Бесплатный фрагмент - Дневник 1389. Убежище

Глава 1. Путь домой

С каждым годом зима становилась все холоднее и холоднее. Одному Богу известно, с чем это было связано.

Холодный, зимний, пронизывающий до костей ветер обжигает открытые участки тела не хуже открытого пламени, а мелкие острые снежинки буквально врезаются в кожу. Глядя в окно на силуэты, укутанные с головы до пят, даже будучи в теплом доме, становится зябко. Среди всех этих людей, спешащих кто куда, можно заметить один знакомый силуэт. Человек, пробираясь сквозь пургу, спешит домой, в тепло. Скрип снега под ногами достаточно звонкий, что говорит о низкой температуре воздуха. Определенно ниже –30℃. Силуэт все быстрее перебирает ногами, закрывая нижнюю часть лица вязаной варежкой. Выходящий изо рта пар оседает на ресницах, мгновенно превращаясь в иней. Со временем, когда инея уже будет достаточно много, процесс моргания станет слегка трудоемким, так как налипший на верхних ресницах иней будет прилипать к инею на нижних ресницах. Укутанный человек вряд ли думает об этом, ведь он прожил в этих местах достаточно долго, чтобы уже вовсе не замечать этого.

Подходя все ближе и ближе к многоквартирному пятиэтажному дому, к теплу, мужчина внезапно застывает на месте. Монотонный металлический скрип совсем рядом заставляет его остановиться. Человек поднимает голову и видит дорожный знак, который вот-вот сорвет с конструкции очередным порывом ветра. Постояв еще несколько минут на месте, мужчина продолжает свой путь по узкому заснеженному тротуару. Когда каждый день похож на предыдущий, когда время словно застывает и дни тянутся серыми буднями, домой не особо торопишься. Сквозь пелену снега уже видны окна, в которых горит приятный мягкий свет. Глядя на этот свет, человек все же прибавляет шаг.

Тяжелая железная дверь, установленная на входе в подъезд, словно шлюз, отделяющий суровый внешний мир от тихого мрачного пространства лестничных пролетов пятиэтажки. Человек медленно, уже не торопясь, поднимается по лестнице, попутно обстукивая ботинки от снега. В полумраке между первым и вторым этажами мужчина замечает торчащий из его почтового ящика конверт. Он с интересом осматривает находку и пытается достать конверт из щели, через которую этот конверт, собственно, и был опущен в ящик. Попытка не увенчалась успехом, поэтому мужчина достает из кармана ключ от почтового ящика. Даже через открытую дверцу достать конверт было непросто, так как он представлял собой увесистую пачку бумаг формата А4. В конце концов загадочный конверт был извлечен наружу. Графа с адресом отправителя абсолютно пустая. «Евгений Николаевич Вампилов» — графа с данными адресата оказывается более информативной, но все же недостаточно для того, чтобы почта приняла конверт к пересылке.

Мужчина оглядывается по сторонам, затем вплотную подходит к перилам и смотрит вверх через весь лестничный пролет до пятого этажа. В подъезде стоит абсолютная тишина, на лестнице никого нет, лишь редкие звуки доносятся из квартир. Засунув конверт под мышку и сгорая от нетерпения, мужчина забегает на второй этаж и оказывается прямо перед дверью своей квартиры. Будучи уже внутри, человек щелкает выключателем, достает перочинный нож из верхней тумбочки обувницы и вскрывает им жесткий конверт. Что и следовало ожидать: аккуратно сложенные и исписанные мелким неказистым почерком листы бумаги формата А4. Мужчина берет первый лист и не может поверить своим глазам. Он сумбурно читает написанное на первом листе.

«С чего же все началось, спросите вы? А я вам отвечу. Все началось около двадцати лет назад, в далеком 2002 году. Именно тогда я где-то что-то прочитал о депривации сна, и меня в первый раз посетила идея записи сновидений. Именно тогда я подробно, не упустив ни одной детали, впервые зафиксировал то, что происходило, пока я спал. Прочитав свою первую запись, я нашел это занятие крайне увлекательным. С того дня этот ритуал вошел в привычку, а на моей прикроватной тумбочке поселились блокнот и ручка. Каждое утро, только открыв глаза, я напряженно пытался вспомнить все, что видел там, в грезах. Только на первый взгляд кажется, что это легко. Уверяю вас, порой мы запоминаем лишь крупицу из того, что видели там. Порой вообще ничего не запоминаем. Но я продолжал это делать с маниакальным трепетом. Иногда я что-то вспоминал среди дня, в этом случае меня выручал блокнот, который я всегда носил с собой, а вечером корпел за письменным столом, бережно собирая все в одно целое.

В 2008 году случилось, как мне тогда показалось, непоправимое. Я даже не понял, что произошло, но все записи с 2002 по 2008 год были безвозвратно утеряны. Не буду забегать вперед, позже вы сами все поймете. Шесть лет почти ежедневных записей коту под хвост! Это событие потрясло меня до глубины души. Вместе с записями я словно потерял частичку себя, подробно описанную в многостраничных фолиантах. Только в 2017-м я снова решился продолжить то, что начал в 2002-м. Я положил на прикроватную тумбочку блокнот и продолжаю записывать по сей день.

Я неохотно верю в потустороннюю сущность сновидений и разного рода сонники. Но одно я могу сказать точно. Сны — это нечто большее, чем просто «веселые картинки». Сны — это что-то такое, что современная наука пока не в силах ни объяснить, ни изучить.

Я провел довольно серьезный анализ и выбрал для вас лишь те сны, которые более или менее будут вам понятны. Поверьте, если бы я захотел ознакомить вас со всеми снами, вы бы просто запутались в событиях, да и конверт не влез бы в почтовый ящик. Также для вашего удобства я дал представленным здесь снам названия, вскоре вы поймете, зачем я это сделал. Большинство записей могут показаться откровенным бредом, но я постараюсь передать все до мельчайших подробностей. Я позволю себе некие комментарии и ремарки, дабы объяснить некоторые события в моих сновидениях.

Итак, добро пожаловать в МОЙ мир!

Никита М. Котов»

— Этого не может быть… — шепотом произносит Евгений Вампилов.

Лишь скинув обувь, не раздеваясь, он садится в кресло в гостиной и с неописуемым трепетом продолжает читать «сонный» дневник Никиты Котова.

Глава 2. 2019

304. Маяк. Мерзлота

Я отчетливо помню, как делал последнюю запись, помню, как старательно вывел шариковой ручкой последние три слова: «Проснись и пой». Я помню, как пропал мой дневник, он просто бесследно исчез. Но я до сих пор так и не понял, каким образом это произошло. Однажды утром я просто не обнаружил дневника на своем месте. Я обыскал все вокруг, его нигде не было. Годы записей, бесконечное количество снов — все коту под хвост! В отчаянии я завел новый дневник, но практически сразу бесследно исчез и он. Я не могу записывать сны, я потерял все записи в реальности, но я помню об этом даже здесь, во снах.

***

Маяк — крайне символичное место. Для мореплавателя это ориентир на бескрайних водных просторах. Для художника — красивое сооружение, запечатленное на холсте. Для меня же маяк стал убежищем. Я видел его свет, когда был еще совсем далеко.

Ступая босыми ногами по мерзлой и местами покрытой льдом земле, я шел в направлении еле заметного света. Тьма подступала со всех сторон, но этот свет вдалеке, больше похожий на звезду, манил к себе с необычайной силой. Я остановился, чтобы оглядеться и прислушаться. Вокруг сплошная непроглядная чернота. Как бы я ни напрягал зрение и не старался разглядеть хоть что-то на расстоянии вытянутой руки, ничего у меня не выходило, будто мои глаза были крепко закрыты. Я не видел своих рук и ног, но я их хорошо чувствовал, холод и сырость делали свое дело, беспощадно и изнурительно. Все это вкупе с порывами ледяного ветра просто не позволяло стоять на месте, нужно идти дальше во что бы то ни стало.

Свет не становился ближе, чтоб его! Это все еще чертова звезда где-то в бескрайнем пространстве! Откуда я знаю, что это маяк? Зачем мне туда? А что, если это действительно лишь звезда, до которой невозможно дойти? Сейчас не время задавать вопросы, нужно всего лишь идти. Вот так, Никита, молодец, левой ногой, правой ногой, левой ногой… Просто иди.

И я шел, разговаривал сам с собой, бодрил себя и все же вопреки всему плелся, как слепой котенок. Вдруг я резко остановился, будто кто-то дернул меня за волосы сзади. На уровне флюидов я почувствовал, что где-то совсем рядом кто-то есть. Я никого не видел и не слышал, но рядом определенно кто-то был, кто-то шел рядом, возможно, даже шагал в одном ритме со мной, дабы не выдать своего присутствия. Я стоял и прислушивался, слух был при мне, в отличие от зрения. Абсолютно ничего, кроме непрекращающегося ветра, который, судя по всему, не встречал на своем пути никаких препятствий. Странно, но, несмотря на все происходящее вокруг, я не чувствовал никакой явной угрозы. Обычно во тьме скрывается что-то способное нанести вред. Сейчас не тот случай — в этом я был уверен. Поэтому мне было скорее интересно, нежели страшно.

Внезапные судороги в окоченевших пальцах на ногах почти свалили меня с ног. Я неуклюже пошатнулся, почти упал на колени, но, хватаясь за воздух не менее окоченевшими руками, все же устоял. Я попытался найти взглядом свет, но внезапный приступ лени и спутанность сознания не позволили мне это сделать. Казалось, я даже глазными яблоками пошевелить не могу, не то что головой. Вот они — первые признаки переохлаждения. Нужно отдохнуть, буквально пару минут. Где тут можно присесть? А в целом без разницы, прямо здесь. Две минуты…

— ВСТАТЬ! — слышу я свой (наверное, свой) оглушительный крик и моментально прихожу в себя.

Я подпрыгнул словно ошпаренный, услышав при этом характерный хруст и ощутив дикую боль в суставах и затекших конечностях. Снова сфокусировавшись на источнике света вдали, я пустился бежать. Пусть неуклюже, пусть зигзагами, пусть с трудом сохраняя равновесие, но я бежал. Я все еще ничего не видел вокруг, а лед под ногами сменился то ли неглубоким болотом, толи нестабильным травяным покровом, под которым определенно была вода. Шагать по такому «ковру» было довольно проблематично и трудоемко. Во-первых, приходилось быстрее перебирать ногами, так как стопы быстро увязали в траве. Во-вторых, из-за наличия воды под травой вся поверхность походила на полужидкое желе. Поэтому приходилось прилагать усилия для удержания равновесия, упасть в эту жижу под ногами не было ни малейшего желания.

