, представителя среднего поколения одного из богатейших семейств Томска. Собравшиеся приняли резолюцию, в которой содержался призыв к единению всех антибольшевистских сил, к «прекращению межпартийных дрязг в интересах спасения государства». Также одной из важнейших тем этого и нескольких последующих заседаний «профсоюза» торгово-промышленников стал, разумеется, финансовый вопрос («Сибирская речь», №22 от 23 июня 1918 г.).

Дело в том, что Городская дума в первые же дни своей работы обратилась к биржевикам с убедительной просьбой о кредите в размере трёх миллионов рублей. Торгово-промышленники, посовещавшись, решили удовлетворить запрос, но так как их собственные дела за период полугодового правления большевиков пришли в полный упадок, они, во-первых, направили запрос членам Западно-Сибирского комиссариата, по поводу экспроприированного у них советской властью имущества, а, во-вторых, попросили разрешения воспользоваться той наличностью, что осталась от конфискованных у них средств и хранилась на счетах городского отделения Госбанка. Обе эти просьбы комиссары ЗСК пообещали, по-возможности, удовлетворить, но лишь по возможности. Так уже через несколько дней, не дожидаясь распоряжений Временного Сибирского правительства, губернский комиссариат (о нём см. чуть ниже) провёл денационализацию ряда томских аптек, вернув их старым владельцам. Что же касается банковских средств, то здесь вообще никаких заминок не произошло, и вскоре вся конфискованная советской властью наличность (два миллиона рублей) была переведена на счета городского биржевого комитета.

После этого, чтобы уже совсем никому не было обидно, биржевики где-то раздобыли списки тех лиц, которых большевики в марте-апреле освободили от уплаты совдеповской контрибуции*, и обязали уклонистов также внести причитавшуюся с них сумму в общий фонд «ликвидации большевизма и содействия властям в создании порядка и безопасности в крае». Таким образом, вскоре набралась необходимая наличность в размере трёх миллионов рублей, которую торгово-промышленники пообещали выделить городской управе в качестве кредита, но с условием, что в городе снимут все красные стяги и транспаранты, в том числе даже те, которые вывесили эсеры и меньшевики в знак своего возвращения к власти. Условие было с трудом, но всё-таки принято, и вскоре на административных зданиях города остались только бело-зелёные флаги сибирских областников.

_______________

*Одним из них оказался П. И. Макушин, известный в Сибири книготорговец и просветитель, открывший на собственные средства первую бесплатную публичную библиотеку в России (!) и Народный университет в Томске. Учитывая эти заслуги перед обществом, большевики полностью освободили Петра Ивановича от уплаты денежной контрибуции.


На основании распоряжения ЗСК о временных органах революционной власти в Томске с 12-го июня приступил к выполнению своих обязанностей губернский комиссариат в составе трёх лиц: меньшевика Александра Грацианова и эсеров — Фаддея Башмачникова и Николая Ульянова. Местные кадеты, собравшиеся 5-го июня на своё партийное собрание, были несколько раздосадованы, что никого из них не пригласили в губернские комиссары. Однако, учитывая, то обстоятельство, что умудрённый жизненным опытом пятидесятитрёхлетний Александр Грацианов только формально числился меньшевиком, а на самом деле, как мы уже отмечали, являлся человеком несомненно правых политических взглядов*, несколько успокоило кадетов, и они вполне удовлетворились вышеизложенным фактом, осознавая также и то, что власть революционных комиссаров являлась временной и, по всей видимости, совсем недолгой. Прогноз оказался абсолютно верным, и, забегая немного вперёд, мы можем констатировать следующий факт: если в июне Томский губернский комиссариат работал как триумвират круглого стола, то уже в начале июля он стал переходить под единоначалие Александра Грацианова. Николай Ульянов в этой ситуации толи сам перевёлся, толи его перевели, на прежнее место работы в губернскую управу («Народная газета», Томск, №6 от 4 июля 1918 г.), а Фаддей Башмачников занял официальную должность заместителя томского губернского комиссара, но тоже ненадолго. Пришедший же в ноябре к власти в Сибири А. В. Колчак вообще ликвидировал этот институт исполнительной власти, заменив комиссаров на управляющих, которых он назначал лично сам.

_______________

*К тому же за Александра Алексеевича при его назначении на должность губернского комиссара очень активно похлопотали люди из ближайшего окружения Григория Потанина, то есть ведущие сибирские областники. Грацианов, кстати, до Февральской революции занимался частной врачебной практикой, причём настолько успешной, что стал очень состоятельным человеком и построил на улице Офицерской (теперь Белинского) роскошный деревянный особняк с великолепными резными узорами-оберегами на фасаде. Сейчас в этом одном из красивейших зданий Томска размещается гостевая приёная губернатора области.


Решением губернского комиссариата уже в ближайшие после переворота дни возобновили своё издание две ведущих томских газеты: «Сибирская жизнь» (официальный печатный орган сибирских областников-автономистов), закрытая большевиками в январе текущего года в ходе мероприятий по разгону Сибирской областной думы, и «Голос народа» (главный рупор губернского комитета партии социалистов-революционеров), также закрытый распоряжением советской власти, но только немного позже, в марте 1918 г., после того как эсеровские боевики попались на краже винтовок с одного их военных складов. Издательство «Сибирской жизни»

вновь въехало в своё родное здание на пересечении улицы Дворянской (теперь Гагарина) и Ямского переулка (сейчас Нахановича), на вполне законных основаниях выселив оттуда «Знамя революции» — официальный печатный орган социал-демократической партии, но фактически находившийся под патронажем большевиков и оттого размещённый ими несколько месяцев назад в лучших производственных помещениях одной из ведущих сибирских газет*. После того, как большевики сбежали, «Знамени революции» пришлось переселяться в Дом профсоюзов, теперь из «отдельного кабинета» поближе, что называется, к массам.

_______________

*Теперь на стенах этого здания висят мемориальные доски в память о двух главных редакторах: А. В. Адрианове («Сибирская жизнь») и В. Д. Вегмане («Знамя революции»), когда-то непримиримых политических противников, близкого к правым народного социалиста и коммуниста, русского и еврея, коренного сибиряка и пришлого ссыльного из Одессы, национально-патриотически настроенного консерватора и либерала левого толка. Души их и им подобных непримиримых, как представляется, вряд ли до сих пор упокоились с миром, и там, где-то на небесах, они, возможно, по-прежнему ведут свою идеологическую борьбу, которая вряд ли когда-нибудь закончится, пока есть такие широкораспространённые социальные антогонизмы, как бедные и богатые, счастливые и обездоленные и т. п. Чья-то мудрая голова развела две мемориальные доски по разным сторонам «угла на Патриарших», вот только почему-то Александр Адрианов «висит» на переулке Исайи Нахановича, а Вениамин Вегман — на улице Юрия Гагарина.


Дом профсоюзов, где собирались на свои собрания члены руководства профессиональных объединений города, новые власти поначалу не тронули, хотя бывшие арендаторы этого здания, так называемого Гоголевского дома, одна из томских гимназий и музей, с первых же дней после изгнания большевиков стали настаивать на том, чтобы им вернули потерянные в ходе двух русских революций помещения. Неподалёку от Дома профсоюзов, на базарной площади (теперь площадь имени Ленина) во втором белом корпусе, в бывшем магазине Второва, расположился в те дни комиссариат труда. По его распоряжению в Доме свободы (бывшем губернаторском доме) была устроена биржа труда для безработных. Так что хотя левые силы и согласились убрать все красные флаги с башен, но далеко ещё не капитулировали.

Известный томский поэт Сергей Недолин опубликовал в одном из июньских номеров «Народной газеты» своё стихотворение под названием «Гимн свободной Сибири», оно было посвящено Григорию Николаевичу Потанину, сибирскому Томасу Джефферсону. «Народная газета» являлась официальным печатным органом новых губернских властей, и «Гимн», надо полагать, стал своего рода их программным манифестом:

Да здравствует наша родная Сибирь,

Честь всем за неё пострадавшим!

Да здравствует весь наш народ богатырь,

Оковы навеки порвавший!

Под благостным солнцем желанных свобод,

Пусть распрей исчезнут годины.

Хозяин Сибири — великий народ,

Иного в ней нет властелина.

Да, здравствует Родина наша — Сибирь

В объятьях Руси неделимой,

Пусть будет её безграничная ширь

Счастливой и Богом хранимой!


5. Назначения на военные должности


Из обращения к населению членов Западно-Сибирского комиссариата 31 мая явствовало, что важнейшие военные должности в пределах Томска и Томской губернии заняли следующие офицеры: командующим войсками Томского района стал капитан Л. Д. Василенко, один из ближайших помощни-ков А. Н. Гришина-Алмазова в период подготовки антисоветского мятежа, на-чальником городского гарнизона был назначен полковник Н. Н. Сумароков, а военным комендантом — полковник Е. К. Вишневский, в должность начальника штаба гарнизона вступил подполковник А. Н. Пепеляев. Все эти люди до недавнего времени руководили подпольными офицерскими группами городского сопротивления и теперь на вполне законных основаниях встали во главе теперь уже абсолютно легальных вооруженных формирований Временного правительства Сибири.

Ведомство полковника Вишневского, напомним, разместилось в Доме Свободы, а полковник Сумароков со своими штабными структурами расположился в гостинице «Европа». Именно здесь началось формирование первых боевых частей Томской добровольческой дивизии, впоследствии вошедшей в состав Средне-Сибирского корпуса Западно-Сибирской (потом Сибирской) армии. Недостатка в кадрах на первых порах не было, к вечеру 31 мая, когда в город вступил чешский отряд, его уже встречали 500 вооруженных томских добровольцев. Оставленного большевиками оружия на городских складах тоже вроде бы хватало. Убежавшие советские, правда, сумели забрать с собой практически все пулемёты, зато оставили почти всю артиллерию. Для тяжелых и громоздких орудий на двух пароходах красной флотилии места просто не нашлось, поэтому томские большевики вынуждены были удовлетвориться лишь двумя пушками, размещёнными ещё 29 мая, в период боёв за город, на одной из барж, стоявших в устье реки Ушайки. Эту баржу потом прицепили к одному из пароходов и потащили за собой, тем, собственно, и удовлетворившись. Что же касается остальных орудий, то с них совдепщики поснимали замки, хотели забрать их с собой, да в спешке забыли в одном из кабинетов исполкома, так что почти вся артиллерия в целости и сохранности сразу же досталось сибирским добровольцам.

Всё, как мы видим, шло, в общем-то, достаточно хорошо, но вдруг 4 июня случилась очень большая неприятность, со своей должности был снят полковник Сумароков и назначен скромным инспектором артиллерии, той самой, кстати, что досталась белым в наследство от томских большевиков. Формально он числился как бы заместителем сначала командира дивизии, а потом и корпуса, но фактически стал исполнять обязанности обыкновенного интенданта, то есть тылового чиновника по снабжению. Другой бы на его месте не сильно огорчился, некоторые особо «одарённые» службисты с большим трудом, за взятки и унизительное низкопоклонство годами добивались таких доходных мест, но Николай Николаевич Сумароков был заслуженным боевым офицером, поэтому лично его такое назначение однозначно оскорбило.

Что же послужило поводом к опале? По словам капитана Василенко, появление полковника в городе в первые часы после победы мятежа в золотых имперских погонах бывшей царской армии чрезвычайно возмутило представителей новых демократических властей и прежде всего членов Западно-Сибирского комиссариата, которые, пользуясь представившимся вскоре случаем, настояли на том, чтобы немедленно снять Сумарокова с должности начальника городского гарнизона. По имеющимся в некоторых источниках сведениям, командующий Западно-Сибирским военным округом полковник Гришин-Алмазов 3 июня прибыл из Новониколаевска в Томск с докладом к уполномоченным Временного Сибирского правительства и здесь получил от них прямые указания по поводу впавшего в немилость строптивого офицера.

Николай Николаевич пытался защищаться, направил 12 июня письмо в адрес командующего округом с просьбой перевести его на какую-нибудь должность в строевую службу, но не тут-то было. Его реляция осталась без ответа, более того, как только полковник Сумароков в середине следующего месяца прибыл из тылового Томска в находившийся на передовой линии фронта Иркутск, по делам службы, его тот час же завернули назад и перевели на ещё более незначительную должность инспектора химической комиссии. Такого рода армейских структур и в помине не было тогда в Сибирской армии, их, кажется, только ещё предстояло создать, так что Сумароков, по сути, оказался военачальником без войска. Вконец обидевшись на подобного рода притеснения, Николай Николаевич отказался с того момента подчиняться каким-либо приказам, но в Томск всё-таки уехал. После этого начальник штаба Сибирской армии пригрозил отдать взбунтовавшегося полковника под суд военного трибунала за неподчинение, в ответ Сумароков просто взял и послал начштаба Белова (Виттенкопфа), а также самого командарма Гришина-Алмазова, что называется, куда подальше. На этом, собственно, вся история и закончилась, поскольку вскоре всем стало не до опального полковника. Более подробно о всех перипетиях сумароковского дела можно узнать из томской газеты «Понедельник» (за 9 января 1919 г.).

Освободившуюся должность начальника войск томского гарнизона 4 июня 1918 г. занял подполковник Анатолий Николаевич Пепеляев, герой (Георгиевский кавалер) Первой мировой войны, родной брат видного столичного деятеля кадетской партии Виктора Николаевича Пепеляева. Герою подполковнику поручили продолжить формирование Томской добровольческой дивизии, а потом назначили её командиром. На ключевых постах дивизии по-прежнему, как и при Сумарокове, остались члены внепартийной, т.е. офицерской подпольной организации. Так что, по-сути, с заменой Николая Сумарокова на Анатолия Пепеляева ничего такого особенного как бы не произошло, кроме того, что Томская дивизия, а потом и Средне-Сибирский корпус приобрели замечательного командира и очень талантливого молодого полководца.


6. Формирование добровольческих частей


В Томске было сформировано четыре стрелковых полка, командирами которых стали: первого — подполковник П. И. Иванов, второго — полковник Е. К. Вишневский, возглавлявший в период подготовки мятежа один из лучших отрядов офицерской подпольной организации*, третьего — полковник А. Г. Укке-Уговец, четвёртого — штабс-капитан Н. Ф. Шнапперман, находившийся до недавнего времени во главе организационного отдела той же нелегальной офицерской организации. Начальником штаба дивизии назначили капитана К. Л. Кононова**, руководившего в подполье отделом связи. Кавалерийский дивизион поручено было сформировать, а потом и возглавить атаману Енисейского казачьего войска, двадцатисемилетнему правому эсеру Александру Сотникову. В январе текущего года он уже пытался организовать вооруженный антибольшевистский мятеж на территории Енисейской губернии, но неудачно, долгое время скрывался после этого, а незадолго до описываемых событий нелегально прибыл в Томск.

_______________

*В томском подполье весной 1918 г. существовало, как минимум, две нелегальных боевых организации (одна эсеровская, а другая офицерская), контактировавших между собой, но имевших отдельные организационные структуры. Обе организации формально подчинялись при этом единому политическому руководству в лице ведущих западно-сибирских функционеров от эсеровской партии, имевших выход на находившихся в харбинской эмиграции министров Временного правительства автономной Сибири.

**В ряде работ особенно раннего постсоветского периода в должности начальника штаба фигурирует капитан Жданов, что, по-всей видимости, неверно.


Студентов медиков власти призывали записываться добровольцами в санитарные части Западно-Сибирской армии, запись осуществлялась в гостинице «Европа». Здесь же в комнате №34 производился приём в томский партизанский отряд Всероссийского союза защиты Родины. Партизанскими в то время назывались мобильные (или как тогда говорили — летучие) отряды разведчиков, выполнявших дерзкие боевые вылазки в зону расположения

войск противника. Понятно, что для такого рода военных операций нужны были люди специально подготовленные, а их не всегда хватало. Впрочем, и обычных добровольцев, пригодных к элементарной строевой службе, тоже имелось не в избытке. Для агитации, направленной на привлечение военнослужащих в ряды Западно-Сибирской армии, использовались все средства. К народной войне призывали томичей и листовками, и агитационными плакатами, и многочисленными объявлениями в газетах, и даже духовенство во время воскресных проповедей, глаголя о делах не только духовных, но и мирских, агитировало своих прихожан поскорее взять в руки оружие. Но даже этого казалось недостаточно, поэтому в один из ближайших выходных дней в городском театре состоялось собрание общественности, где с призывом вступать в ряды Томской добровольческой дивизии к населению обратились представители нового гражданского и военного руководства.

Буржуазию призывали оказывать вспомоществования нарождавшейся Сибирской армии. Многие откликались, причём это делали не только самые богатые жители города, некоторые из которых значительно умножили свои состояния на военных поставках в период Первой мировой войны, но и простые и даже малообеспеченные граждане, отдававшие, порой, далеко не лишние для них деньги, а женщины (не все, конечно) жертвовали на эти цели самые доргие для себя предметы обихода — свои украшения. И средства, таким образом, были собраны немалые, надо полагать.

Однако развёрнутую, то есть полностью укомплектованную дивизию томичам сформировать так и не удалось. И хотя в ней и числилось целых четыре стрелковых полка, а также артиллерийский и кавалерийский дивизионы, на самом деле батальоны по численности вряд ли достигали полноценной роты, а вся Томская дивизия едва-едва дотягивала до настоящего фронтового полка. Впрочем, так было не только в Томске, а и в других сибирских городах. Большую часть личного состава в этих подразделениях составляли офицеры; командных должностей на всех, по понятным причинам, не хватало, поэтому очень часто поручики, а иногда и капитаны и даже старшие офицеры служили просто рядовыми солдатами.

Вышедшая из подполья эсеровская боевая организация также, уже в первые дни после победы вооруженного мятежа, начала формировать свои добровольческие дружины. Здесь необходимо заметить, что эсерствующие офицеры, как правило, это были молодые командиры до 30 лет, в большей своей части сразу же вступили добровольцами в состав строевых частей Томской дивизии. Другие же подпольщики, те, что были из числа гражданских лиц, собственно и начали формировать дружины народного ополчения. Для организации последних уже вечером 31 мая в помещение губернской организации ПСР (на Почтамтской-28) попросили прибыть так называемых десятников, бывших командиров подпольных групп, сюда же пригласили явиться и зарегистрироваться «всех стоящих на защите Учредительного Собрания и местного самоуправления».

В городском комитете партии меньшевиков, располагавшемся на Почтамтской-9, также ежедневно производилась запись добровольцев в дружину самообороны для предупреждения, как было сказано в газетном объявлении, «погромных и монархических выступлений».

Данные ополченческие дружины состояли главным образом из студентов и гимназистов старших классов, а также из представителей трудовой интеллигенции, служащих, инженеров, преподавателей и т. п. Они в основном осуществляли функции охраны различного рода административных зданий и учреждений. Колонны эсеровско-меньшевистских дружинников ходили по городу с красными повязками на рукавах, а иногда и в сопровождении духового оркестра, исполнявшего Марсельезу — любимый революционный гимн всех левых партий. Ещё одной отличительной особенностью этих дружин было то, что его военнослужащие по условиям набора в революционные отряды не могли привлекаться для производства политических обысков и арестов.

Кроме того отдельно формировалась дружина, состоявшая, так скажем, из внепартийных ополченцев, набиравшихся в охранные отряды не по идейным соображениям, а за плату в размере от 60 до 160 рублей в месяц (что-то около, соответственно, 6 и 16 тысяч рублей на наши деньги). Запись в эту дружину производилась в здании бывшего гарнизонного совета, располагавшегося напротив главного корпуса университета, а совещания с представителями их штаба проводил в Доме свободы комендант города полковник Евгений Кондратьевич Вишневский.

Все эти добровольческие дружины имели целый ряд недостатков, главным из которых была очень низкая дисциплина среди личного состава. Дружинники никак не могли до конца усвоить необходимые правила обращения с оружием и элементарные уставные нормы, в том числе такой осоновопологающий пустулат воинской службы как беспрекословное выполнение приказа вышестоящего начальника. Они довольно часто просили разъяснить им целесообразность того или иного распоряжения, порой даже настаивая на том, чтобы приказы отдавались не в виде распоряжения, а посредством просьбы. Отношение к оружию также было среди добровольцев не самое лучшее, они его то таскали целыми днями с собой и даже, порой, домой уходили с винтовками или, наоборот, иногда бросали их где попало и потом долго искали. Что же касается боевого применения оружия, то если кому-то раньше и приходилось раз или два стрелять, то это было уже хорошо, некоторые из дружинников даже заряжать винтовки толком не умели. Проку от таких ополченцев было не очень много, поэтому эсеровско-меньшевистские отряды, именно под этим предлогом, стали постепенно разоружать и распускать, так что ни одного из них в Томске к концу лета уже не осталось. В других же сибирских городах это произошло даже раньше.


7. Жертвы большевиков


1 июня на противоположном от города берегу реки Томи были найдены истерзанные тела двух бывших подпольщиков поручика Сергея Кондратьевича Прохорова-Кондакова и священника Николая Златомрежева. Оба героя были казнены по скорому приговору бежавших большевиков, при этом тела их, как признала экспертиза, подвергались сильным истязаниям во время допросов. У Прохорова-Кондакова, который тяжелораненым попал в плен во время боёв 29 мая, были даже выколоты глаза. Во время Первой мировой войны студентом 4-го курса университета его мобилизовали в армию и определили на службу в 39-й запасной полк, дислоцировавшийся в Томске. Уволенный в запас по мобилизации, и, не желая мириться с всевластием большевиков, он сразу же вступил в подпольную антисоветскую организацию. В воскресенье 2 июня в городском кафедральном соборе состоялось публичное отпевание поручика С. К. Про-хорова-Кондакова, а потом — его похороны на территории Иоанно-Предтеченского монастыря, элитного для светских лиц некрополя Томска.

Тело Николая Златомрежева предали земле несколько позже, поскольку следственный комитет, созданный новой властью, в течение нескольких недель проводил расследование обстоятельств его гибели*. Его отпели и похоронили 25 июня на кладбище Алексеевского мужского монастыря. На крышке его гроба во время церемонии прощания лежали ручные кандалы, в которых Златомрежева и нашли уже мёртвым. Двадцатишестилетний Николай Златомрежев являлся участником Первой мировой войны, имел звание прапорщика (по другим сведения — поручика). В 1916 г. после тяжелого ранения в голову он был демобилизован и стал священником Преображенской церкви в Томске. С церковной кафедры, как отмечали его современники, он первым из священнслужителей города начал проповедовать идеи социальной справедливости и защиты прав человека, а при большевиках неоднократно задерживался уже за антисоветскую пропаганду. 24 мая 1918 г. Николай Златомрежев участвовал в боевой стычке с красногвардецами на территории Иоанно-Предтеченского женского монастыря. За это 28 мая он был арестован советскими властями и незадолго до бегства красных из города расстрелян. Николая Златомрежева похоронили как православного новомученика, погибшего в борьбе за благополучие и счастье родного отечества и своей малой родины.

_______________

*Материалов данного расследования нам, к сожалению, разыскать не удалось, однако в некоторых комментариях мы встречали сообщения о том, что насильственная смерть этих двух, а также и других арестованных подпольщиков могла произойти даже не по приговору большевистского трибунала, а вследствие самосуда, учинённого над ними красногвардейцами-интернационалистами, которые, возможно, отомстили таким образом за смерть двух своих товарищей, насильно задушенных (сразу было понятно — кем) при помощи телеграфных проводов незадолго до описываемых событий прямо поблизости от их казарм, размещавшихся в Доме науки (Народном университете) Петра Макушина.