В нос ударил отчетливый запах сырости вперемешку с кислым привкусом гниющих водорослей, словно я оказался в компостной яме. До этого звонкие и отчетливые звуки шагов сменились неприятным хлюпаньем. Ветер стих, словно его и не было вовсе, отчего стало намного теплее. В воздухе повисло множество мелких капель воды, я их не видел, но чувствовал всей кожей. Видимо, я оказался в густом тумане. Огонек вдали стал расплывчатым, что подтвердило мои догадки о тумане.

Глухой звук чеканящих по деревянному настилу шагов где-то впереди заставил меня ускориться, вследствие чего я окончательно потерял бдительность и, больно запнувшись обо что-то твердое, с грохотом расстелился на вышеупомянутом деревянном настиле. Теперь не было никаких сомнений: кто-то либо преследует меня, либо сопровождает. Вставать я не спешил, ведь дощатый настил, на котором я лежал вниз лицом, был более или менее теплым, хоть и слегка влажным из-за тумана.

Кто-то подошел ко мне впритык. Я поднял взгляд и увидел прямо перед носом тяжелые, неумело зашнурованные ботинки.

Две марки.

308. Бред. Блиндаж

Кто-то молится рядом, кто-то курит. Я чувствую этот крепкий запах табачного дыма, окутавшего маленькое слабоосвещенное пространство. Это блиндаж. На мне грубая солдатская форма, а там, снаружи, рвутся тяжелые снаряды, осыпая нас землей с бревенчатого потолка. Каждый новый снаряд заставляет меня вжиматься в землю. Здесь довольно тесно, хоть нас и немного, пять или шесть человек. Я попытался в полумраке оглядеть всех — ни единого знакомого лица. Снова взрыв, снова мы жмемся к земле. Это не потому, что мы трусы, вовсе нет, каждый из нас готов пасть в бою, если надо, но мы рефлекторно жмемся к земле.

Только в кино нам показывают бесстрашных крепких парней с оружием наперевес, без всяких сомнений идущих под пули. Их выдают глаза, в них напрочь отсутствует страх, ведь его нельзя сымитировать. Каким бы ты ни был смелым, ты будешь пытаться вжаться в камни, когда услышишь рикошет пули рядом. Каким бы смелым ты ни был, в реальном бою ты не будешь вести прицельный огонь, ты будешь просто стрелять в сторону врага. Инстинкт самосохранения сильнее всего остального. А я помню эти реальные бои в городской застройке, я помню бои в горах. Я помню, как притупляется голод в угоду элементарному выживанию. Даже сейчас я не помню, когда последний раз ел. Странно, мне дико захотелось крепко обнять родных.

Снова взрыв, снова на нас сыпется земля с потолка. Здесь и так дышать нечем, а кто-то из нас продолжает курить, я вижу этот огонек на конце сигареты, он курит одну за другой. Почему мы не выходим? Глупый вопрос. Выйти туда — это значит выйти на верную смерть. Поэтому мы будем сидеть здесь столько, сколько потребуется, а если точнее — пока не прекратится огонь снаружи. А сколько мы здесь уже сидим? Одному Богу известно. «Да придет Царствие Твое», — долетают до моих ушей отдельные слова молитвы.

Бесконечной вереницей шли дни, а мы продолжали сидеть в тесном блиндаже. Надо отдать ему должное, он до сих пор исправно выполнял свою функцию. Несмотря на количество взрывов снаружи, он до сих пор оберегал нас. Бревна над нашими головами были целы и невредимы, даже дверь выглядела вполне сносно. Но огонь не утихал ни на минуту, снаряды продолжали рваться. За эти дни я успел заметить, что мои соседи по несчастью стареют на глазах. Если еще несколько дней назад я слышал чуть ли не мальчишеские голоса, то сейчас слышу старческое брюзжание. Сейчас я слышу, как надрывно закашливается курящий, чего раньше за ним я не замечал. Но несмотря на это, он продолжал курить одну за одной. А другой так и не переставал молиться. Меня осенило, что, скорее всего, я тоже старею.

Неужели так все и закончится? Неужели мы навсегда останемся здесь, в блиндаже? Нет, ребята! Если хотите, можете оставаться здесь, а я, пожалуй, пошел на выход. Уж лучше я сдохну там, снаружи, под голубым небом, чем здесь, под землей, в темном блиндаже.

Как только я начал двигаться к выходу, все оставшиеся начали что-то громко обсуждать. Они кричали на меня, пытались схватить меня и остановить, но я был непреклонен. Я выйду наружу, чего бы мне это ни стоило.

Я все-таки добрался до двери и распахнул ее. Внутреннее пространство блиндажа тут же залило ярким дневным светом, отчего я закрыл глаза и еще несколько секунд не мог их открыть. Я пошел дальше на ощупь, стоять на месте было нельзя, мои соседи могли затянуть меня назад. Они захлопнули дверь, как только я переступил порог блиндажа. Продолжая двигаться на ощупь, я принялся вылезать из окопа. Где-то совсем рядом снова разорвался снаряд, а меня лишь осыпало землей. Взрыв прогремел в нескольких метрах от меня, а на мне ни царапины. Довольно странно.

Я открыл глаза и увидел выжженную землю вокруг. От горизонта до горизонта простиралась чернота, догорающие деревья и огромные воронки от снарядов. Затем передо мной предстала довольно смешная картина. Прямо над блиндажом в какой-то нелепой форме не по размеру прыгал долговязый старик. Он и сам был нелепым, как и его форма. Старик бегал из стороны в сторону, скакал то на одной ноге, то на другой. Иногда он останавливался на месте и высоко подпрыгивал на двух ногах, пытаясь приземлиться как можно громче. Из-под его сапог летела земля. Оказывается, это были не взрывы, это был какой-то умалишенный старик, прыгавший снаружи. Увидев меня, старик испугался и вприпрыжку убежал в ближайший овраг. Это и было то, от чего мы так долго прятались в блиндаже? Я в очередной раз убедился в том, что у страха глаза велики…

Две марки.

310. Маяк. Лодочная станция

Рано или поздно, как ни крути, все приходит в упадок. Запустение и разруха не щадят никого и ничего не оставляют после себя, кроме опустошения. Это место уже довольно давно пропахло сыростью. Старая лодочная станция с множеством маленьких полусгнивших сараев, в которых когда-то хранились рыболовные снасти и разный лодочный инвентарь. Очевидно, когда-то здесь кипела жизнь, но сейчас нет абсолютно никого, кроме меня. Я сижу на дощатом настиле, коего здесь, наверное, несколько десятков километров, и смотрю вперед. А вижу я совсем недалеко, около пяти метров, дальше — кромешная тьма. Этот кислый и затхлый запах сводит с ума. Я слышу редкие тихие всплески воды прямо под плавучим трапом, на котором продолжаю сидеть я. Там, внизу, действительно вода, она почти неподвижная и практически черная, словно болотная. Саднит правая нога, будто несколько минут назад я ударил ее обо что-то твердое.

Едва слышный писк где-то слева вынуждает меня повернуть голову в его сторону. Манящий свет, очень яркий и все еще очень далекий. Я не могу, да и не хочу противиться ему. Поэтому я покорно встаю на ноги и шлепаю по настилу. Да-да, именно шлепаю босыми ногами по сырым доскам. Вся эта мрачная лодочная станция, если эти полуразвалившиеся, стоящие вплотную друг к другу хибары можно так называть, больше походит на лабиринт. Бесконечные повороты то налево, то направо. Порой я упирался в тупик и был вынужден шлепать назад. Местами проходы между строениями были настолько узкими, что приходилось аккуратно протискиваться боком, дабы не зацепиться за торчащие отовсюду покрытые ржавчиной сырые гвозди. В надежде не сбиться с пути, я пытался запоминать детали вокруг. Но, как показала практика, там это гиблое дело, там нет практически ничего статичного, там все стремительно меняется прямо на ходу. Свет никуда не пропадал, он продолжал светить, словно деревянные строения и вовсе не были для него препятствием. Видимость оставалась прежней, я находился в своеобразном пятне тусклого освещения диаметром около пяти метров, хотя источников света рядом с собой не наблюдал. Порой мне казалось, что я брожу по этому лабиринту уже целую вечность, я окончательно запутался, а огонек не стал ближе.

В скором времени пейзаж все-таки немного изменился, на удивление, я стал видеть дальше своего носа. Время от времени между сараями стали появляться промежутки, сквозь которые за мной наблюдали целые стаи птиц. Я их не видел, но слышал их гогочущий рев, напоминающий демонический смех. Это бакланы, боюсь даже представить себе, сколько их там, сотни, тысячи, целые стаи. Пернатые определенно чувствовали присутствие чужака, их рев стремительно и волнообразно усиливался. Я ускорил шаг и, прошлепав всего несколько метров, оцепенел. Целые острова с безжизненно торчащими деревьями, облепленными копошащимися птицами, больше напоминали не клочки земли, а живые организмы, поражающие своими размерами.

Вдруг рев резко стих, словно кто-то выключил звук. Наступила звенящая тишина, а я стоял на плавучем трапе и не мог пошевелиться. «Затишье перед бурей», — почему-то проскользнуло у меня в голове. И неспроста… Стоило мне сделать лишь один шаг, как все эти стаи птиц подняли гомон намного сильнее прежнего и разом взмыли в воздух. Я моментально оказался в кругу несчетного количества агрессивно настроенных пернатых, и круг этот стремительно сжимался. Медлить нельзя! Один из многочисленных ветхих сараев рядом со мной не внушал доверия, но положение мое было плачевным, поэтому выбирать не пришлось.

Оказавшись внутри, я с ужасом обнаружил, что стены и крыша больше похожи на битую временем сельскую изгородь, а половицы подо мной вовсе дышат на ладан и предательски трещат. Учитывая, что там, внизу, темная болотная бездна, я изо всех сил вцепился обеими руками в перегородки на стенах по бокам, благо площадь этого крохотного строения позволяла это сделать. Пространство вокруг завибрировало, поднялся невыносимый гул, больно бьющий по барабанным перепонкам. Полчища птиц атаковали мое скромное убежище, от бесконечных хлестких ударов крыльями и без того ветхий сарай стал трещать по швам. Отовсюду летели щепки и крупные капли воды, словно снаружи разыгралась настоящая буря. И она действительно разыгралась не на шутку, я понял это, когда ветер с грохотом вырвал дверь, если эту калитку можно было так назвать. Я видел яркие вспышки молний и слышал раскаты грома. Ветер сдувал постройки словно карточные домики, под натиском стихии в воздух вздымались деревянные трапы, по которым я ходил еще недавно.

Вскоре надо мной раздался очередной оглушительный треск, и крыша моего сарая упорхнула в неизвестном направлении. Потеряв часть конструкции, сарай стал быстро заваливаться набок, поэтому мне все же пришлось его покинуть. Выскочив наружу, вместо дощатого трапа я обнаружил практически хаотично плавающие доски. К моему удивлению, несмотря на хаос вокруг, поверхность воды оставалась довольно спокойной. Разумеется, я не смог удержать равновесие на развалинах и стал стремительно погружаться в темную мутную воду, которая к тому же оказалась еще и утробно теплой. Омерзительно! Я барахтался, хватаясь за плавающие рядом обломки, кричал, но не слышал себя, рев бури глушил все вокруг.

Совершенно случайно в поле моего зрения попал тот самый свет, на долю секунды мне показалось, что он стал ближе, совсем чуть-чуть, но все же ближе. Затем я услышал чьи-то быстрые шаги, не просто шаги, а бег. Стук твердых подошв о дощатый настил стремительно приближался, а я терял последние силы и уже буквально глотал эту мерзкую теплую воду. Я не видел никого рядом, поле моего зрения все еще было ограничено непроглядной тьмой. Обломки, которые ранее плавали вокруг, пошли ко дну, и я, окончательно выбившись из сил, просто лег на воду и стал погружаться вслед за обломками. Вдруг что-то больно ударило в плечо, я начал снова барахтаться и нащупал завязанный узлом конец толстого корабельного каната. Как только я его схватил, канат натянулся и рывками потащил меня на поверхность. Довольно быстро я снова оказался на более или менее уцелевшем деревянном настиле. Буря утихла. Лежа на боку, я видел огонек вдали и тяжелые, неумело зашнурованные ботинки.

Две марки.

319. Ностальгия. Будь как все

— Ты не сможешь.

Откуда этот голос? Я не вижу никого рядом с собой, но голос кажется мне знакомым, даже родным. Я много раз это слышал, когда планировал что-то. Да, у меня не всегда все получается, но ты не вправе так говорить. В моих руках и вокруг меня детали какого-то сложного механизма либо конструктора. Я пока не могу понять. Рядом лежит инструкция по сборке, но разобрать в ней что-то нет никакой возможности. Ведь здесь, во снах, никогда не бывает ничего стабильного, буквы мгновенно сменяют друг друга, стоит только отвлечься от текста, поэтому читать что-либо крайне трудно, писать вообще невозможно. К черту инструкцию, все равно толку от нее нет. В попытке приладить одну деталь к другой я еще больше запутался. Почему любые инженерные системы во снах нестабильны, а некоторые и вовсе нежизнеспособны? Я уже давно понял, что, например, пользоваться лифтом здесь крайне опасно, эта движущаяся кабинка обязательно подведет. Водопроводные системы всегда изношены и нещадно текут. Электрические сети и освещение тоже живут своей потусторонней жизнью. Починить что-либо нельзя! В общем-то, это довольно легко объяснить. Любые инженерные системы требуют стабильности, которая напрочь отсутствует здесь. Поэтому я и не могу ничего собрать из того, что валяется передо мной. Детали никак не стыкуются.

Не смогу, говоришь? Сколько раз я слышал эту фразу! За что бы я ни брался, ты обязательно тут как тут. Ты обязательно скажешь это. Но я уже привык, поэтому мне плевать на твои слова. Слышишь меня? Конечно слышишь, ты ведь здесь, рядом.

— Будь как все. Не выделяйся!

Как все, говоришь? Это как? Поподробней, пожалуйста. Как все — это прожить пустую жизнь без амбиций и, вместо того чтобы хоть как-то развиваться, изо дня в день топтаться на месте? Или, может, это страшиться любого риска, дрожать от одной только мысли потерпеть неудачу в чем-либо? Наверное, это бояться самовыражаться так, как тебе хочется, и постоянно с опаской думать: «А что обо мне скажут люди?» Это ты имеешь в виду? Нет уж, хочешь жить так — живи. Я отговаривать не буду. Но меня в это болото тянуть не позволю.

Я продолжаю усердно собирать конструктор. Когда я попытался поставить получившуюся конструкцию на пол, она мгновенно рассыпалась на составляющие, еще более мелкие, чем были раньше. Твою мать! Придется начать сначала. Я психую, но снова продолжаю делать то, что должен. Нет, тебе меня не потопить.

— Ты ведь уже пытался. Ничего не получилось.

Замолчи! Я помню! Я прекрасно помню, что я пытался, и не единожды. Да, я каждый раз терпел неудачи.

— Так, может, стоит задуматься?

Возможно, ты и прав, может, пора прекратить это, к чертям собачьим. Наверное, я действительно неудачник. Ты это хочешь услышать? Да только не услышишь ты этого никогда! Я буду пытаться снова и снова, пока не получится. Детали вываливаются из рук. Чем больше я прилагаю усилий, тем хуже у меня получается. Конструкция стала максимально неказистой и нестабильной. Она снова рассыпается у меня на глазах. В отчаянии я бью кулаками о пол. Я слышу, как он смеется. Его забавляют мои поражения. Его дико веселит, когда у меня ничего не выходит. Мои глаза мгновенно налились кровью. Он не унимается, он продолжает заливаться смехом. Погодите. Так ведь он этого и добивается. Кстати, а кто он?

Я отрываю взгляд от конструктора и поднимаю глаза вверх. Он подозрительно сильно похож на меня. Нет, не похож, он и есть я. Он — это та темная часть меня, которая постоянно ставит мне палки в колеса. На каждое мое «Давай попробуем» этот вечно не уверенный ни в чем я ответит «Нет». Он как заноза, каждый день со мной, постоянно. Он ни на секунду не покидает меня и постоянно брюзжит, словно старый дед. Все ему не то, и все ему не так. Не было ни дня, чтобы он не посеял во мне какие-либо сомнения, ведь это его роль, которую он блестяще отыгрывает каждый божий день. С его лица никогда не сходит недовольная гримаса, нижняя челюсть всегда выдвинута вперед, уголки губ постоянно опущены, брови опущены и сведены вместе, а глаза прищурены. Как бы я ни хотел, я не могу от тебя избавиться, ведь ты часть меня, ты мое альтер эго. Я без тебя не выживу, равно как и ты без меня. Я знаю, что ты со мной навсегда, я знаю, что мне никак не избавиться от тебя. Но я каждый день буду биться с тобой, и слабины от меня не жди. Я вижу тебя насквозь, парень. Не забывай о том, что здесь ты второстепенен.

— Зря смеешься. Сегодня не твой день, — тихо говорю я, взяв в руки последнюю деталь.

Я приладил последний фрагмент к довольно устойчивой и надежной конструкции. Я видел, как поменялось выражение его лица, ведь каждая моя победа для него сродни соли на свежую рану. Я старался не упустить ни единой его эмоции. Теперь МОЯ очередь ликовать! Я громко засмеялся, а он по-детски насупился, замолчал и вовсе отвернулся. Здесь МОЙ мир! И все здесь будет так, как хочу Я!

Две марки.

320. Маяк. Год в каноэ

Я слышу волны. Скорее даже не волны, а тихий шелест воды. Где-то совсем рядом я слышу деревянный стук, словно лодка бьется о причал.

Осень выдалась промозглой и зябкой, постоянно лил дождь и стоял густой туман, который рассеивался лишь в редкие солнечные дни. Сегодняшний день не исключение, в воздухе висела взвесь из моросящего дождя и непроглядного тумана. Темно-серые свинцовые тучи от горизонта до горизонта уже который день стояли на месте и надежно закрывали постепенно остывающую почву от лучей солнца, все еще приносящего тепло. Деревянная лодка продолжала бить бортом о дощатый причал, который представлял собой довольно странное сооружение. Словно кто-то специально посадил на мель крохотный плот, который теперь выполняет роль причала.

— Зачем нужен такой причал посреди океана? — оглядевшись по сторонам, спросил я вслух.

А вокруг действительно не было даже намека на земную твердь. Лишь клочок мели, поросший мелкими водорослями, напоминал о существовании почвы. В нескольких метрах от «причала», тоже на мели, стояло долбленое каноэ с однолопастным веслом внутри. В отличие от плота каноэ выглядело довольно добротно. Некоторое время постояв и посмотрев по сторонам, я сошел с плота в воду, которой оказалось лишь по щиколотку, и начал осторожно продвигаться в сторону плавсредства. Густая мелкая поросль на поверхности воды мешала правильно определять глубину, которая хоть и не увеличивалась, но все же заставляла оценивать каждый шаг. Дно, кстати, было песчаным, поэтому идти было довольно приятно.

Когда я достиг каноэ, я понял, что сесть в него прямо сейчас не получится: показавшаяся поначалу крохотной по площади мель оказалась не такой уж и маленькой. Поэтому, упершись ногами в песчаное дно, а руками в корму, я принялся толкать каноэ. Благодаря особой узкой конструкции плавсредства мне не пришлось прикладывать больших усилий, каноэ, рассекая воду, легко скользило по песку. Тяжело оценить, как долго я толкал лодку, пока не почувствовал резкое увеличение глубины. Как только мое судно стало практически невесомым, а вода резко поднялась до колен, я ловко запрыгнул внутрь каноэ и уселся на дощатое дно. Вода вокруг меня сразу поменяла цвет с зеленого на темно-синий, что указывало на колоссальную глубину, растительность на поверхности вовсе исчезла и осталась где-то позади.

Взяв в руки весло, я замешкался и посмотрел назад в надежде увидеть «причал», но его уже не было. Вокруг бесконечный океан, а я в каноэ, и все, что у меня есть, это весло. Куда плыть? Стоило ли вообще покидать «причал»? Вопросы отпали сами собой, когда сквозь туман я увидел далекий огонек, похожий на звезду. Ведь мне было даже неизвестно, что это за свет, что ждет меня там, далеко ли до него. Но тем не менее, орудуя веслом, я выровнял каноэ и поплыл прямо на огонек.

Шли дни, недели, а свет не становился ближе. Я не останавливался и продолжал болтаться в каноэ посреди океана. Вообще, если честно, океан был довольно странным: штормов нет, вода спокойная, лишь изредка тронутая мелкой рябью и чаще всего похожая на зеркальную гладь. Наверное, я уже мастерски орудую веслом и с легкостью мог бы выиграть соревнования по гребле.