Где-то в районе 10—12 июня на реке Томь в прямом смысле слова всплыли ещё две жертвы. Ими оказались члены городской эсеровской организации Иван Петрович Иванов и штабс-капитан Николаев. Иванов являлся членом правоэсеровской партии с большим революционным стажем, когда-то его сослали в Сибирь на административное поселение, а во время Первой мировой войны призвали в армию и даже присвоили звание прапорщика. После разгона большевиками Учредительного собрания и подписания унизительного Брестского мира Иван Петрович перешёл в оппозицию к советской власти, неоднократно арестовывался по подозрению в «контрреволюционной» деятельности. Накануне антибольшевистского вооруженного выступления его в очередной раз задержали, сначала, видимо, пытали, а потом расстреляли. Труп его был найден в ручных кандалах, с выбитой во время допросов челюстью и вытекшим глазом.

Штабс-капитан Николаев в самый канун восстания оказался разоблачён большевиками как агент подпольной организации, внедрённый в структуру командования городского красноармейского отряда, и арестован. На его теле было обнаружено множество штыковых и огнестрельных ран. Ещё одного члена боевой эсеровской группы — поручика Максимова, также арестованного незадолго до начала восстания, а потом бесследно исчезнувшего, по некоторым сведениям, вообще не нашли. Вот те пять жертв, о которых нам стало известно в ходе обработки материалов по изучаемой теме, возможно, их было и больше.


8. Сбежавшие большевики


В одном из первых номеров возобновившей свою публицистическую деятельность «Сибирской жизни» (№39 за 19 июня) была напечатана статья Григория Николаевича Потанина под названием «Дефект сибирской жизни, подлежащий немедленному устранению». В ней главный идеолог сибирских областников попытался осмыслить причины, вследствие которых большевикам удалось утвердиться у власти и не нашёл ничего более лучшего, как представить их некими авантюристами, которыми и до них была богата сибирская история. По мнению Потанина, только отсутствие в Сибири достаточного количества краевой интеллигенции, а, проще говоря, хорошо образованных людей, дало возможность большевикам в результате государственного переворота захвативших власть в столице и хозяйничать на территории Сибири на протяжении нескольких месяцев. Однако «халифы на час» вынуждены были вскоре бросить всё и в спешке бежать по реке на север, — так констатировал современные ему исторические реалии Потанин. «Нам рассказывают, — далее продолжал он, — что на пароходах русской речи не слышно, господствует немецкий язык, поются немецкие песни. Нами командовала, значит, какая-то „смесь одежды и лиц, племён, наречий, состояний“. Если бы вы имели возможность пересмотреть список бежавших, бывших наших „халифов“, то вы увидели бы, как там мало русских имён, а ещё менее сибиряков. Большинство же немцы, мадьяры, латыши и евреи. Как могло подобное случиться? Вот серьёзный урок, данный нам большевиками. Вот к чему приводит отсутствие в стране своей интеллигенции, воспитанной в любви к Сибири». Как мы видим, Григорий Николаевич оценил всё происходящее не только с точки зрения идейного сибирского областника, но одновременно с этим и с позиции бескомпромиссного русского патриота, каковым он всегда являлся, и что мы вполне убедительно, как нам кажется, доказали в нашей предыдущей книге.

Потанин, как всегда, оказался предельно конкретен и точен в своих оценках; действительно, на двух пароходах, отошедших от пристани Томска ранним утром 31 мая, находились по большей части нерусские пассажиры или, так скажем, люди не совсем славянской внешности. Почти две трети мест на пароходах красной флотилии заняли венгры-интернационалисты, все 250 человек их интербригады по решению членов томского губисполкома в полном составе были определены для первоочередной эвакуации, по причине неминуемо грозящей им мести (грубо говоря, самосуда) со стороны местного населения. Оставшиеся свободные места достались большевистскому руководству города и губернии, членам их семей, а также тем рабочим-красногвардейцам, которые вовремя смогли узнать об эвакуации и вследствие этого успели прибыть к отходу «круизных лайнеров». По воспоминаниям Ференца Мюнниха, командира отряда интернационалистов, на пароходы было погружено кроме личного состава его подразделения ещё и 35 пулемётов, которые установили вдоль бортов каждого судна, а на буксируемой грузовой барже закрепили два небольших артиллерийских орудия, которые можно было при помощи специального приспособления в случае необходимости поворачивать в любую сторону на 360 градусов. На реке было половодье, вода затопила берега, суши почти нигде не было видно, и это обстоятельство оказалось весьма на руку беглецам, опасавшимся кавалерийского преследования и атаки со стороны противника.

И действительно военный штаб новой власти сразу же распорядился организовать погоню за большевиками, вслед им был направлен небольшой, но достаточно быстроходный катер, а вниз по реке в Нарым сразу же улетела телеграмма с извещением о военном поражении совдепов и с приказом перехватить во чтобы то ни стало красную флотилию. По воспоминаниям лоцмана Багаева, после Нарыма взявшегося провести большевистские пароходы в Тюмень, совдепщики сначала зашли в Самуський затон, а потом в Орловку, попортив и там и там телефонную связь. В селе Молчаново десант в 20 человек посетил местное телеграфное отделение, конфисковав оттуда передающий аппарат, потом красногвардейцы направились в казначейство, где занимались поиском денег, но ничего не нашли и поэтому прихватили с собой лишь чистые бланки паспортов. В Колпашево произошло то же самое, а 1 июня вечером красная флотилия прибыла, наконец, в Нарым, центр самого северного уезда Томской губернии.

Здесь на берег была высажена ещё более внушительная команда красногвардейцев в количестве 40 человек во главе с командиром по фамилии Фефер. Он, кстати, являлся бывшим нарымским ссыльным, в силу чего был хорошо знаком с этим в общем-то и по сей день достаточно небольшим городом, некогда имевшем дурную славу одного из самых страшных пунктов сугубой политической изоляции. Сначала десантники направились на телеграф, где они обнаружили никому так и не переданный циркуляр командующего «контрреволюционными» силами Томска, в котором содержался приказ задержать большевистскую флотилию, «состоявшую из двух кораблей под командованием светловолосого лейтенанта» (Мюнниха. — О.П.). Посмеявшись по поводу неисполненного приказа, красногвардейцы в очередной раз повредили линию связи и, забрав с собой, по обыкновению, всю передающую аппаратуру, направились так же уже привычным маршрутом в местное казначейство в поисках возможно хранящихся там денежных средств. В тот день была суббота, да к тому же и вечер, поэтому в казначействе никого из служащих обнаружить не удалось, за исключением одного горемыки сторожа.

Последний, взятый красногвардейцами в жесткий оборот, тут же признался, что ключи от хранилища, в котором лежат деньги, находятся у главного казначея по фамилии Сизиков, и что он проживает там-то и там-то, то есть дал полную и вполне исчерпывающую информацию (а куда деваться-то? люди, которые его допрашивали, вполне могли и застрелить, коли что ни так). Однако оперативный наряд, отправленный на квартиру казначея, дома его не обнаружил, более того соседи сообщили, что Сизиков в бегах с того самого момента, как только в Нарым поступили первые известия из губернского Томска о свершившимся там вооруженном перевороте. Ничего не поделаешь, — пришлось ломать; орудовали в казначействе ломом и топором, вскрыли два нижних замка, но с верхним справиться всё-таки не смогли. Тогда красногвардейцы загнули металлическую дверь к верху и ползком пробрались в помещение хранилища, но там их ждало очередное препятствие. Вся наличность находилась в несгораемом шкафу, его налётчики вскрыть так и не смогли (вещь была, по всей видимости, сделана очень качественно, на совесть, не то что нынешний одноразовый ширпотреб). Забрали, однако, хранившееся здесь же огнестрельное оружие, а из местной переселенческой больницы — кое-какие медикаменты.

В это время основная часть команды и пассажиров красной флотилии занималась погрузкой на пароходы горючего; угля в Нарыме не оказалось (не Кузбасс), зато запас дров на пристани был основательный, им и воспользовались. В целях экономии ресурсов (путь был не близкий) беглецы решили отцепить буксируемую с самого Томска грузовую баржу, а имевшиеся на ней артиллерийские орудия перетащить на пароход «Ермак». Всё это заняло достаточно много времени, так что отправиться в путь флотилия смогла лишь утром следующего дня. Посланный из Томска вдогонку за ней катер так и не появился в зоне прямой видимости; погоня, видимо, где-то отстала. Зато на выходе из Нарыма большевики повстречали шедший снизу пароход «Организатор», на нём находился тот самый лоцман Багаев, который, собственно, и оставил для нас вот эти, весьма подробные воспоминания о тех событиях.

Таким образом флотилия двинулась дальше, впереди шёл «Ермак», а за ним едва поспевала старушка «Федеративная республика». Четвёртого июня оба судна достигли Сургута, следуя дальше по Оби, они вскоре спустились в Иртыш и направились на Тюмень, по пути зашли в Тобольск. Город к тому времени уже был захвачен местными подпольщиками, но те не смогли оказать сопротивления томским красногвардейцам, и последние, восстановив на время вновь советскую власть в городе, даже успели провести агитационные мероприятия в местных лагерях для военнопленных. Однако большого пополнения они вряд ли получили, более того постепенно стали таять их собственные пароходные команды, несмотря на усиленную за ними слежку. И тем не менее путешествие томских совдепщиков, можно считать, прошло весьма удачно, они не понесли никаких значительных потерь и, практически, в полном составе добрались в середине июня до Тюмени, которая к тому времени ещё находилась в руках красных.


9. Первые аресты в Томске


Приказом №2 в то время ещё начальника городского гарнизона полковника Сумарокова Томск сразу же после переворота был объявлен на военном положении. Чуть позже вышло ещё несколько распоряжений властей, подкрепивших данный приказ. Подобного рода циркуляры исходили и из канцелярии губернского комиссариата и от нового (примерно с середины июня) начальника гарнизона полковника Снежкова. А в конце июня месяца распоряжением командира Средне-Сибирского корпуса подполковника Пепеляева вся Томская железная дорога, а также и так называемая зона её отчуждения (т.е. территория, непосредственно примыкавшая к железной дороге) были переведены на военное положение. Все эти строгие меры в течение нескольких месяцев неоднократно продлевались в Томске; и всё потому, что город долгое время очень сильно лихорадило в политическом плане. Здесь все три летних месяца, а также в начале осени проходили разного рода совещания, съезды и конференции, — по большей части оппозиционного характера по отношению к новой сибирской власти.

В этих условиях отношение к людям, активно сотрудничавшим с советской властью, вряд ли было вполне терпимым. Накопившийся у населения негатив возмещался в первую очередь на бывших красногвардейцах. Те из них, что не смогли эвакуироваться вместе с остальными своими товарищами на пароходах, как правило, подвергались арестам и даже, порой, самосудам, а тех, кто, опасаясь преследований, бежал из города своим ходом, вылавливали по деревням местные жители и сдавали властям. О каких-либо гарантиях неприкосновенности личности в первые дни победившего антибольшевистского восстания, конечно, говорить не приходилось. Производство арестов и обысков имело тогда стихийный характер, их осуществляли не только военные отряды и патрули, но и само население, не имевшее никаких устных распоряжений на сей счёт, а тем более документов на руках. Однако вскоре, приказом начальника гарнизона №4 право обысков и арестов было строго настрого ограничено и передано в руки исключительно военных властей и то в соответствии с ордерами, выданными специальной следственной комиссией. Лишь в самых экстренных случаях, при обнаружении лиц, угрожавших своими действиями общественному порядку, военные власти могли осуществлять немедленное задержание и обыск, но при этом в течение 24 часов обязаны были дать отчёт о проведённых мероприятиях и самое главное — предоставить в следственную комиссию доказательства правильности этих акций.