Вскоре вода начала покрываться тонкой коркой льда, которую я без особых усилий пробивал веслом и вел свое судно дальше. Еще через пару недель начались обильные снегопады. Только представьте: вы посреди океана, а вокруг все белым-бело, только крупные хлопья снега медленно падают сверху. Порой я ложился на дно своего судна и просто наблюдал. Зрелище, скажу я вам, невероятное по своей красоте. Благо у меня был ориентир, который ничто не могло затмить. Поэтому я всегда знал свой курс. Я стал чувствовать холод, приходилось активнее работать веслом, чтоб согреться.

Когда каноэ уже не могло двигаться дальше, мне пришлось вытащить его на лед, сковавший все вокруг, и продолжить путь пешком, толкая судно перед собой. Холод не отступал, а я ускорялся и переходил на бег. Каноэ буквально летело передо мной, поднимая в воздух клубы взвихряющегося снега. Если честно, я даже находил это занятие забавным — до поры до времени… Так как снег шел практически не переставая, очень скоро сугробы достигли внушительных размеров. И вот я уже толкаю свое судно находясь по пояс в снегу. Каждое движение давалось с трудом, холод медленно, но верно одерживал верх надо мной. В конце концов я выбился из сил, последний раз толкнул каноэ, сел в снег и обмяк. Мое тело пробивала дикая дрожь, невыносимо хотелось спать, и я, свернувшись в позе эмбриона, почти уснул.

Если бы не журчание талой воды в промоинах, все бы так и закончилось: замерзший в снегу человек, а в пяти метрах припорошенное судно. Именно так, но весна наступила раньше обычного. Глухой треск тающего льда и звук течения воды довольно быстро привели меня в себя. Я подскочил на ноги и бросился к спасительному каноэ. Я прекрасно понимал, что довольно скоро здесь снова будет океан, но я немного ошибся. Как только я запрыгнул в свое судно, спокойный ранее океан оказался бурной рекой с гигантскими водоворотами, порогами и бешеным течением. Местами вода словно кипела, все вокруг стало настолько непредсказуемым и опасным, что мне пришлось лечь на дно и держаться изо всех сил. Пространство вокруг заполнилось оглушительным ревом талой воды. Каноэ кидало из стороны в сторону, при кренах внутрь попадала забортная вода, которую я вычерпывал как мог, дабы не пойти ко дну. Казалось, течение несло судно на неимоверной скорости. Удивительно, что каноэ до сих пор оставалось целым, более того, на фоне всего происходящего оно достаточно хорошо держало форму и даже не думало разваливаться. Вскоре течение существенно ослабло, я нащупал весло, приподнялся и выглянул за борт. Лучи солнца отражались от волн и слепили, приходилось щуриться, блики по-летнему переливались на бортах каноэ. Заметив огонек, я поправил курс и, как и прежде, стал налегать на весло, течение вовсе пропало, а вода снова стала спокойной.

С каждым днем солнце припекало все сильней и в конце концов стало невыносимо палящим. Довольно быстро я получил серьезные солнечные ожоги, ведь укрываться мне было нечем. Открытые участки моего тела жгло, словно тлеющими углями. Но я продолжал грести, я видел огонек и плыл, а он так и не приближался. На фоне перегрева очень скоро я начал бредить, мне мерещились люди на воде, которые просили меня вернуться к причалу, некоторые из них даже не просили, а приказывали. А я при всем желании не смог бы этого сделать.

— Где сейчас этот причал? — кричал я в пустоту.

Я злился на эти видения, на себя, на это испепеляющее солнце. Однажды я отмахивался от людей на воде и в порыве гнева выбросил весло за борт.

— Забери это, сука! — снова кричал я. — Забирай!

Разум мой рассыпался на глазах. Испытывая невыносимую боль от ожогов, я лег на дно лодки и слушал шелест воды. Затем я просто расплакался, как ребенок. Было ли мне тогда стыдно за себя? Наверное, в тот момент я даже не думал об этом. Сколько дней или недель дрейфовало мое каноэ вместе с тем, что от меня осталось, тяжело сказать. Я лишь услышал одиночный глухой стук моего судна о камни и почувствовал, как оно остановилось. Я попытался поднять голову, но сил хватило лишь беззвучно пошевелить потрескавшимися, иссохшими губами. В горле настолько пересохло, что я не мог издать ни единого звука, даже шепота не получалось. Услышав треск костра, я невольно скривил рот в попытке улыбнуться, ведь это означало, что рядом кто-то есть. И рядом кто-то был! Приближающиеся тяжелые шаги не заставили себя долго ждать. Затем я увидел кисти рук, запястья которых были увешаны странными деревянными браслетами. Эти руки схватили каноэ за нос и потянули на берег.

Две марки.

365. Ностальгия. Новый год

Лучи яркого зимнего солнца проникали в комнату даже сквозь плотные занавески. Канун Нового года всегда казался мне каким-то магическим периодом. Да и не только мне, вся ребятня с трепетом ждала этого праздника. Дома стояла уже украшенная блестящей мишурой елка, а развешанные повсюду гирлянды переливались огоньками разного цвета. Каникулы еще не начались, но сегодня последний учебный день, и это не может не радовать. Впереди две недели праздника и беззаботного времяпрепровождения. Я тогда учился во вторую смену (с обеда до вечера) поэтому мог позволить себе поспать подольше. Но сегодня я встал довольно рано. Зачем? Сейчас уже и не вспомнишь. Родители на работе, брат в школе, он учился в первую смену (с утра до обеда), поэтому сегодня утром я был предоставлен сам себе. Может, меня разбудило это яркое солнце, пробивающееся даже сквозь закрытые веки. А может, мне просто не спалось. Я всегда находил себе занятие, мне практически никогда не было скучно. И сегодняшний день не стал исключением.

В то время я активно занимался резьбой по дереву, а это ведь, как и любое творчество, занимает практически все свободное время. Я разложил на столе резаки разных причудливых форм, достал недоделанные березовые фигурки и с головой погрузился в творческий процесс. Больше всего меня привлекало оформлять геометрической резьбой разделочные доски и другую кухонную утварь, почему-то именно это направление резьбы увлекало меня особенно сильно. Но я работал не только в этом направлении, в моей коллекции были также и разного рода фигурки людей и животных. Конечно, я занимался этим на любительском уровне, поэтому мои изделия были довольно самобытными и порой топорными. Посещая редкие выставки в местной школе искусств, я всегда восхищался изделиями людей, которые режут профессионально, это были действительно шедевры. Когда я опомнился, то понял, что уже опаздываю в школу. Оставив все на столе, я быстро собрался, накинул одежду, подхватил рюкзак и выскочил во двор.

Вечером я шел из школы домой, под ногами хрустел снег, и я искренне радовался. Чему? Да всему! Уходящему году, наступающему празднику, скорому застолью с полным домом гостей, подаркам, да любой мелочи. Дети умеют радоваться искренне и по любому поводу, радоваться всей душой. Чего не скажешь о взрослых, которым для радости нужно соблюсти множество условий. Дети умеют жить полной жизнью, открыто, без фальши. И мы жили… На улице уже было темно, зима ведь. В свете фонарей очень хорошо виден падающий снег, которым завалило все вокруг. Через пару дней отгремят салюты, мы с братом наедимся всяких вкусностей и напьемся газировки, а утром вскроем подарки, и продолжим жить дальше. Тогда я вряд ли так думал, тогда я вообще вряд ли думал о будущем. Было лишь настоящее, самое что ни на есть настоящее! Был лишь сегодняшний день, который необходимо было заполнить яркими моментами. Нет-нет, даже не так! Который сам заполнялся этими самыми яркими моментами. Я стоял перед своим подъездом и смотрел в окно первого этажа, в окно нашей квартиры, там на занавесках разноцветными огоньками переливались блики от гирлянд. Там за окном мама готовила самый вкусный ужин, я видел ее тень, снующую по кухне. Там за окном отец что-то правил по дому, ведь в новый год нельзя входить с недоделками. Там за окном двое мальчишек сидели перед «пузатым» телевизором, играли в старую ТВ приставку и никак не могли навести порядок в своей комнате. А я стоял здесь, на снегу, на трескучем морозе, и смотрел в родные окна, и пытался уловить запах того самого ужина…

Чертова ностальгия!

Две марки.

426. Маяк. Костры

Я помню, какой интерес к огню меня одолевал в детстве. Ни дня не проходило, чтобы я не поджег чего-нибудь. Я помню, как старательно собирал спичечные домики, сначала маленькие, потом побольше, а затем и вовсе дворцы. И все эти изделия постигала одна и та же участь — сжигание! Странная забава — добровольно уничтожать то, что долго и кропотливо создаешь. Родители говорили мне то же самое. Да, так и говорили: «Никита, ты совсем не ценишь свой труд». А мне нравилось наблюдать, как полыхают спичечные домики. Они всегда горели очень быстро, я бы даже сказал, молниеносно. От запаливания спичек до затухания углей проходила всего пара минут. Конечно, это зависело от размера поделки, но огонь всегда был стремителен. И мне хватало этих минут, и я был рад.

Но однажды что-то пошло не по сценарию. Я, как обычно, вынес во двор очередной плод своего многодневного труда и поставил его на землю. Будучи в предвкушении зрелища, я достал из кармана брюк коробок спичек. Перед тем как достать спичку, нужно обязательно потрясти коробок, чтобы услышать этот заветный звук. Именно это я и сделал, после чего открыл коробок, достал спичку и, присев рядом со спичечным домиком, чиркнул. Вот оно — хаотично пляшущие языки пламени, превращающего все на своем пути в черный безжизненный уголь. Завороженно наблюдая за происходящим, я совершенно потерял бдительность и не заметил, как огонь коснулся рукава моей рубашки. Ворсистый материал вспыхнул мгновенно, я даже не успел ничего понять, а лишь почувствовал жгучую боль и едкий запах горелой ткани и волос. Несмотря на юный возраст, я уже знал, что нужно делать в подобной ситуации, поэтому, не теряя ни секунды, упал на траву и стал кататься по ней. Обошлось без серьезных ожогов, но к врачам все же обратиться пришлось. И что, вы думаете, я забросил это занятие? Разумеется, нет!

Вот и сейчас я отчетливо чую этот едкий запах дыма. Сквозь щели между деревянными жердями, коих довольно много в стенах этого небольшого шалаша, проникает слепящий солнечный свет. В плотном дыму, заполнившем все пространство вокруг, медленно ползущие ярко-желтые лучи словно обретают конкретную форму. Настил из циновки, на котором расположился я, довольно жесткий, отчего тело местами немеет и приходится часто менять позу. И все-таки мне не дает покоя, откуда столько дыма. Неужели горит шалаш? Непохоже. Огня я не наблюдаю, но просачивающиеся сквозь щели лучи все же обжигают меня, словно накануне я получил ожоги, но не от пламени, а скорее от солнца.

Я сел и огляделся по сторонам. Ничего особенного, классический конусообразный шалаш. Затем я попытался встать на ноги и тут же задел что-то головой, ведь шалаш был невысоким. Немного пригнувшись, я направился к выходу, который представлял собой широкую щель между жердями, затянутую плотным материалом, возможно брезентом. Подойдя и откинув полотно, я тут же закрыл глаза и пошатнулся. Сквозь плотный слой дыма светило невероятно яркое солнце, казалось, будто само солнце было в непосредственной близости. Постепенно глаза привыкли к яркому свету, и я все-таки смог покинуть пределы моего убежища. Апокалиптический пейзаж, открывшийся мне, одновременно пугал своей необъяснимостью и очаровывал масштабом. Там, в низине, полыхали тысячи первобытных ритуальных костров, жар от которых я чувствовал даже здесь, на холме. Миллионы искр поднимались в небо, которого вовсе не было видно из-за пелены дыма, окутавшего все вокруг. Спустя некоторое время я мог безболезненно смотреть на солнце, ведь оно представляло собой бледно-желтый диск с четкими краями, висящий в мареве где-то у горизонта. Размеры костров, как и полагается ритуальным, поражали воображение, а воздух в низине буквально плавился.

Несмотря на обилие смога, огня и света, мое внимание снова привлек далекий отблеск, маячивший где-то в низине. Снова в путь. Деваться мне было некуда, ведь оставаться здесь, на холме, было совершенно бессмысленно. И я пошел вниз. С каждым шагом воздух становился все горячее, жар вкупе с маревом превращал воздух в тягучий кисель, затрудняющий движение. Если на холме под ногами еще была зеленая растительность, то здесь, в низине, мне приходилось ступать по обжигающей выжженной земле. Если с холма ритуальные костры казались огромными, то здесь я понял, что они на самом деле не просто огромные, а гигантские. Языки пламени вырывались на десятки, возможно, даже сотни метров вверх. Меня непрерывно глушили гул огня и треск поленьев, представлявших собой деревья целиком.

Пробираясь между костров такого масштаба, нужно быть крайне внимательным, сверху постоянно падали довольно крупные горящие остатки деревьев. Угодить под них мне совсем не хотелось, поэтому я старался держаться как можно дальше от кострищ. Да и в целом подходить к ним близко было бы сродни самоубийству. Я продолжал идти по узким так называемым коридорам, держась на безопасном расстоянии от огня. Открытые участки моего тела не прекращали саднить от жара, но я видел тот самый огонек и продолжал ступать по выжженной земле. Он все еще очень далек от меня, да и, по большому счету, я понятия не имею насколько. Я снова и снова задавался вопросом, нужен ли мне этот свет и что он вообще значит. Тут же гнал эти мысли прочь, эмоционально жестикулировал руками и продолжал шагать.

Проходя мимо очередного кострища, я обратил внимание на строение неподалеку, безумно похожее на один из сожженных мною в детстве спичечных домиков. Точно! Это был тот самый дворец, который слегка поджарил меня самого тогда. Разумеется, он был гораздо больше спичечного и сложен не из спичек, а из добротных длинных жердей. Строение было не по пути, но любопытство взяло верх, и я побрел прямиком к нему. Чем ближе я подходил, тем сильнее меня терзало гнусное чувство ностальгии. Почему гнусное? Да, с ностальгией у меня особые отношения. Терпеть не могу эти бесполезные страдания по прошлому, добра от них не жди. Но меня это не остановило, я, словно очарованный «спичечным домиком», продолжал идти к нему. Оказавшись перед входом, я без каких-либо раздумий открыл сколоченную из жердей дверь и вошел внутрь. Как только закрылась дверь, снаружи раздался оглушительный грохот, я инстинктивно отпрыгнул дальше, внутрь дома. С ближайшего кострища слетело несколько горящих бревен, которые завалили выход, и теперь огонь довольно быстро, словно хищник, буквально бежал на меня.

Быстро придя в себя, я понял, насколько глупо поступил! Ведь можно было догадаться, что этот чертов «спичечный домик» возник здесь неспроста и он постарается закончить то, что начал тогда, очень давно, во дворе. Я пустился бежать вглубь строения, пламя распространялось с колоссальной скоростью. Оно словно играло со своей добычей, то наступало на пятки, то отставало, давая мне фору. Я прекрасно помнил конструкцию дома, второго выхода здесь увы не было, но надежда не покидала меня, поэтому я бежал еще быстрее. Вскоре я уперся в тупик, чего и следовало ожидать. Как только я остановился, языки пламени тут же обвили меня, причиняя сумасшедшую боль. Я ничего не видел вокруг, кричал и извивался, метался из стороны в сторону, от стены к стене. Затем произошло что-то невероятное: я услышал быстрые тяжелые шаги, кто-то сильно толкнул меня, и, пробив собой одну из прогоревших стен, я оказался на земле снаружи, но гореть от этого не перестал. Я продолжал истошно кричать от боли, пока кто-то не накинул на меня кусок тяжелой и грубой ткани.

Внезапно наступила звенящая тишина… И тьма…

Две марки.

458. Маяк. Больничная палата

Крайне неприятное состояние даже здесь, во сне, полная дезориентация в пространстве. Ноги совершенно не «дружат» с мозжечком, поэтому каждый шаг дается далеко не просто, приходится прикладывать титанические усилия. Бежать я, разумеется, не могу, да и пока незачем. Совершенно пустые длинные больничные коридоры не предвещают ничего хорошего и вызывают тревогу. Почему здесь так воняет? В воздухе висит непередаваемый «аромат» медикаментов вперемешку с потом и запахом несвежего мяса. Сиявший когда-то белизной пол потрескался и теперь местами заляпан багровыми пятнами с желтыми вкраплениями. Тут и там валяются осколки кафельной плитки, на которые я невольно наступаю. Ни единой живой души вокруг, только монотонно капающий где-то водопроводный кран выдает хоть какое-то движение. Вдобавок ко всему обстановку нагнетает довольно тусклое освещение, местами барахлящее.

Я продолжаю ковылять по длинному коридору, с трудом передвигая ноги. По бокам от себя я вижу бесконечное количество кабинетов: операционные, перевязочные, процедурные. Все это в безнадежном и, судя по всему, уже длительном запустении. В конце коридора я вижу открытую двустворчатую дверь, а за ней лестницу, ведущую наверх. Как бы я ни пытался ускориться, ничего не выходило, «бетонные» ноги словно прибавили в весе, по центнеру каждая. Ведь я прекрасно понимал, что вскоре лестница станет для меня непреодолимой преградой. Но вопреки своим домыслам, подойдя к первой ступени, я все же начал подниматься. Уже несколько ступеней спустя я обливался потом и тяжело дышал, но не останавливался. Было ощущение некой фатальности любой паузы, поэтому я медленно, но верно продолжал шагать вверх. К счастью, лестница вскоре осталась позади, а я снова волочился по длинному, идентичному предыдущему коридору. Помещения по бокам теперь были больше похожи на больничные палаты. Понятия не имею, с чего я так решил, но я был в этом уверен.

Я неожиданно вздрогнул! К методичному звуку капель резко прибавился одиночный кашель совсем рядом, который заставил меня почувствовать страх и судорожно оглядеться по сторонам. Определенно я здесь не один.

— Есть кто-нибудь?! — громко спросил я, но не услышал своего собственного голоса.

В ответ лишь звук падающих в эмалированную раковину капель.

— Эй! — еще раз крикнул я, продолжая волочиться по коридору.

Снова никто не ответил. В надежде обнаружить кого-нибудь в палатах, я принялся заглядывать в них. Окна разбиты, со стен и потолка слоями отваливается краска. Кроме старых брошенных кроватей с панцирными сетками и разбухших от влаги деревянных тумбочек, в палатах ничего не было. Снова одиночный кашель практически у моего уха.

— Эй! Кто здесь? — снова крикнул я и попытался ускориться, но не смог.

Вдруг я заметил бледно-синее свечение в одной из палат и неожиданно для себя остановился. Как только я перестал перебирать ногами, что-то сзади начало теснить меня в сторону света, и я нехотя продолжил идти. Странно, я ведь даже не обернулся, чтобы посмотреть, что там, я просто покорно пошел вперед. Видимо, в тот момент важнее было просто двигаться в сторону свечения, и я, как мог, двигался.

Оказавшись в палате, я так и не понял, откуда исходит свет, но поразило меня вовсе не это. В центре комнаты стояла кровать, тоже металлическая, тоже панцирная, да только обугленная и в саже. Постеленный на кровати потрепанный ватный матрац был весь в бежево-желтых пятнах, как свежих, так и застарелых. А на матраце лежал человек, с ног до головы обмотанный бинтами. В палате стоял специфический лекарственный запах, видимо, его источали пропитанные чем-то бинты. Стоящий рядом штатив для капельницы, как и кровать, тоже был обуглен. Взглянув на него, я понял, откуда исходил звук капель: оказывается, его издавал не кран, а капельница. Судя по едва слышным хрипам и затрудненному дыханию, человек на кровати был в тяжелом состоянии. Я подошел ближе и заглянул пациенту в лицо.

— Ах ты ж! Нет, нет, нет! — затараторил я, резко отпрыгнув назад.

Замотанный бинтами, в кровати лежал я. Громкость звуков капель, дыхание и хрипы усилились тысячекратно. Я сел на пол, закрыл ладонями уши и отключился…

***

— Ох и доиграешься ты, Никита… Завязывай! Это я тебе как лечащий врач говорю.

Откуда голос? Я открыл глаза и увидел белоснежный потолок больничной палаты. Почему я не могу пошевелиться? Наверное, потому что все мое тело перемотано бинтами, я ведь все помню. Палата выглядит совершенно иначе, она уже не та, какой я видел ее последний раз. Простой, но аккуратный интерьер, чисто и светло, это радует.

Открылась дверь, и в поле моего зрения появилась медсестра в белоснежном халате. Она подошла к кровати, осмотрела меня, что-то записала в карту и, не проронив ни слова, вышла из палаты. Я посмотрел в окно и понял, почему, несмотря на то что это была больничная палата, здесь светло и уютно. Тот самый огонек, ранее манивший меня, был невероятно близок ко мне. Казалось, я мог до него дотронуться, если бы не эти бинты, сковавшие меня.

Затем снова кто-то вошел, человек в белом халате. Он сел на стул рядом с моей кроватью и принялся внимательно меня осматривать. Как и предыдущий посетитель, «белый халат» делал пометки в карте.