Понятное дело, что преследованию подвергались, в первую очередь, те лица, кто непосредственно осуществлял диктаторскую власть при большевиках, а также люди, запятнавших себя активным сотрудничеством с советской властью. Под подобного рода критерии подпадало достаточно большое количество жителей города, поэтому весьма скоро все томские тюрьмы, наполовину опустевшие 31 мая, вновь оказались полностью заполненными и даже переполненными. Из наиболее высокопоставленных функционеров советского режима за решёткой в первые дни после победы мятежа оказались такие люди, как заместитель председателя губернского ревтрибунала Мараев, а также три командира городского батальона Красной армии, офицеры Лившиц, Устьяров и Ильяшенко. Все трое, как следует из воспоминаний Вениамина Вегмана, добровольно остались в городе для того, чтобы, во-первых, силами вверенных им подразделений обеспечить в городе порядок на переходный период, а, во-вторых, освободить из тюрем политических заключённых. Левый эсер Евгений Ильяшенко даже, якобы, получил на этот счёт специальный мандат от большевистского исполкома. Освободив из тюрьмы своих политических противников, они сами вскоре оказались за решёткой. Пикантность ситуации была ещё и в том, что, например, поручик О. Я. Устьяров являлся членом Сибирской областной думы, избранный в этот орган высшей сибирской представительной власти от сибиряков-фронтовиков, а, следовательно, обладал депутатским иммунитетом. Однако это ему мало помогло. Всех вышеперечисленных, а также других видных совдеповцев содержали в одиночных камерах главной губернской тюрьмы (в так называемом секретном отделении), а также в общих казематах 1-го исправительного арестантского отделения.

В ночь на понедельник 3 июня был произведён арест президиума городского союза безработных фронтовиков, своего рода профсоюзной организации бывших участников Первой мировой войны, главным образом из числа рядового состава, во многом поддерживавших в прошедшие полгода политику большевиков. Эти люди, что называется, сами напросились на неприятности, поскольку 2 июня на собрании союза, проходившем в штаб-квартире этой организации, в бывшем театре «Интимный» (сейчас здесь располагается кинотеатр «Киномир»), члены президиума выступили с резкой критикой новых порядков и даже, якобы, призывали участников собрания начать борьбу «с захватившей власть военной партией». Таких резких выпадов им никто конечно же прощать не собирался, тем более что по поступившим сведениям у союза фронтовиков имелось в наличии ещё и некоторое количество огнестрельного оружия, выданного ему в своё время советской властью. Исходя из этого, на основании ордера, выданного комиссарами ВСП, военным властям города было поручено разоружить членов союза бывших фронтовиков и арестовать руководителей этой организации.

Ночью театр «Интимный» был оцеплен усиленным вооруженным нарядом — офицерским взводом с двумя пулемётами. Всем находившимся в помещении предложили немедленно сдаться и выдать имеющееся у них оружие, несколько винтовок и пулемёт. Понимая бессмысленность сопротивления, фронтовики решили уступить, было задержано 78 человек, в том числе и председатель союза офицер Кошкаров. К 4 часам утра операция по разоружению союза фронтовиков была успешно завершена. После предварительного разбирательства большую часть задержанных из числа рядового и сержантского состава отпустили с миром по домам, немногочисленных офицеров мобилизовали «добровольцами» в армию, однако четверых членов президиума во главе с его председателем всё-таки арестовали и отправили для содержания в следственную тюрьму.

Западно-Сибирский комиссариат во избежание нежелательных инцидентов в связи с только что произошедшими событиями распорядился запретить 3 июня какие-либо митинги, собрания и вообще любые сборища людей, мотивируя это тем, что в течение всего дня будет, якобы, производиться изъятие оружия, находившегося на военных складах, а также на руках у частных лиц. В результате всё вроде бы обошлось без лишних эксцессов, оставленный в офисе фронтовиков наряд милиции вскоре был оттуда удалён, помещения театра «Интимный», спустя некоторое время, вернули его прежнему владельцу, члену кадетской партии, гласному городской Думы П. И. Троицкому, а штаб-квартиру профсоюза безработных фронтовиков переселили на Базарную площадь (теперь площадь имени Ленина) в корпус губернской биржи труда (в ещё один бывший магазин московского купца Второва). Забегая немного вперёд, отметим, что в конце августа того же года, приказом очередного (уже пятого по счёту) начальника Томского гарнизона, полковника Бабикова, новые власти окончательно добили, что называется, просоветски настроенный союз бывших фронтовиков, полностью его распустив.

В деревне Чернильщиково Петропавловской волости Томского уезда местным крестьянам удалось задержать и передать в руки новых властей двух высокопоставленных советских руководителей: комиссара (начальника) Томской железной дороги, левого эсера, Николая Мазурина и военного коменданта Томска Ивана Лебедева. Оба они, находясь во главе красногвардейского отряда на станции Тайга, пытались сдержать наступление войск восставшего Чехословацкого корпуса, но силы оказались неравны, и им пришлось отступить к Томску. Однако когда они вместе с отрядом добрались до города, оказалось, что советские власти к тому времени уже сбежали, а в губернском центре хозяйничают вышедшие из подполья боевики оппозиции. Вступать с ними в бой Лебедев и Мазурин посчитали совершенно бессмысленным делом, распустили отряд, после чего попытались инкогнито скрыться и до поры до времени где-нибудь затаиться, но не получилось. Жители села Чернильщиково, опознавшие и задержавшие столь важных большевистских комиссаров, в конце июля направили на всякий случай запрос в Томский губернский комиссариат с просьбой оплатить им в денежной форме поимку Лебедева и Мазурина. Крестьяне жаловались, что деревенька их очень бедная, а сил и времени на поимку государственных преступников ушло много, пришлось отрываться от работы по хозяйству ради общего дела и пр. Однако в ответ из комиссариата пришёл отказ с той мотивировкой, что поимка большевиков есть «долг перед родиной каждого сознательного гражданина в защите не только общегосударственных, но и своих собственных интересов, следовательно, здесь речи быть не может о понесённых убытках и об их возмещении» («Алтайский луч», №111 за 1918 г.).

Однако самой крупной удачей победителей в плане поиска и задержания своих политических противников, стал арест одного из ведущих большевистских лидеров Томска председателя революционного трибунала Исайя Нахановича. Он в середине мая выезжал в Омск на конференцию комиссаров юстиции Западной Сибири; 24 мая региональное совещание окончило свою работу, и Наханович поехал на поезде домой. По пути он узнал о вооруженном перевороте в Томске, не доезжая до города, выпрыгнул из вагона и преодолел оставшийся путь пешком; под покровом ночи войдя в город, он спрятался в одном из домов дачного городка (сейчас здесь располагается посёлок Степановка). Днём толи 2-го, толи 3 июня его узнал и выдал лично полковнику Сумарокову некий мальчик, он также ожидал денежной компенсации за своё старание, но услышал в ответ: «Вы спасли России! Спасибо вам от её имени», и всё. Нахановича, как особо опасного преступника, подвергли сугубой изоляции, по распоряжению начальника гарнизона его посадили в отдельную камеру прямо в подвале гостиницы «Европа», а у дверей поставили специальный круглосуточный военный караул из комендантской роты.

Как гласит документально неподтверждённое предание, Павел Михайлов, узнав об аресте Нахановича, с которым он был хорошо знаком по прежней революционной борьбе, тайно передал тому записку, с предложением оказать посильную помощь в облегчении режима содержания, но Наханович, якобы, категорически отказался. И всё-таки некоторое время спустя «почётный» караул от дверей его камеры по распоряжению томского уездного комиссариата убрали. Такое решение было принято после того, как в одной из томских больниц в конце июня «повесился» красноармеец Герасименко, также охраняемый круглосуточным караулом, а в одной из камер губернской тюрьмы «пытался покончить жизнь самоубийством» бывший заместитель председателя революционного трибунала Мараев. Оба этих случая вызвали разного рода кривотолки, так что следственная комиссия даже вынуждена была провести специальное расследование по данным инцидентам, в результате которых и в том и в другом случае большие подозрения пали на воинские караулы, охранявшие обоих пострадавших. Выдвинуть обвинения против них не удалось, однако персональную охрану от камеры Нахановича на всякий случай всё-таки убрали.

Информации ради нужно пояснить, что Пётр Герасименко, один из лидеров городского профсоюзного движения и активный сторонник советской власти, утром 29 мая принимал участие в боях с боевиками антибольшевистского подполья, во время которых был тяжело ранен. Пуля попала ему в живот и прошла на вылет через печень, его отвезли в больницу, сделали удачную операцию, и вскоре он начал поправляться. После переворота новые власти перевели Герасименко в отдельную палату и поставили около неё стражу. Однако вскоре произошла трагедия, молодой большевик повесился или ему по какой-то причине помогли это сделать. Протокол осмотра трупа гласил: «на шее петля из постельного белья… он повис на изголовье кровати». Сиделка, якобы, призналась, что его насильственно удавили, так как он вызывающе вёл себя по отношению к воинской охране. Профсоюзы настаивали провести специальную медицинскую экспертизу и обращались с этим требованием к губернскому комиссару Ульянову, но разрешения так и не получили.

Случай с комиссаром Мараевым оказался не менее подозрительным. Незадолго до произошедшего за его освобождение весьма настойчиво ходатайствовали некоторые достаточно известные в городе политики от новой власти. В качестве главного аргумента они, между прочим, приводили тот факт, что, исполняя за отсутствовавшего в конце мая в Томске Нахановича обязанности председателя революционного трибунала, Евгений Мараев сделал всё возможное для того, что выпустить из красноярской тюрьмы министра ВСП Григория Патушинского, числившегося с конца января за томскими следственными органами. В ходе разрастающегося по всей Сибири вооруженного восстания Патушинский вполне мог стать заложником у большевиков, и от того его жизнь могла бы подвергнуться очень большой опасности. Таким образом, знавшего о своём возможно скором освобождении, но всё-таки вскрывшего себе вены Мараева*, кто-то, видимо, намеренно довёл до предсуецидного состояния.

_______________

*В трудах некоторых советских историков содержатся сведения о том, что Мараев, якобы, покончил жизнь самоубийством, что не совсем верно. Он пытался это сделать, но у него ничего не получилось, об этом, например, свидетельствуют материалы газеты «Сибирская жизнь» (№54 за 1918 г.), а также тот факт, что в конце октября 1918 г. по-прежнему ещё живой Мараев в составе группы заложников был вывезен Анатолием Пепеляевым, к тому времени уже генералом, в Екатеринбург.


В уездном Новониколаевске, при переводе из городской тюрьмы на гарнизонную гауптвахту, были убиты «при попытке к бегству» арестованные во время переворота члены местного совдепа Горбань, Петухов, Шмурыгин,

Серебренников и Полковников. Этот расстрел (вполне очевидно, что именно расстрел) произвёл начальник конвойной команды из чувства личной мести, за родного брата, убитого красногвардейцами в апреле 1918 г. во время облавы на одной из улиц города… В советской историографии подобного рода происшествия считались (и в какой-то степени вполне справедливо, на наш взгляд) сетью специально спланированных акций и началом белого террора.


10. Следственная комиссия


Для того, чтобы предотвратить несанкционированные аресты, обыски и расправы, по распоряжению Западно-Сибирского комиссариата во всех освобождённых городах и других крупных населённых пунктах создавались специальные следственные комиссии, облечённые особыми полномочиями как прокурорского, так и адвокатского надзора. В Томске такая комиссия была создана одной из первых, уже 31 мая она преступила к своим обязанностям под председательством бывшего присяжного поверенного, правого эсера и гласного городской Думы П. Е. Генерозова. В неё вошли 12 человек с правом решающего голоса, а также 4 представителя с совещательными голосами, от каждой политической партии (кроме крайне левых, естественно) и от городского профессионального союза.

Следственной комиссии для работы было выделено три комнаты в гостинице «Европа»*. Кроме выдачи ордеров на аресты и обыски комиссия занималась ещё и мероприятиями по оперативному рассмотрению обвинительных материалов в отношении лиц, арестованных за сотрудничество с большевиками. Причём комиссия занималась только политическими делами, поэтому людей, обвинённых за совершенные в период советской власти преступления уголовного характера, передавали в ведение служб чисто прокурорского надзора. Работы у следственной комиссии было хоть отбавляй, так только в первые дни мятежа, по данным газеты «Сибирская жизнь» (№54 за 1918 г.), в Томске и его окрестностях было арестовано 1485 человек, потом постепенно количество заключённых в томских тюрьмах стало увеличиваться за счет прибывавших арестантов из освобождаемых Западно-Сибирской армией районов. Поэтому за один только июнь месяц члены томской следственной комиссии рассмотрели 973 дела, почти по 40 дел в сутки, по три на каждого члена комиссии в день. Колоссальная работа. При этом по результатам допросов было освобождено

из-под стражи 634 человека, признанных невиновными.

_______________

*В июле «Товарищество А. Ф. Второв и сыновья» (торговый дом) попросило городскую управу освободить все помещения их бывшей частной гостиницы, в том числе и занимаемые следственной комиссией. Всего в гостинице (так — для общей информации) до её реквизиции на общественные нужды имелось около 80 отдельных номеров.


11. Протестные мероприятия рабочих профсоюзов


1 июня по городу были расклеены листовки с воззванием к населению Томска за подписью подполковника Пепеляева (только что назначенного начальником штаба Томского гарнизона) и Льва Перелешина (правого эсера, являвшегося на тот момент, видимо, политическим комиссаром того же гарнизона). В этом политическом памфлете излагалась весьма и весьма примитивная информация о большевиках, как о немецких шпионах и подкупленных из-за границы предателях родины.

Томская меньшевистская газета «Заря» в ответ на данную прокламацию в одном из своих ближайших номеров с некоторым предостережением отметила, что большевизм — это гораздо более широкое понятие и более серьёзное явление российской политической действительности, чтобы вот так вот огульно представлять его, как власть кучки немецких наймитов, дурачивших своими, якобы, популистскими и совершенно пустыми лозунгами в течение нескольких месяцев всё население страны. Однако вряд ли кто тогда, в состоянии эйфории от столько быстрой и лёгкой победы над советской властью, мог услышать эти весьма уместные и, главное, абсолютно справедливые доводы о том, что с большевиками нужно бороться очень серьёзно, воспринимая их, как весьма достойного противника, вполне реально овладевшего революционной стихией масс. К слову сказать, русские меньшевики уже давно и очень тонко подметили, что политика приверженцев ленинизма — эта продолжение российского самодержавия (со всеми его плюсами и минусами), но только как бы с левого фланга (начало процесса зарождения знаменитого впоследствии сменовеховства).

Как бы подтверждая данный тезис меньшевиков, трудящиеся Томска, повторимся, далеко не самого пролетарского города в Сибири, уже в первый день победившего антибольшевистского восстания сумели самоорганизоваться и выработать собственную резолюцию по поводу только что произошедших событий. 31 мая томский профсоюз металлистов провёл общее собрание, на котором было принято решение предъявить новым властям следующие требования: 1) немедленно освободить всех арестованных во время переворота членов союза металлистов; 2) сохранить Совет рабочих депутатов; 3) сохранить контроль союза металлистов над теми предприятиями, которые им были переданы при советской власти («Омский вестник», №119 от 16 июня 1918 г.).

В воскресенье 2 июня в помещении Рабочего дворца (в бывшем Гоголевском доме, переданном после Октябрьской революции профсоюзным организациям) состоялась уже общегородская конференция профсоюзов, на которой присутствовали два представителя Западно-Сибирского комиссариата ВСП — Павел Михайлов и Борис Марков. Последний в своём выступлении отметил, в частности, следующее: «Сибирское правительство сейчас находится между двух огней: с одной стороны — большевики, с другой — буржуазия. Первые уже нам не страшны, но буржуазия ещё сильна, и поэтому необходимо ликвидировать дальневосточный комитет Хорвата и семёновские банды*, необходимо восстановить революционный фронт для борьбы со всеми тенденциями, противоположными народовластию».

Несмотря на такие громкие и многообещающие заявления, участники собрания достаточно холодно встретили руководителей новой власти. Главной причиной выраженного таким образом недовольства стали многочисленные факты арестов за прошедшие два дня руководителей профсоюзного движения, а также некоторых просоветски настроенных рабочих лидеров. Поэтому, в зале звучали «выкрики, враждебные новой власти», поддерживаемые явно провакационными аплодисментами. Многие из выступавших выражали сомнение в том, что реальная власть в городе принадлежит гражданской администрации; с их точки зрения, с первых дней переворота она перешла в руки военных. Некоторые из ораторов высказывали в связи с этим опасения, что интересы рабочего класса не будут защищены теперь в достаточной мере и что трудящимся придётся вести непрерывную и тяжелую войну за своё экономическое благосостояние и политические права. Присутствовавший на собрании корреспондент газеты «Сибирская жизнь» на основании такого рода заявлений и многочисленных реплик с мест сделал вывод о том, что симпатии большинства рабочих на стороне только что свергнутой советской власти («Сибирская жизнь», №28 от 5 июня 1918 г.) **.

_______________

*Комитет Хорвата, это так называемый Комитет защиты Родины и Учредительного собрания, созданный в начале весны 1918 г. в Харбине, представителями правых партий при поддержке со стороны крупной буржуазии и оспаривавший у левых министров Временного правительства автономной Сибири права на власть на освобождаемой от большевиков территории Сибири и Дальнего Востока. Ударной боевой силой Комитета являлся Особый Маньчжурский отряд атамана Семёнова.

**Собравшийся 11 июня на своё заседание профсоюз торгово-промышленных служащих, напротив, выразил полную поддержку Временному Сибирскому правительству и её добровольческой армии, на нужды которых члены профсоюза решили в течение трёх месяцев перечислять свой однодневный заработок, а также 1% — в фонд безработных («Омский вестник», №120 от 18 июня 1918 г.).


В своей итоговой резолюции конференция, во-первых, потребовала немедленно прекратить преследование людей по политическим мотивам и освободить рабочих томских предприятий, арестованных в ходе противобольшевистского мятежа. Во-вторых, призвала Сибирское правительство противостоять контрреволюционным силам, а для этого, не откладывая дел в долгий ящик, преступить к демократическим преобразованиям в интересах народа. Таким образом, профсоюзы Томска, как констатировали в своих отчётах присутствовавшие на конференции журналисты, согласились поддержать ВСП ровно настолько, насколько оно

будет «преследовать интересы и отстаивать права трудящегося класса».

На томской конференции присутствовал секретарь центрального профбюро Сибири меньшевик-интернационалист Исаак Магун. В своём выступлении он также весьма нелицеприятно высказался в адрес новой власти, обвинив партию правых социалистов-революционеров в контрреволюционности и соглашательстве с буржуазией в ущерб интересам трудящихся. Видимо не без участия Магуна в Рабочем дворце в те дни приютили оставшуюся без своих редакционных помещений газету «Знамя революции», перепрофилировав её из органа РСДРП в периодическое издание городского профсоюзного бюро и переименовав в «Рабочее знамя». Вениамин Вегман так и остался главным редактором газеты, а Магун вошёл в состав её редколлегии*. На страницах нового издания уже 9 июня появилась статья Вегмана, рассказавшая о событиях 30—31 мая в Томске, связанных со сменой власти, несколько в ином тоне, нежели большинство других городских газет.

Работа в доме профсоюзов, таким образом, в июне ещё кипела, сюда же перебрался разгромленный, изрядно поредевший, но всё ещё не запрещённый новыми властями городской Совет рабочих и солдатских депутатов**. Ютился он в одной из комнат третьего этажа, где размещался также и союз металлистов. Здесь в Рабочем дворце располагались все центры профсоюзных организаций города. Раньше в этом здании, называвшемся до Октябрьской революции Гоголевским домом, размещалась 4-я женская гимназия и музей. За прошедшие полгода рабочие довели помещения до весьма плачевного состояния, ремонт не производился, повсюду были заметны следы пребывания крайне нечистоплотных людей, на полу валялись окурки, обрывки газет и плакатов, бросались в глаза многочисленные плевки на стенах, немытые окна и пр. Так описывали томские газеты вид некогда отличавшегося особой ухоженностью Гоголевского дома***.

_______________

*Газета просуществовала всего лишь два месяца и была закрыта 4 августа по распоряжению, последовавшему из Омска от Временного Сибирского правительства. А за две недели до этого, в ночь на 17 июля редактор Вегман надолго отправился в тюрьму. Вслед за ним в начале августа туда же сопроводили и Магуна, несмотря на то, что он являлся членом Сибирской областной думы и обладал, таким образом, депутатским иммунитетом.

**В июне также ещё функционировал и Центральный исполнительный комитет Всесибирского совета крестьянских депутатов, он размещался вместе с Томской губернской земской управой в административном здании (теперь СФТИ) на площади Революции.

***Мрачные краски, видимо, были несколько сгущенны журналистами, однако на то, по всей вероятности, и делался расчёт. Вскоре к общественной полемике вокруг дома профсоюзов прибавились многочисленные просьбы через печать преподавателей и учащихся женской гимназии о возвращении им помещений Рабочего дворца. В результате к началу нового учебного года профсоюзные организации оттуда выселили, а в Гоголевском доме разместили… казармы для мобилизованных в Сибирскую армию молодых призывников.


После того, как члены Западно-Сибирского комиссариата покинули Томск, тучи над Домом профсоюзов стали сразу же сгущаться. 27 июня состоялось очередное, скажем так, последнее беспроблемное, заседание Совета профессиональных союзов, а 29-го, когда своё собрание решил провести Совет рабочих и солдатских депутатов (после 31 мая превратившийся, по сути, тоже в своего рода межпрофсоюзное объединение), в Рабочий дворец явились представители военных властей и заявили о невозможности проведения собраний в условиях объявленного в районе Томской железной дороги военного положения. Уступив такой назойливой настойчивости, вдруг проявленной властями во исполнение необходимых мер безопасности, оставшиеся члены некогда всесильного Томского совдепа вынуждены были покорно разойтись по домам и больше уже не собирались.

Возможно, что именно в ответ на такой выпад со стороны правых сил, вечером 29 июня на станции Томск-II состоялся большой стихийный митинг железнодорожников, организованный, как потом выяснило следствие, при участии бывшего председателя исполкома Томской железной дороги Расторгуева. Главным требованием собравшихся стала отмена военного положения на железной дороге. Митинг был несанкционированный, поэтому власти имели полное право его разогнать, что они и сделали, однако для этого они использовали не милицейские наряды, а военную силу. К станции уже вскоре направили воинские части, в том числе и отряд чехословаков (обещавших, кстати, как мы помним, не вмешиваться во внутриполитические российские разборки, а — только лишь, сражаясь против частей Красной армии, пробивать себе дорогу в порт Владивосток), недавно прибывший в Томск и расквартированный неподалёку, в казармах бывшего лагеря для военнопленных*. Мотивировка такой почти военной операции заключалась в том, что у митингующих, якобы, имелось на руках оружие, включая, даже один пулемёт, и они намеревались, не много не мало, а взять штурмом также находящееся неподалёку исправительно-арестантское отделение №1**, освободив из под стражи своих товарищей — большевиков («Понедельник», Томск, №3 от 8 июля 1918 г.).

_______________

*Сейчас здесь сеть торговых точек, а до недавнего времени на данной территории располагался крупный подшипниковый завод, эвакуированный из Москвы в годы Великой Отечественной войны и выпускавший весьма качественную продукцию, но в 90-е годы обанкроченный «реформами» новых российских демократов.