— Чтоб тебя. Придется оформлять перевод, — в конце концов с досадой сказал посетитель, глубоко вздохнул и вышел из палаты.

Я наконец взглянул на свои руки и вместо забинтованных конечностей не увидел ничего. Ясно! Вдруг резко пахнуло сыростью, не болотной, а скорее морской. Поверьте, разница огромная. В коридоре раздавался топот, кто-то в тяжелых ботинках уверенно чеканил шаг. В очередной раз распахнулась дверь, долговязый парень с бородой и длинными волосами, собранными в хвост, подошел ко мне.

— Я тебя не знаю, — констатировал я.

— Скоро узнаешь, — ответил парень на языке жестов.

Поразительно! Откуда я знаю язык жестов?

— Ты в курсе, что это сон? — продолжил я.

— Конечно! Поэтому я и здесь. Тебе пора, — снова жестами ответил парень и кивнул в сторону огонька за окном.

Не может этого быть! Удивлению моему не было предела, я не мог выдавить из себя и слова. Никогда до этого момента никто не реагировал так осознанно на слова, которые я произнес. Обычно персонажам моих снов абсолютно безразлична эта информация. Обычно, но не сегодня!

Две марки.

472. Бред. Трещина на стекле

Глупее занятие придумать довольно сложно. Я это прекрасно понимал, но не мог остановиться. Я как завороженный сидел перед окном и что-то рисовал. Эта трещина на стекле словно завладела моим разумом. Каждый луч, каждый изгиб, каждое разветвление. Я определенно находил в этом что-то особенное.

Люди в поисках сакрального смысла могут часами рассматривать произведения мировых искусств в картинных галереях, в которых я никогда не был, да и вряд ли буду. Они могут часами ходить по бесконечным залам и замирать при виде очередного полотна, написанного в прошлом веке. Они вкрадчиво рассматривают детали — нельзя упустить ни единого мазка, ведь в каждый из них автор наверняка вложил что-то сакральное и непостижимое обычному обывателю. Ценители знают, что каждый взгляд с холста — это не просто анатомически правильно нарисованные глаза, а целая прожитая жизнь, полная переживаний и надежд. Каждая эмоция, запечатленная на лицах персонажей, как напутствие, которое может при определенном стечении обстоятельств раскрыть в наблюдателе что-то новое, доселе неизвестное самому наблюдателю. И, будучи ценителем живописи, вы, рассматривая очередной холст, обязательно попытаетесь взглянуть на мир с обратной стороны, со стороны действующих лиц, отраженных на картине. И каждый увидит что-то свое! Это вполне логично, ведь каждый из нас представляет собой единственный и неповторимый набор эмоций, каждый из нас смотрит на мир через уникальную призму, аналогов которой нет. В любом случае очень многое в этом деле зависит не только от фантазии самого автора, но и от фантазии наблюдателя. Возможно, автор вообще ничего не вкладывал в картину, а просто за вечер набросал что-то грубыми мазками. Но прошли годы, десятилетия, столетия, и вот вы стоите напротив обычного наброска на скорую руку и пытаетесь что-то почувствовать.

«Да что ты здесь пытаешься увидеть?! Здесь я просто разминался!» — возможно, воскликнул бы автор, будь он рядом. Но автора рядом нет, поэтому вы будете продолжать стоять и, возможно даже не моргая, разглядывать просто набросок в надежде на просветление. И оно обязательно придет, не сомневайтесь. Чуть-чуть собственного воображения — и вуаля, происходит магия! Зачастую очень сложно понять и предсказать, что именно заденет нужные струны, а что не стоит и выеденного яйца.

Я стоял напротив полотна с лаконичным названием «Равновесие». Не может быть! Дежавю! Где-то я уже видел этот сюжет. Я помню, я так же стоял и пытался разгадать этот холст. Получилось ли? Не знаю, но автор определенно либо гений, либо психопат, что довольно часто одно и то же. Но лично я склоняюсь ко второму варианту. Картина написана с маниакальным вниманием к деталям, каждый штрих выверен и неоднократно обдуман. Ни единого случайного движения, словно и не человек вовсе писал. Не могу прочесть имя автора… Буквы, как им и следует во снах, совершенно хаотично меняются местами, а иногда и вовсе не похожи на буквы. Нет, как бы я ни пытался, имя автора мне не прочесть.

Трещина на стекле… Кто это допустил? Почему безупречное произведение искусства за стеклом с трещиной? Может, персонал галереи просто не замечает ее? Я оглядываюсь по сторонам в надежде обратить на себя внимание.

— З-з-десь… — начинаю говорить я и тут же замолкаю в недоумении.

С каких пор я заикаюсь? С тех самых, как отец напугал меня в далеком детстве. Как же я мог забыть такое? Я помню, как он надел на себя овечий тулуп наизнанку и выскочил в таком виде на меня из темной комнаты. С тех самых пор…

— З-з-десь т-т-трещ-щ-щина на стек-к-кле! — громко говорю я.

Несмотря на довольно большое количество людей, никто не услышал меня. Все продолжали безучастно бродить от холста к холсту.

— Т-т-трещина! С-с-стекло м-м-может л-л-лоп-пнуть! — еще раз попытался я и понял, что бесполезно.

В следующее мгновение я обнаружил в своих руках лист бумаги и карандаш. В моей голове возникает непреодолимое желание один в один воспроизвести эту трещину на бумаге. Даже не желание, а навязчивая идея. Я, внимательно глядя на стекло и совсем не глядя на лист, водил остро заточенным грифелем карандаша по бумаге. В определенный момент перед моими глазами вместо картины снова предстало окно, но мне это было совершенно безразлично, меня интересовала лишь эта замысловатая, сплетенная из полупрозрачных лучей паутина. Когда я наконец закончил, я приложил лист к стеклу и испытал настоящую эйфорию. Эскиз целиком и полностью повторял трещину на стекле. Мне даже масштаб удалось сохранить.

Откуда голос? Кто-то говорит со мной.

— Именно такая трещина на окне?

Снова дежавю…

Две марки.

531. Маяк. Прибытие

Отличный летний вечер, солнце постепенно садится за горизонт, окрашивая закат в насыщенный красный цвет. Пока еще с воды дует приятный теплый бриз, совсем скоро он поменяет свое направление. Узкая каменная насыпь простирается далеко в воду, образуя подобие моста между берегом и бескрайним морем. Отполированные водой камни причудливо переливаются в лучах заходящего солнца. Волны, разбивающиеся о подножие насыпи, образуют тысячи брызг, которые, взмыв в воздух, тут же возвращаются в море.

Я стоял на берегу, в самом начале насыпи, и жадно вдыхал этот солоноватый воздух. Порой до меня долетали мелкие песчинки, гонимые ветром. Все вокруг походило на затянувшийся отпуск, который так не хотелось отпускать. Там далеко, на другом конце насыпи, возвышался старый маяк, хранитель света, к которому я так долго стремился. Именно этот огонек я видел, когда казалось, что выхода нет. Сейчас он был так близко, буквально в ста метрах. Я шагал по насыпи и не мог поверить в происходящее, не мог поверить в то, что маяк становился все ближе и ближе.

Сооружение высотой в несколько десятков метров представляло собой классический маяк. Башня была выкрашена в белый цвет, отчего хаотично расположенные крохотные квадратные окна были отчетливо видны даже издалека. Краска на башне местами обвалилась, но это ведь такие пустяки. В самом низу был вход с деревянной дверью и крыльцом, выложенным из камня. А наверху красовалось, наверное, сердце маяка — застекленная фонарная комната, окруженная помостом (галереей) с ржавыми железными перилами. Фонарная комната была укрыта от непогоды причудливой металлической крышей красного цвета в форме зонта с длинным шпилем, который, в свою очередь, упирался в небо фантастического цвета заката.

Когда до маяка оставались считаные метры, я нащупал в кармане брюк ключ от замка, но входная дверь приветственно приоткрылась, словно приглашая меня внутрь. Я поднялся по каменным ступеням и, потянув тяжелую деревянную дверь на себя, вошел внутрь. Здесь было довольно светло, множество окон в башне обеспечивали довольно мягкое и приятное освещение. Нельзя было не обратить внимание на одну интересную деталь: внутри маяк был гораздо больше, чем снаружи, по крайней мере в диаметре. Если снаружи диаметр башни в основании не превышал трех метров, то здесь, внутри, эта цифра уже стремилась к восьми метрам или около того.

Я стоял на каменном полу и с огромным интересом разглядывал все вокруг. Сказать по правде, я первый раз был внутри маяка, поэтому данное событие произвело на меня неизгладимое впечатление. Каменные стены, постепенно сужая диаметр башни, поднимались вверх вместе с железной винтовой лестницей. Прямо по центру маяка, от основания до фонарной комнаты, возвышалась колонна, которая, наверное, играла роль каркаса как для самого маяка, так и для винтовой лестницы. Где-то в недрах сооружения работал механизм, издающий звук, похожий на монотонный гул электромотора. Судя по доносящемуся до меня скрипу, механизм давно пора смазать. Скорее всего, смотрителя здесь не было.

— Эй! Есть кто-нибудь? — крикнул я вверх, но ответа не последовало.

Не может ведь рабочий маяк быть заброшенным. Несмотря на то что я плохо разбирался в маяках, я прекрасно понимал, что механизмы нужно обслуживать. Если они работают, значит, кто-то следит за ними. Но тем не менее мне никто не ответил. Я принялся подниматься вверх по лестнице. Как только я прикоснулся рукой к металлическим перилам, я удивился, насколько эти перила теплые. Разумеется, солнечные лучи, проникающие сквозь стекла в окнах, нагрели не только воздух, но и все, что было внутри. Я поднимался по ступеням все выше и выше, иногда выглядывал в окна и восхищался пейзажами снаружи. Вскоре я оказался на самом верху, в фонарной комнате. Солнце валилось за горизонт, постепенно уступая место луне. Фонарная установка, состоящая из яркой лампы накаливания размером с футбольный мяч, различных отражателей и стекол, монотонно крутилась вокруг своей оси, издавая характерный шелест. В свете сумерек окружающее маяк море окрасилось в темно-фиолетовый цвет, а прежде спокойный бриз задул с новой силой, поднимая небольшие волны. Я открыл хлипкую стеклянную дверь и вышел на помост.