**Сейчас здесь тюрьма с камерами следственного изолятора.


На следующий день 30 июня точно такой же воинский отряд был использован властями для решения ещё одной проблемы, связанной с очередным протестным выступлением. Тогда в Томске состоялись похороны известного нам уже Петра Герасименко. Траурное мероприятие просоветски настроенные левые конечно же постарались использовать, что называется, с наибольшим коэффициентом полезного действия. С утра в Дом профсоюзов начали стекаться неравнодушные массы трудящегося люда, функционеры от профсоюзных организаций, а также просто товарищи по работе несколько дней назад трагически погибшего одного из неформальных лидеров томских пролетариев, боевика-красногвардейца, бывшего солдата-фронтовика. Во время гражданской панихиды звучали слова горького сожаления в связи с понесённой утратой, а также — провокационные выпады в отношении новых властей города.

Похоронная процессия прошла по главным городским улицам, сначала по Почтамтской, а потом по Садовой. Всего в шествии приняло участие, по данным левой прессы, около 4 тысяч человек. День выдался тёплый, но дождливый, временами дождь лил как из ведра. Следуя по Почтамтской, траурная процессия, превратившаяся в своего рода политическую демонстрацию, прошла мимо клубов меньшевиков и эсеров, окна которых, во избежание эксцессов и в целях сохранения дефицитного по тем временам стекла, закрыли на некоторое время железными ставнями. На улице Садовой, на пересечении с переулком Тюремным (сейчас А. Иванова) участники шествия остановилась у здания губернской тюрьмы и под окнами камер с политическим заключёнными устроили стихийный митинг («Советская Сибирь» от 14 декабря 1924 г.). В этот момент появился воинский наряд, усилиями которого беспорядки были сразу же прекращены, и похоронная процессия двинулась дальше по направлению к Преображенскому кладбищу*.

_______________

*Находилось в районе пересечения современных улиц Учебной и Вершинина, уничтожено в конце 50-х годов ХХ века совершенно варварским способом — бульдозерами и экскаваторами. А ведь здесь были похоронены лучшие люди города, цвет томской интеллигенции, в том числе и подвижники сибирского областничества. Разрешение на открытие Томского университета (первого в Сибири) император Александр II (Освободитель) подписал за год до своей трагической гибели. В начале своего правления этот царь отправил на каторгу Потанина и Ядринцева — зачинателей автономистского движения, а в последние годы своего царствования повелел открыть в Сибири университет. По замыслу людей, несколько десятилетий продвигавших эту идею, Томский университет должен был стать, в первую очередь, именно рассадником сибирского свободомыслия и краевого (областного) патриотического самосознания. Открывшийся полтора десятилетия спустя младший брат Томского университета весьма известный не только в Сибири, но и за её пределами Томский политехнический институт (теперь тоже университет), увы, и, к сожалению, стал, как это ни печально, проводником колониальной политики российской метрополии в Сибири. Именно из его стен вышла целая армия высококвалифицированной научно-технической интеллигенции, помогавшей и помогающей до сих пор выкачивать из истерзанных колониальной зависимостью сибирских недр всё, что только можно взять, а потом продать. На территории бывшего Преображенского кладбища, у погоста преображения Сибири, на костях её лучших сынов и построили студгородок политехнического…


В тот же самый день 30 июня и почти в одно и то же время, а точнее в половине второго дня члены Западно-Сибирского комиссариата, находившиеся в Омске, согласились передать свою власть пяти министрам Временного правительства автономной Сибири, также собравшимся на тот момент в Омске. Официальный акт приёма-передачи скрепили своими подписями председатель Сибирской областной думы Иван Александрович Якушев и председатель новообразованного омского кабинета министров Пётр Васильевич Вологодский.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СОБЫТИЯ В ОМСКЕ В ПЕРВЫЕ ДНИ МЯТЕЖА

Безвестные, отважные герои!..

Настанет день и будет враг разбит.

И ваши имена тогда народ откроет

И для веков с любовью сохранит!

Кондратий Урманов. Былые походы

1. Предыстория. Куломзино — Марьяновка


Борьба за Омск оказалась намного более затяжной, чем за Томск. Восставшим легионерам Чехословацкого корпуса и силам сибирского антибольшевистского сопротивления удалось овладеть Омском лишь к 7 июня. Таким образом, операция по захвату города продолжалась без малого две недели. А началось всё днём 26 июня, когда на железнодорожную станцию Куломзино (теперь Карбышево), находившуюся в пригороде Омска, прибыл железнодорожный состав с вооруженными чехословаками. Советское руководство города, на основании только что полученного указания из Москвы, решило силами милиции, а также красногвардейцев местного железнодорожного депо разоружить прибывший чехословацкий эшелон. В самом Омске значительных сил легионеров на тот момент не было, на его центральной железнодорожной станции стоял штабной эшелон Чехословацкого корпуса, в котором находился его командир генерал-майор В. Н. Шокоров*, а также другие офицеры штаба под охраной роты ударного батальона первой дивизии.

_______________

*Поскольку Чехословацкий добровольческий корпус формировался как подразделение Российской армии, то на его командных должностях до определённого момента находились, главным образом, русские офицеры.


В Куломзино же прибыл один из батальонов 6-го полка, что-то около 600 человек легионеров. Они были вооруженны 160 винтовками и одним пулемётом; такой комплект вооружения каждому батальону, а точнее эшелону чехословаков разрешалось иметь в соответствии с мартовским 1918 г. договором, заключённым с Советским правительством. Однако помимо официально разрешенного иностранные военнослужащие попрятали в потайных местах вагонов пистолеты, гранататы и прочие «незадекларированные ценности». Легионеры думали, что таможня даст добро и пропустит их дальше на восток, но они ошиблись. У руководства омского исполкома было на руках строжайшее предписание из Москвы дальше Омска ни одного чехословака не пропускать, эшелоны полностью разоружать и отправлять назад, вместо владивостокского порта — в архангельский.

Чехословаков их союзники (американцы, англичане и французы) обещали

вывезти из России в Европу через Владивосток, и это их вполне устраивало. Через Архангельск было, конечно, намного ближе, но там легионеров, перешедших на русскую службу, очень даже легко могли перехватить немцы, которых чехословаки, вследствие многовекового своего порабощения, боялись просто панически, тем более что немцы грозились всех легионеров, некогда состоявших на службе у Тройственного союза, переловить и перевешать за предательство.

Чехословаки, получив в Куломзино ультимативное требование о сдаче оружия, отдали лишь 30 винтовок, после чего заменили сибирских машинистов на своих собственных и очень быстро ретировались, отступив к станции Марьяновка, находившейся в 70 верстах от Омска. Командовавший красным отрядом Пётр Успенский бросился за ними в погоню, настиг их, но попал в засаду, был смертельно ранен сам, а вместе с ним погибла и значительная часть его отряда. Прибывшее к Марьяновке красногвардейское подкрепление во главе с Андреем Звездовым легионеров уже там не застало, они отступили ещё дальше на запад к полустанку Маскалёнки.

По воспоминаниям члена Омского совдепа Александра Карлова, уже ближе к полуночи вечером 26 мая, как только были получены первые известия о разгроме отряда Успенского у станции Марьяновка, председатель Западно-Сибирского исполкома большевик Владимир Косарев, понимая всю серьёзность создавшегося положения, тут же распорядился срочно собрать рабочий актив города, главным образом железнодорожников, как представителей самого массового отряда городских пролетариев, а сам отправился на телеграф, для того чтобы связаться с ближайшими сибирскими городами и предупредить их руководство о том, что чехословацкие легионеры проявили неповиновение и выступили с оружием в руках против представителей советской власти.

С Томском и Новониколаевском связаться, по всей видимости, не удалось, телеграфная связь с восточными городами, по некоторым данным, была прервана ещё утром 26 мая. В западном от Омска направлении телеграфное сообщение ещё функционировало, и Владимир Косарев, а также сопровождавший его Александр Карлов с большим неудовольствием для себя узнали, что чехами уже заняты станции Исиль-Куль, Шумиха, а также находившийся буквально в ста верстах от Омска полустанок Маскалёнки. Однако Петропавловск, ближайший к западу от Омска город, ещё оставался на тот момент в руках советской власти. Косареву удалось поговорить со случайно оказавшимся на телеграфе железнодорожного вокзала заместителем председателя Петропавловского горсовета, который сказал, что чехи, находящиеся на станции, чем-то слегка возбуждены, а в остальном у них, дескать, всё пока спокойно. В ответ ему в краткой форме изложили то, что произошло в Куломзино, в Марьяновке, а также на ближайших к Петропавловску станциях, и приказали срочно принять самые решительные меры по разоружению легионеров.

По окончании переговоров, часа в 3—4 утра (понедельника 27 мая), Косарев с Карловым отправились в железнодорожный клуб на станцию Омск-Центральный, где их уже ждал партийный и рабочий актив местных железнодорожников, а также прибывшие за несколько дней до этого из Москвы товарищи А. И. Окулов, Р. П. Эйдеман и А. Я. Нейбут, первые двое возглавляли красногвардейский отряд латышей и пермских рабочих, направлявшийся на противосемёновский фронт*. Косарев уведомил собравшихся о своих переговорах Петропавловском и другими станциями. Вскоре появилась информация о том, что и Новониколаевск занят мятежными легионерами, которые теперь двигаются вдоль железной дороги по направлению к Омску и вроде бы как захватили уже Каинск (современный Куйбышев). Для выяснения истинного положения вещей на железной дороге омские большевики использовали аэроплан, который имелся у латышских стрелков Эйдемана и который был направлен с целью воздушной разведки сначала на запад, а потом на восток.

_______________

*Большевики Алексей Окулов и Роберт Эйдеман являлись членами Всероссийского Учредительного собрания от Енисейской (Красноярской) губернии, после его роспуска они на несколько месяцев задержались в российских столицах, а затем были направлены в Сибирь с особыми поручениями. Окулову предписывалось заняться организацией отрядов Красной армии в Красноярске, а Эйдеман во главе красногвардейского подразделения латышей (Эйдеман и сам был латыш по национальности) направлялся в Забайкалье на борьбу с атаманом Семёновым. По некоторым данным этот отряд на протяжении всего мая месяца занимался продразвёрсткой в Пермской губернии, откуда и прибыл в Омск за несколько дней до описываемых событий. Тогда же на той же самой железнодорожной станции оказался проездом ещё один латыш — Арнольд Нейбут, большевик с дореволюционным стажем, человек Троцкого, он направлялся по заданию ЦК партии во Владивосток, в качестве особоуполномоченного в ранге своего рода наркома иностранных дел на Дальнем Востоке.


Прибывшим из Москвы товарищам руководство Омского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов поручило возглавить созданный в связи с последними событиями военно-оперативный штаб. Должность его председателя занял Алексей Окулов, а главнокомандующим всеми войсками назначили Роберта Эйдемана, их штаб разместился на втором этаже железнодорожного вокзала станции Омск. Сразу же было образовано два рубежа обороны (фронта), командиром Марьяновского стал уже находившийся там Андрей Звездов, а на Новониколаевский в ранге командующего направили некоего Черепанова. Последнему в качестве ударной группы придали отряд воинов интернационалистов из местных лагерей для военнопленных под началом венгра Кароя Лагети. В составе подкрепления на Марьяновский фронт была отправлена часть пермского красногвардейского отряда под командованием Соловьёва. Латыши Эйдемана, как самое надёжное воинское подразделение, остались при Омском совдепе в качестве охраны и последнего резерва большевиков.

На следующий день, 27 мая, созданный в тот же день военно-революционный штаб во главе с Владимиром Косаревым объявил Омск на военном положении. Одной из главных задач большевистского руководства в

те дни стало проведение мобилизации среди мужского населения призывного возраста, как в самом городе, так и в его окрестностях, в Омском, Тарском и Тюкалинском уездах. Но данные мероприятия, как свидетельствуют даже некоторые советские источники, полностью провалились. Несмотря на заклинания о необходимости спасения социалистической революции, крестьяне, а это были, в основном, вчерашние фронтовики, не хотели снова брать в руки оружие. Рабочие Омска, надежда и опора советской власти, также не спешили записываться в Красную гвардию. Среди квалифицированных рабочих омских железнодорожных мастерских имелось достаточно большое количество приверженцев умеренных социалистических партий, то есть эсеров и меньшевиков. Последние, что вполне естественно, не только бойкотировали набор в пролетарскую гвардию, но, по некоторым сведениям, устроили даже ряд диверсий на железной дороге (об это чуть позже). По воспоминаниям председателя военно-революционного штаба

В. М. Косарева, за первые дни чрезвычайной ситуации удалось мобилизовать лишь полторы тысячи дополнительных бойцов, а потом ещё и разделить эти крохи на два фронта, половину направить к Марьяновке, а остальных — на запад, на станцию Татарская, куда к тому времени уже продвинулись чехословаки и примкнувшие к ним сибирские офицеры-добровольцы, совместно с гражданскими ополченцами.


2. Переговоры о перемирии


В силу сложившихся, мягко говоря, не совсем благоприятных для омских большевиков обстоятельств, они, дабы обезопасить себя хотя бы с одного фланга, решили замириться на некоторое время с противником в районе Марьяновки и, взяв передышку, произвести, по-возможности, дальнейшую мобилизацию всех имеющихся у них сил, плюс к этому — попросить помощи из Томска, а, возможно, дождаться и обещанных подкреплений из Москвы от Троцкого, и только после этого организовать генеральное наступление на взбунтовавшихся чехословаков. Так что 28 мая на запад в сторону расположения чеховойск под общим командованием капитана Гануша была направлена мирная делегация во главе с большевиком Залманом Лобковым. И в тот же день на станции Исилькуль (на полпути между Омском и Петропавловском) две противоборствующие стороны на взаимовыгодных условиях подписали договор о перемирии сначала на 2 дня, а потом продлили его ещё на некоторое время, до 4 июня включительно*.

_______________

*Одним из условий того договора, кстати, было освобождение попавшего в плен к чехословакам народного комиссара по продовольствию (министра из Правительства Ленина) Шлихтера. Также, видимо, не лишним будет отметить, что во втором раунде мирных переговоров в качестве посредника принял участие майор Гинэ, уполномоченный французского правительства при Чехословацком корпусе, который 1 июня прибыл на станцию Исилькуль из Петропавловска.


Однако эта мирная тактика, как показали дальнейшие события, явилась по большей части ошибочной и привела в результате к полному поражению красных в сражении за Омск. Во-первых, омским большевикам так и не удалось дождаться помощи ни из Томска, ни из Москвы, а, во-вторых, им всё-таки пришлось, в конечном итоге, вести борьбу с восставшими чехословаками как на востоке, так и на западе. Причём на восточном направлении против частей капитана Гайды бои не прекращались ни на один день и велись с переменным успехом в районе станции Татарской и Каинска (что на долгое время сковало, кстати, силы новониколаевской группировки чехо-белых и не позволило ей до определённого момента успешно развить наступление на Барнаул и Мариинск). На западе же от Омска большевики, имея перевес в артиллерии на начальном этапе противостояния, не смогли воспользоваться этим своим преимуществом и позволили легионерам за несколько мирных дней пополнить передовые части не только живой силой, но и вооружением (чехословаки к тому времени захватили такие достаточно крупные города как Челябинск, Курган и Петропавловск, изрядно поживившись там имуществом российских военных складов).


3. События на ст. Петропавловск


В Петропавловске, в отличие от Омска, не было крупных железнодорожных мастерских, поэтому главным пролетарским оплотом советской власти в городе стал консервный завод, на территории которого петропавловским большевикам удалось сформировать красногвардейский отряд рабочих в количестве примерно 500 человек. Всего в городе, по некоторым данным, под ружьём у красных имелось около 800 бойцов. Им противостоял небольшой отряд казачьих офицеров из местной подпольной организации во главе с войсковым старшиной (подполковником) В. И. Вол-ковым и находившиеся на железнодорожной станции легионеры Чехословацкого корпуса в количестве не более батальона. Таким образом силы противоборствующих сторон были примерно равны. Красные имели небольшое превосходство в вооружении, а несомненным преимуществом мятежников являлся фактор неожиданности.

Однако использовать это своё преимущество восставшие не смогли, их выступление по какой-то причине задержалось, а руководство Петропавловского совдепа, в свою очередь, получило уже вечером 26 мая соответствующее предостережение из Омска. Большевики объявили город на осадном положении, мобилизовали все имевшиеся у них силы. По линии железной дороги в обе стороны было направлено по одному вагону с рабочими для разбора путей на случай дальнейших самочинных действий чехословаков. Тогда чехи прислали в исполком делегацию и просили не принимать против них никаких репрессивных мер до окончательного выяснения обстоятельств вооруженных конфликтов, случившихся под Омском, а также в Челябинске и других городах. Весьма странно, но Петропавловский совдеп, на свою беду, почему-то пошёл им навстречу.

По всей видимости, это произошло, главным образом, вследствие того, что за лояльность легионеров поручились члены французской военной миссии при Чехословацком корпусе во главе с майором Гинэ, находившиеся в Петропавловске. Глава миссии, узнав о начавшихся в Исилькуле мирных переговорах, попросил советские власти разрешить ему и его товарищам выехать из города, для того чтобы принять участие в урегулировании возникшего вооруженного конфликта между чехословаками и красными сибиряками. Взамен майор Гинэ пообещал, что дислоцированные на железнодорожной станции Петропавловск легионеры будут вести себя хорошо и никаких незаконных действий предпринимать не станут без предварительных консультаций с миссией. Французам поверили наслово, что, в общем-то, неудивительно, ведь иностранцы не такие уж и частые гости в наших краях, поэтому к ним всегда относятся с особенным пиететом. В общем петропавловские власти приняли заверения французов за чистую манету и не произвели никаких предупредительных мероприятий против чехословаков, более того они даже распустили часть вооруженных рабочих, для того чтобы они смогли преступить к своим прямым обязанностям на производстве. За такую свою доверчивость красные жестоко поплатились.

В ночь на 31 мая, вопреки заверениям французов, которые в это время уже были далеко от места событий, петропавловские заговорщики все-таки выступили, поведя наступление с двух противоположных сторон города. Чехословаки под командованием штабс-капитана Жака от железнодорожного вокзала — по направлению к консервному заводу, а местные подпольщики в количестве примерно 60 человек — из Подгорной части города в центр, к административным зданиям. Обе ночных операции повстанцы провели весьма успешно, и консервный завод, с засевшими в нём рабочими-красногвардейцами, и городской исполком, охраняемый небольшим отрядом интернационалистов, были взяты решительным штурмом, после чего в городе сразу же установилась новая власть. Потери со стороны нападавших оказались незначительными, четыре или пять человек погибло, несколько бойцов получили ранения. О жертвах со стороны оборонявшихся мало что известно, однако есть сведения о 22 пленных интернационалистах, главным образом венгров, которых чехословаки, отведя за город, расстреляли, а всех остальных «большевичков», сдавшихся на милость победителей, казаки, согласно своей вековой традиции, сначала выпороли, а потом сопроводили для содержания в местную тюрьму.

Город Петропавловск, уездный центр Акмолинской области, включал в себя небольшой рабочий посёлок, железнодорожную станцию, да расположенную в так называемом Подгорном районе довольно крупную казачью станицу. Сюда, после демобилизации с полей Первой мировой войны в начале весны 1918 г. прибыла значительная часть военнослужащих 1-го им. Ермака Тимофеевича полка Сибирского казачьего войска. Здесь же в Петропавловске поселился и комбриг того же казачьего воинства полковник Иванов-Ринов. Последний в первое время возглавлял подпольную организацию города, но потом был переведён в Омск руководить уже тамошними нелегалами, а в Петропавловске его остался замещать вызванный из Кокчетава Вячеслав Волков.

Ни одного высшего учебного заведения в Петропавловске на тот момент не было, здесь находилось лишь казачье училище, да около десятка начальных школ. Основная масса населения вряд ли имела какие-либо углубленные понятия об идеях демократии, самоуправления и о разного рода изысках политэкономии (уж извините), вследствие чего никакой серьёзной конкуренции захватившей власть в городе военной партии никто составить тогда не смог. Поэтому войсковой старшина Волков, объявивший себя начальником Петропавловского военного района, начал распоряжаться на территории мятежного уезда практически единовластно. Единственной альтернативой, способной хоть как-то противостоять местному казачьему атаману стал уполномоченный Западно-Сибирского комиссариата ВСП правый эсер М. М. Чекушин (нелегальный псевдоним Шаньгин*), также как и В. И. Волков считавшийся одним из руководителей петропавловского антибольшевистского подпольного сопротивления. После 31 мая его усилий хватило хотя бы на то, чтобы обеспечить достойное представительство в возобновившей свою работу городской думе депутатам от левых партий и профсоюзов. Вследствие чего он не избежал прямого конфликта с атаманом Волковым, авторитарные методы управления которого он пытался обжаловать, направив в советский ещё Омск, в координационный центр антибольшевистского подпольного движения, подробный доклад о первых политических буднях новой власти в городе.

_______________

*Ещё одним псевдонимом этого революционера являлась фамилия Лиссабонский, поэтому в некоторых источниках он упоминается как Чекушин-Шаньгин-Лиссабонский.


Эта докладная записка Чекушина была перехвачена и перлюстрирована весьма споро взявшимися за своё дело военными особистами, которые сразу же поставили в разработку вскрывшиеся, негативные для них поползновения молодого эсера, но не стали, однако, спешить с арестом. Нужно сказать, что за противостоянием комиссара Чекушина-Шаньгина и подполковника Волкова внимательно наблюдали находившиеся в городе чехословацкие легионеры, причём не только их командный состав, но также и многочисленные неформальные лидеры из числа рядового состава, выдвинувшиеся в связи с последними событиями*. Достаточно существенным фактом при этом являлось то обстоятельство, что среди военнослужащих мятежного иностранного корпуса имелось значительное

количество людей с хорошим образованием, более того, многие из них находились под влиянием очень модной тогда социал-демократической идеологии**. Они считали своими врагами большевиков, но вот к сибирским эсерам эти люди относились с гораздо большей симпатией, так что Михаил Чекушин и его немногочисленные сторонники временно находились как бы под защитой чехословацких легионеров, и от того Вячеслав Волков со своими подчинёнными не рискнул тогда, что называется, в открытую разобраться с уполномоченным Западно-Сибирского комиссариата***.

_______________

*Трудное решение о вооруженном выступлении против советской власти принималось военнослужащими Чехословацкого корпуса на общевоинской конференции, проходившей в Челябинске с 15 по 23 мая, на которой в качестве делегатов с решающим голосом присутствовало очень много рядовых солдат.

**Среди легионеров встречались даже коммунисты, например — всем известный писатель Ярослав Гашек, придумавший после возвращения на родину из охваченной Гражданской войной России образ одного из самых знаменитых в истории мировой литературы добродетельных «идиотов».

***Спустя несколько месяцев, повышенный в должности до начальника Омского гарнизона, Вячеслав Волков станет одним из активных участников колчаковского переворота, и тогда уже легионеры Чехословацкого корпуса не смогут помешать ему произвести аресты виднейших представителей партии социалистов-революционеров — членов Уфимской Директории. Не смогут, потому что на сторону новых заговорщиков встанут их всесильные покровители, представители великих европейских держав — Англии и Франции.