Неожиданно потухла лампа в фонарной установке, тем самым вынудив меня вернуться в комнату. Когда лампа снова включилась, я почувствовал ощутимые вибрации, будто там, внизу, запустился тяжелый разбалансированный двигатель. Весь маяк начал издавать не предвещающие ничего хорошего звуки: скрип металла, глухой каменный стук и треск. Взглянув на море, я оцепенел. Каменная насыпь, как и весь берег, скрылась под водой, уровень которой внезапно вырос на несколько метров. Ветер усиливался, а вместе с ним и высота волн. Несмотря на то что нижняя часть маяка оказалась в морской пучине, я принял решение бежать вниз. С заходом солнца башня практически погрузилась во тьму, никакого освещения, кроме фонарной установки, на маяке не было. Влажность в башне резко возросла, а металлические ступени стали предательски скользкими. Я аккуратно, но стараясь не медлить, перебирал ногами. Было слышно, как в самом низу через щели в двери и окнах в маяк просачивалась вода.

Наконец-то оказавшись на дне башни по лодыжки в воде, я судорожно пытался понять, что делать дальше. Вода стремительно прибывала и уже почти достигала щиколоток, а шторм снаружи и не думал утихать, скорее наоборот — волны только усиливались и с новой разрушительной силой били в стены маяка. В метаниях по каменному полу я вдруг запнулся о металлическое кольцо. Что это? Я присел на колени и обнаружил деревянный люк, дернул за кольцо, дернул еще раз — люк не поддавался.

— Твою мать! — громко выругался я и тут же каким-то чудом заметил замочную скважину в люке.

— Ключ, у меня был ключ, — продолжал я тараторить, копаясь при этом в карманах насквозь мокрых брюк. — Вот он!

Новая волна разрушительной силы с грохотом обрушилась на маяк, вызвав чудовищные вибрации и гул, я в ужасе посмотрел наверх. Несмотря на все происходящее, маяк стоял особняком, на серьезные разрушения не было и намека. Я вставил ключ в скважину и повернул его, затем еще раз сильно дернул за кольцо. Пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы поднять эту деревянную створку под слоем воды. Как только люк распахнулся, вся скопившаяся на дне башни вода устремилась в открытое мной подземелье. Хотя подземельем это место назвать было тяжело, скорее нора, в которую вместе с водой прыгнул и я, с грохотом захлопнув за собой люк.

Я оказался в тесной пещере, не позволявшей двигаться на ногах, поэтому я полз на четвереньках. Звуки шторма постепенно отдалялись, но где-то впереди все же было слышно журчание, возможно ручья. Спустя некоторое время высота пещеры уже позволяла идти полусогнувшись, а затем и вовсе в полный рост. Журчание становилось все ближе, а совсем скоро я уловил еле заметный тусклый свет. Вскоре я вышел в огромный подземный грот с высокими каменными сводами. Удивительно! Откуда в подземелье такой мягкий, теплый и уютный свет? Оглядевшись, я не увидел ни одного источника света, будто сам воздух здесь источал его.

Несмотря на внушительное озеро в центре грота и капающие сверху капли, на неприятное ощущение подземной сырости не было и намека. Напротив, здесь было довольно тепло и сухо. Озеро занимало практически всю площадь грота. Хотя, наверное, даже не озеро, а рукотворный бассейн, огороженный невысоким каменным бордюром. Бассейн был идеальной круглой формы, как и сам грот. Почти всю поверхность воды покрывали исписанные листы бумаги. Я достал из воды один из листов — и не поверил своим глазам. Достал второй, третий. Не может быть! Это же все мои записи, которые были утрачены в реальности. Оказывается, мой дневник не исчез, а перекочевал сюда, в подземелье. Я оглядел водную гладь и каким-то неведомым образом понял, что здесь все листы, все до единого. Что-то держало меня здесь, крепко держало, и я решил остаться…

Две марки.

544. Маяк. Подземелье

Как хорошо иметь в своем распоряжении место, где тебя никто не сможет достать, где максимально комфортно и безопасно, где все вокруг неподвластно ничему и никому, кроме тебя. И я нашел это место, мое убежище. Я долго шел к нему и проник в него через тот самый маяк. Подземелье и стало моим убежищем! Подземелье с множеством пещер и ходов, соединенных одним большим залом с озером. В любой другой ситуации это место пугало бы меня, но здесь, во снах, я понимал, что это мое убежище. Только здесь меня не достанут леденящие кровь кошмары, только здесь я могу расслабиться, только здесь мне не приходится думать о том, как бы поскорей проснуться.

Я сам создал убежище. Да, именно создал! Каким образом это получилось, даже для меня до сих пор остается загадкой. Оно возникло и закрепилось в самых дальних уголках моего подсознания, куда никто не может проникнуть, порой даже я. Почему так? Во-первых, убежище создано не для того, чтобы скрываться в случае любой опасности. Убежище лишь хранит то, что мне дорого, и оберегает меня, когда я в нем. Во-вторых, есть места, откуда выход в убежище просто закрыт. Это запретные места. Что бы ни происходило вокруг, из запретных мест нельзя проникнуть в убежище. Логика довольно проста. В запретных местах происходят события, выходящие за рамки понимания, не укладывающиеся даже в гибкую и порой отсутствующую логику снов. От этих событий нельзя убежать, нужно их пережить и постараться не сойти с ума от увиденного. Ни в коем случае нельзя допустить проникновения в убежище чего бы то ни было из запретных мест. Именно поэтому оно закрыто в моменты моего нахождения в этих местах, возможно, в эти моменты убежища вовсе не существует.

Почувствовать запретное место во снах довольно сложно, но я нашел индикатор, указывающий мне на то, что сейчас начнет происходить что-то пугающе странное. Я лишь заметил некоторую закономерность. Я заметил буквально валящий густыми клубами изо рта пар, когда на это нет причин. Странное наблюдение, но безотказно рабочее. Когда я вижу этот пар, я осознаю, что нужно максимально мобилизоваться и быть готовым к чему угодно. Поверьте, порой я не понимаю, как мне удается оставаться в здравом уме после увиденного и пережитого в запретных местах.

Вернемся в убежище. Я постарался удобно обустроить его. На маяке было довольно много старого барахла, которое я попросту не заметил в свой первый визит. Благодаря моей тяге к свету, в первую очередь в подземелье перекочевало множество керосиновых ламп. Несколько ламп я расположил в ходах между залами, но большая часть ушла в один небольшой грот, который стал для меня своеобразным рабочим кабинетом. Сюда же перекочевал старый деревянный стул, не менее старый письменный стол и еще несколько предметов интерьера из маяка, включая сплетенное из лозы кресло-качалку. Множество восковых свечей, потрепанный дисковый телефон и разные канцелярские принадлежности я перенес в последнюю очередь. Удивительно, насколько маяк был богат разными вещами.

В те редкие моменты, когда наверху снова бушевала стихия, я крепко закрывал люк в пещеру и, светя перед собой керосиновой лампой, уединялся в кабинете. Благодаря убежищу я понял, что здесь можно создавать свои миры и возвращаться в них вновь и вновь. Наконец я окончательно убедился, что сны — это нечто большее, чем просто бред. Сны стали для меня инструментом, который многие даже не видят. Многие, но не я.

Две марки.

558. Бред. Осколок

Как же психологически изматывает монотонное тиканье настенных часов. И ладно, если б это были небольшие кварцевые часы, которые еле слышно. Нет! Я слышу отчетливые громкие щелчки старинных маятниковых часов. Тик-так, тик-так… С каждым щелчком я чувствую болезненный удар по барабанным перепонкам, как при хроническом отите. Каждый щелчок отдается в пространстве вокруг, отражается от ближайших предметов и доставляет мне нестерпимую пульсирующую боль в ушах. Сейчас я мечтаю лишь об одном — о тишине. Мне как никому нужна тишина, я пытаюсь закрыть уши руками, но у меня не выходит даже пальцем пошевелить, я полностью обездвижен. Нет, я не связан, скорее парализован. Только абсолютная тишина может избавить меня от этой боли. Тик-так, тик-так… «Хватит! Кто-нибудь остановите маятник, пожалуйста!» — хочу сказать я, но не могу. Даже веки на моих глазах словно свинцовые, даже их я не могу открыть. Помимо отчетливых щелчков я слышу скрип старых половиц недалеко от себя, кто-то ходит рядом и тяжело вздыхает. Судя по хрипам, этот кто-то либо в преклонном возрасте, либо тяжело болен.

Я лежу в кровати с панцирной сеткой, я чувствую спиной эти жесткие неровности. Приложив немалые усилия, я сумел открыть глаза, но лучше от этого не стало. Пока ничего не вижу, вокруг кромешная тьма. Здесь, во снах, тьма представляет собой плотную субстанцию, ей даже может затопить, как водой. Да, звучит странно, но это так. Тик-так, тик-так… Как же больно! Чертовы часы! Глаза постепенно начинают привыкать к темноте, а у меня кое-как получается пошевелить пальцами. Или мне это только кажется?

Судя по всему, я нахожусь в глухой комнате без окон, ни единого источника света вокруг, даже самого слабого. Я тяжело дышу и, глядя в темноту перед собой, чувствую близость потолка. То ли он предельно низкий, то ли кровать задрана под самый потолок. Скрип рядом не прекращается, кто-то продолжает ходить и вздыхать. Меня пробирает дрожь, сердце отплясывает чечетку, что-то карабкается по моей руке, что-то мерзкое, что-то длинное и членистоногое. Как же это отвратительно! И я ничего не могу с этим сделать. Что-то поднимается все выше и выше, оно уже на предплечье и не собирается останавливаться. Я чувствую, как множество тоненьких, но цепких конечностей перебирают по моей коже. Предплечье пройдено, тварь ползет дальше и оказывается на плече. Тик-так, тик-так… Кто-нибудь уберите эту мерзость с моего плеча! К ужасу, я понимаю, что тварь здесь не одна, и даже не две — скорее всего, комната кишит ими. Твою мать! А я не могу даже пошевелиться! Пока первая тварь продолжает свой путь и уже лезет по моей шее, я чувствую вторую в районе колена. Тик-так, тик-так…

Я судорожно сглотнул и тут же ощутил жгучую боль в шее, словно под кожу вошла короткая игла. Видимо, тварь, почувствовав вибрации, решила атаковать и вонзила свое жало под мою кожу. Я надеялся, что на этом она остановится, но я ошибался. Тварь двигается дальше, по щеке прямиком к моему уху. Тик-так, тик-так… К звукам механизма часов прибавилось еще и еле слышное шуршание множества тонких конечностей в области ушной раковины. Я даже представлять себе не хочу, что произойдет, когда эта тварь залезет мне в ухо. Дабы не допустить этого, я, испытывая нестерпимую боль, пытаюсь сдвинуться с места. В это время членистоногое уже гнездилось в ушной раковине и пробиралось внутрь, доставляя мне ужасную боль.