Осторожность, проявленная таким образом в отношении Чекушина-Шаньгина, не помешала, однако, Волкову взять под жесткий контроль всю гражданскую администрацию Петропавловска. Вместе с тем ему также не составило особого труда подчинить власти военных местное самоуправление в таких совсем уж отдалённых степных городках, как Кокчетав, Атбасар и Акмолинск. Туда с соответствующими распоряжениями на руках были направлены надёжные офицеры, под неусыпный контроль которых Волков, как начальник Петропавловского военного района, определил председателей возобновивших свою работу городских дум. Таким образом, войсковой старшина Волков установил в освобождённых от большевиков районах политический режим с преобладающим влиянием военной власти. Точно такой же, по сути, диктат единоличного военного правления был установлен и на противоположной — восточной окраине Сибири, в Забайкалье, в районах, прилегавших к пограничной с Китаем станции Маньчжурия, здесь располагалась вотчина другого казачьего атамана двадцативосьмилетнего Григория Семёнова. Между этими двумя крайними точками сибирского территориального пространства и развернулись впоследствии те события, о которых мы и поведём наш дальнейший рассказ.

Спустя некоторое время, усомнившись, видимо, в том, что его донесение дошло до Омска, Михаил Чекушин решил сам съездить в столицу Степного края и лично доложить в центральный штаб о самоуправстве военных властей в Петропавловском уезде. Однако эсеровский комиссар до места назначения добраться так и не смог, бесследно исчезнув где-то по пути при так и не выясненных до конца обстоятельствах. Начатое по распоряжению Западно-Сибирского комиссариата расследование долго топталось на одном месте, ожидая, видимо, дальнейшего развития политической конъектуры, и закончилось, в общем-то, абсолютно безрезультатно, так и оставив недоказанными вполне очевидные для всех подозрения в том, что Чекушин-Шаньгин был убит по тайному распоряжению подполковника Волкова.

Безнаказанность, как известно, вдохновляет человека, преступившего закон, на новые «подвиги», что, собственно и произошло впоследствии с петропавловским атаманом. С той поры и потянулся за Вячеславом Волковым и его ближайшими подручными целый шлейф убийств своих политических противников. В сентябре от рук этих головорезов (другого слова и не подберёшь) пал известный сибирский писатель, эсер, министр Временного правительства автономной Сибири Александр Новосёлов, а в декабре — член Всероссийского Учредительного собрания и тоже эсер Нил Фомин*. В начале января 1920 г. подчинённые ещё одного неуправляемого атамана — Семёнова — казнят без суда и следствия двух, пожалуй, самых главных организаторов всесибирского антисоветского мятежа известных нам уже эсеров Павла Михайлова и Бориса Маркова. Большевики, надо признать, тоже не будут брезговать в дальнейшем подобного рода расправами по законам военного времени, что называется.

_______________

*Непосредственное отношение к убийству Фомина имели офицеры из бригады казачьего атамана Красильникова, но это сути дела в общем-то не меняет.


4. Бои на Новониколаевском фронте


В боях на восточном фронте красные части, направленные из Омска к станции Татарской, сначала стали теснить наступавших чехословаков и даже отбили у них два небольших города: Каинск и Барабинск. Здесь, кстати, ими был расстрелян захваченный в плен Михаил Иосифович Азеев-Меркушкин, также как и Чекушин-Шаньгин, являвшийся спецуполномоченным Западно-Сибирского комиссариата. Развивая успех, омичи под общим командованием Черепанова начали продвигаться всё ближе и ближе к Новониколаевску, туда же пробивался с юга и отряд красногвардейцев из Барнаула. Судьба мятежного города висела почти уже на волоске, но в этот момент капитан

Гайда перебросил для его обороны части, освободившиеся в результате столь лёгкого и быстрого захвата Томска, и чехословаки вновь стали хозяевами положения. Однако всё могло пойти совсем по другому сценарию, если бы не позорное бегство томских большевиков, оставивших без боя свои позиции. Не случись этого, вполне возможно, что Новониколаевск оказался бы взят наступавшими со стороны Омска красными, и восстание Чехословацкого корпуса здесь удалось бы подавить ещё в самом его зародыше. Впрочем, история, как известно, не любит сослагательного наклонения и предпочитает исключительно одни только факты, а они таковы: разбитые сначала под Новониколаевском, а потом и под Каинском красные вынуждены были отступить на запад, к станции Татарской и закрепиться там для длительной обороны.


5. Бои на Марьяновском фронте


Неожиданный и столь скорый захват чехо-белыми Петропавловска также не мог не сказаться на результатах противостояния двух вооруженных группировок. Через эту, оказавшуюся в их руках станцию, чехословакам удалось перебросить из Челябинска в район Марьяновки дополнительно один батальон 2-го полка под командованием капитана Крейчи, что сразу же обеспечило легионерам некоторое численное превосходство в живой силе, а также пополнило их арсеналы недостающим вооружением. Из близлежащих станиц в помощь к восставшим чехословакам стали ещё и стекаться небольшие отряды сибирских казаков. Самым крупным и наиболее боеспособным среди них оказалось подразделение, прибывшее в Исилькуль из станицы Степной и находившееся под командованием двадцатидевятилетнего есаула (капитана) Бориса Анненкова.

Бои под Марьяновкой возобновились 5 июня и продолжались в течение двух дней. Имея всё-таки некоторое превосходство в тяжелом вооружении, большевики в первый день вели непрерывный артиллерийский огонь по позициям легионеров, однако, не обладая достаточными практическими навыками, омские конониры не сумели причинить какого-нибудь значительного ущерба живой силе противника, почти полностью израсходовав имевшийся у них боезапас. 6 июня в первой половине дня чехословаки перешли в контрнаступление, сначала они атаковали красные части прямо в лоб, потом пытались охватить их с флангов, но это был лишь отвлекающий маневр. В то время пока шли бои на передовых позициях, часть легионеров совместно с казаками Анненкова предприняла скрытый и глубокий обход на одном из флангов и зашла в тыл к красным. Для последних такой «сюрприз» оказался полной неожиданностью, опасаясь оказаться в окружении, красноармейцы оставили свои позиции и начали беспорядочно отступать. Отход красных прикрывал бронеавтомобиль немецкой фирмы «Бенц», способный самостоятельно передвигаться по

железной дороге*.

_______________

*Этот броневик был изготовлен в Петрограде в мастерских российского филиала фирмы «Бенц и Ко» из Ижорской стали, т.е. из нашего сырья, нашими рабочими и инженерами, но по немецким высокотехнолгичным лекалам. После отступления красных из Омска этот бронеавтомобиль достался белым.


Сражение за Омск на западном направлении, таким образом, оказалось фактически проигранным, красным пришлось отступить до самого Куломзино, так что вечером 6 июня мятежные чехословакие части оказались уже в непосредственной близости от города. Вслед за этим сгустились сумерки и наступила последняя ночь советской власти в столице Степного края.

6. Захват Омска

Та ночь оказалась в Омске весьма беспокойной. В четыре часа утра в здании центрального железнодорожного вокзала собрались на своё последнее, экстренное совещание члены военно-революционного и военно-оперативного штабов. На повестке дня (а точнее утра) стоял только один вопрос: что делать дальше? Оставить город сразу или всё-таки дать последний и решительный бой врагу? Мнения разделились, но после непродолжительных дебатов большевики остановились на первом варианте, полагая, что разумнее будет всё-таки сохранить силы для дальнейшей борьбы и отступить. Но куда? Здесь тоже имелось как бы два варианта. Можно было отойти по железной дороге до станции Татарской, соединиться там с частями восточного фронта и потом через Кулундинские степи двинуться на юг в направлении на Барнаул, или (второй вариант) по северо-западной ветке отступить из Омска к Тюмени и Екатеринбургу. Последний маршрут, кстати, председатель Западно-Сибирского исполкома Владимир Косарев несколькими днями ранее обговаривал по телеграфу с председателем ВЦИК Яковом Свердловым; видимо, поэтому члены военно-оперативного штаба и решили остановить свой выбор именно на нём.

Во время того разговора с Москвой Косареву сообщили, между прочим, ещё и о том, что в районе Центральной Волги также началось вооруженное восстание легионеров и что поэтому армии наркома военмора Троцкого вряд ли смогут в скором времени пробиться в Сибирь. Узнав об этом и понимая, что удержать Омск собственными силами вряд ли удастся, Владимир Косарев отдал распоряжение уже за несколько дней до 7 июня начать планомерную эвакуацию по железной дороге в Тюмень продовольствия, заготовленного в мае по заданию ЦК партии для европейской части России. Ответственным за данные мероприятия были назначены А. Н. Дианов и Г. А. Усиевич. Поставленная перед ними задача усложнялась тем, что имевшихся в распоряжении городского исполкома вагонов вряд ли бы хватило для того,

чтобы отправить на северо-запад все заготовленные запасы зерна, масла и других продуктов питания, а ведь надо было ещё оставить несколько эшелонов для экстренной эвакуации людей, оружия и боеприпасов. Размышляя над данной проблемой, комиссары решили использовать для отправки продовольствия ещё и находившиеся на пристани Омска грузовые пароходы. Таковых нашлось что-то около десяти штук, вот их без промедления и задействовали. В общем, с поставленной задачей Дианов и Усиевич справились достаточно успешно, однако, как показали дальнейшие события, немного перестарались.

Так вот, после того как совещание штабов утром 7 июня приняло решение о бегстве (эвакуации) из города, и было уже отдано распоряжение о подготовке к отправке на Тюмень оставшихся на станции Омск железнодорожных составов, вдруг выяснилось, что движение по северо-западной ветке абсолютно невозможно. Во-первых, стало известно, что ночью кем-то были повреждены железнодорожные пути, то ли взорваны, то ли разобраны (впоследствии выяснилось, что это сделала группа рабочих железнодорожного депо по заданию подпольного эсеровского штаба). Во-вторых, чуть позже со станции Люблино поступили известия о том, что она атакована крупным кавалерийским соединением, сопротивляться которому местные советские власти оказались не в силах. Лихой налёт на станцию и её захват совершили казаки Бориса Анненкова, после выигранного сражения под Марьяновкой направленные сюда, по всей видимости, распоряжением всё того же подпольного городского штаба.

Таким образом, путь по железной дороге на Тюмень для омских большевиков был полностью отрезан, и теперь им предстояло найти какой-то другой вариант для того, чтобы поскорее покинуть город. Добраться до Тюмени можно было и по реке, но большая часть транспортных судов уже ушла, груженная продовольствием. На пристани оставалось лишь три или четыре пассажирских парохода, да ещё парочка маломерных судёнышек, одно из которых таскало через Иртыш паром и было весьма тихоходно, а другое использовалось в качестве прогулочного катера. Вот и всё, больше никаких других плавсредств в Омске на тот момент не оказалось. Все с укором посмотрели на товарищей Дианова и Усиевича, но те в ответ лишь пожали плечами, дескать, а мы откуда знали… Решили так, — погрузить оружие, материальные ценности, а также часть людей на имевшийся в распоряжении водный транспорт, а остальным, желающим эвакуироваться, направляться на север автомобильным или гужевым транспортом.

Куломзино красные на рассвете 7 июня оставили без боя, однако по распоряжению военно-оперативного штаба железнодорожный мост через Иртыш (Куломзино располагалось на левом берегу реки, а Омск — на правом, прямо напротив) красногвардейцы обложили динамитом и подготовили к взрыву. Взорвать один из пролётов моста им приказали в том случае, если чехи сходу попрут в город. По якобы достигнутой тайной договорённости, большевики заверили легионеров в том, что сдадут Омск, также как и Куломзино, без сопротивления, в обмен на то, что чехословаки войдут в город только тогда, когда последний пароход с эвакуируемыми отойдёт от городской пристани. По приказу военно-оперативного штаба отряд интернационалистов под командованием венгра Кангелари отправился на пороховые склады, для того чтобы подготовить и эти объекты к взрыву. Сам военный штаб, ввиду создавшейся угрозы быть отрезанным от путей эвакуации, перебрался в здание исполкома, в бывшую резиденцию Западно-Сибирского генерал-губернатора, ставшую после Февральской революции Домом республики.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.