Я услышал свой невнятный голос, резко дернулся и свалился с кровати в темноту. Раздался грохот! Плашмя, словно тряпичная кукла, я рухнул на дощатый пол. Тварь пробиралась все глубже и достигла уже барабанной перепонки. Тик-так, тик-так… Я принялся дергать руками, больше похожими на плети. Каким-то чудом мне удалось схватить конец, торчащий из моего уха и резким движением выдернуть тварь из своей головы. Я держал ее в руке, я видел ее, чертова сколопендра извивалась и отчаянно пыталась вырваться.

— Теперь, сука, не уйдешь, — тихо сказал я и крепко сжал руку.

Послышался хруст, а между моими пальцами стало просачиваться что-то теплое, жидкое и липкое. Тик-так, тик-так… Выбросив эту мерзость на пол, я встал на ноги и тут же при попытке выпрямиться ударился головой о потолок, который был крайне низким. Мне удалось встать, это уже радует. Вытянув руки в стороны, я попытался ощупать пространство вокруг себя. Здесь было довольно тесно, я ощущал это, стены и потолок, даже скрываясь в темноте, словно давили. Все вокруг шевелилось, несмотря на то что я ничего не видел. Стоять в полусогнутом состоянии неудобно, поэтому мне пришлось встать на четвереньки и ползти куда-нибудь. Членистоногие гады не давали скучать, они постоянно хрустели у меня под руками и ногами. Из-за невероятной духоты и влажности я обливался потом. Скрип половиц исходил откуда-то сбоку, он был довольно близко. Учитывая размеры этого погреба, здесь все довольно близко.

Тик-так, тик-так… Расчищая себе путь от ползающей по полу мерзости, я наконец уперся во что-то твердое. Передо мной то ли стол, то ли стул — не разобрать. Я поднял голову и увидел иссохшее лицо старика прямо перед собой. Это лицо источало презрение и ненависть, а кожа была настолько иссохшей и безжизненной, что больше походила на папье-маше. Он что-то жевал, это что-то издавало подозрительно знакомый хруст. Я видел, как из его рта пытаются выбраться насекомые. Тут же, почувствовав тошнотворные позывы, я отскочил на несколько шагов назад, отчего дед пропал из поля моего зрения. Позади меня что-то разбилось. Точнее, я, задев спиной, разбил что-то. К щелчкам часового механизма прибавились еще два щелчка иной природы. Затем я услышал четкий звук, который обычно издает курок охотничьего ружья при взводе.

— Черт! — успел сказать я, прежде чем меня оглушил выстрел и ослепила вспышка прямо у моего лица.

Я почувствовал тупой удар в шею и упал на спину. Все вокруг стремительно заливало темно-багровой липкой жидкостью, а в нос ударил резкий запах пота. Я зажал рукой шею, попытался что-то сказать, но выходил лишь хрип. Старик быстро склонился надо мной и принялся меня душить. Тарабаня руками по липкому полу, я нащупал осколки стекла. Я схватил один из них и несколько раз вонзил старику в лицо, отчего тот по-животному завизжал и исчез в темноте.

Не выпуская осколок из рук, я сел на пол. Я чувствовал, как по моему телу стекает теплая жидкость. В глазах все плыло, зрение пропадало — скорее всего, я умирал. Из последних сил я приподнял осколок и посмотрел на него. Это был кусок зеркала. Но шокировало меня не то, что происходило со мной, а увиденное в отражении. Стена позади меня была усыпана гигантскими пауками с невероятно длинными и тонкими лапами, тараканами и другими мерзкими насекомыми всех мастей. Они неестественно быстро двигались и вселяли настоящий ужас. Я оцепенел от увиденного и отключился. Тик-так, тик-так…

***

Осколок зеркала до сих пор в моей руке, я по-прежнему крепко его сжимаю, отчего он больно врезается в мою ладонь. Что бы сейчас ни случилось, я не выпущу осколок. Никто не сможет отнять его у меня. Удивительно, что после такой травмы я до сих пор дышу. Я наспех ощупал себя и, к счастью, не обнаружил никаких увечий. Назойливый шум часов тоже пропал. Открыв глаза, я с радостью обнаружил себя сидящим на каменном полу убежища, в галерее с озером. Я по-прежнему крепко зажимал рукой шею, судя по всему, это уже было ни к чему. Вокруг все тихо и спокойно, словно ничего и не произошло. Спрятав осколок в карман брюк, я подошел к воде и ополоснул лицо.

Зеркало — с ним явно что-то не так. Зеркало в реальности и зеркало во сне — это совершенно разные предметы. Как показывает практика, во снах зеркала показывают нам искаженную реальность, зачастую пугающую. Я снова достал осколок и взглянул на него. Вопреки ожиданиям, в отражении был я, узнаваемый и соответствующий действительности. Удивительно непривычная картина. Каким образом мне удалось сохранить осколок и переместить сюда, в убежище? Хороший вопрос, на который у меня ответа нет. Ясно было одно: лишь здесь, в убежище, этот осколок не искажал мир вокруг. Непрерывно глядя в отражение, я повертелся вокруг своей оси и еще раз убедился, что здесь осколок ничего не искажает. Не знаю почему, но я был уверен в том, что отныне этот кусочек зеркала будет всегда и везде со мной, как некий талисман и помощник в бесконечном мире снов. Именно он будет показывать мне вещи, каким-либо образом скрытые от глаз.

Две марки.

629. Бред. Старец

Я крепко заматываю лицо тряпкой, иначе уберечься не получится. В очередной раз надвигается буря, песчаная буря. Здесь это обычное явление, я бы даже сказал, будничное. Я никогда нигде не видел такого количества песка, как здесь. Невероятное количество! Откуда он только берется. Ведь я много раз, в перерывах между бурями, пытался докопаться хоть до чего-то, кроме песка. Не получается. Однажды я успел вырыть яму почти в полный рост — и все равно сухой песок, крупица к крупице. Насколько удивительное место, настолько и опасное. Застань меня буря врасплох, мне пришел бы конец. Но каким-то чудом я всегда успеваю где-нибудь спрятаться и укутать голову в кусок ткани.

Я заметил ползущие по земле «облака» из песка еще утром. Огромная масса песка, от земли до насыщенно-синего неба, стремительно надвигалась на город. Не знаю, можно ли назвать это место городом, ведь я здесь один. Начинается! В лучах солнца я вижу просачивающиеся сквозь щели в стенах этой каменной лачуги песчинки. Лишь бы она выдержала, иначе в придачу к буре я окажусь еще и под завалами. Довольно добротную деревянную дверь я закрепил с помощью длинной палки, продев ее через дверную ручку. Выглядит надежно. Будем честны, из-за регулярности бурь я не особо переживаю по поводу надвигающейся стихии. Но, несмотря на это, какая-то маленькая часть меня паникует и заставляет нервничать. Вдруг в этот раз что-то пойдет не так, вдруг именно сегодня будет ветер, сносящий все на своем пути, или громадная масса песка, которая просто похоронит меня под собой. Пойти не по плану может все что угодно, да и что-либо планировать, когда против тебя стихия, довольно бестолковое занятие.

Дверь начала устрашающе вибрировать, как и весь каменный остов этой лачуги. Я потуже затянул узел на затылке, сел на песок и вжался в угол. Постройка насквозь продувалась ветром, поэтому я прекрасно чувствовал, с какой скоростью он нес забивающие все вокруг песчинки. Лачуга была настолько крохотной, что лечь во весь рост здесь бы не получилось, как и встать во весь рост. Крыша, сложенная каким-то хитрым образом, тоже была каменной и составляла одно целое со стенами, что придавало конструкции дополнительную устойчивость. По крайней мере, мне так казалось, но, судя по вибрации камней, возможно, мое предположение было ложным. Тем не менее постройка стояла на месте, а просачивающийся через щели песок никакой опасности не представлял. Буря стремительно надвигалась и так же стремительно поглощала все вокруг, а я продолжал жаться в угол и думать, каким образом меня вообще сюда занесло. Почему я до сих пор не смог покинуть это место?

Кто-то стремится к пескам, видя в них некий символ райского отдыха, а я уже ненавидел этот песок. Я ненавидел этот каменный город, это скопление песка и камня. Я много раз пытался найти здесь хоть одну живую душу — бесполезно. Я пытался найти выход, бесконечно бродил по древним улочкам — бесполезно. Весь этот город действительно казался невероятно древним. Примитивные одноэтажные и реже двухэтажные постройки красноречиво говорили об этом. Меня словно забыли на археологических раскопках. Спустя много дней блужданий я понял проклятье этого города. Со всех сторон он был окружен пропастью, именно бездонной черной пропастью, словно город и вовсе висел где-то в космосе. Мое подсознание будто обозначило невидимые границы этого бесконечного сна и не пропускало меня дальше этих границ. Иногда, во время осознаний, меня терзало желание шагнуть в пропасть, но что-то останавливало, что-то словно говорило мне: «Не сейчас, Никита. Ты здесь неспроста». Благо почти ежедневные бури не давали мне скучать. Солнце палило не прекращая, все это время я не видел на небе ни облачка, даже самого крохотного, о дождях и речи быть не могло. Лишь в темное время суток температура ощутимо опускалась, и я, сидя на песке под звездами, наслаждался ночной прохладой, которая будто обволакивала невидимыми объятиями и исцеляла полученные за день солнечные ожоги. Я истинно полюбил темную ночь, она стала для меня верной спутницей, хоть и лишала возможности видеть. Но наступал день — и все происходило снова и снова. День сурка, не иначе.

Вскоре буря утихла, в связи с этим я развязал узел на затылке, снял повязку и попытался открыть дверь, но новый слой песка не сразу позволил мне это сделать. Я принялся раскачивать дверь, то открывая, то закрывая ее. Сделав таким образом углубление в песке перед дверью, я наконец распахнул ее.

— Во навалило! — услышал я, выходя из лачуги, свой голос и не узнал его.

Сомнения, возникшие из-за голоса, вынудили меня достать из кармана осколок зеркала. Я заглянул в него и слегка растерялся. Из отражения смотрел тоже я, только гораздо старше. Да мне здесь не меньше семидесяти лет. Нестриженые седые волосы, лицо в глубоких морщинах, половины зубов нет, лишь глаза вселяли сомнения по поводу возраста, они не выглядели состарившимися. Я смотрел этими полными жизни глазами на себя оттуда, из зеркала, и почему-то улыбался. Глядеть в зеркало во сне всегда довольно интересно, а порой и забавно. Но я блуждаю по снам с осколком в кармане не ради забавы, а для идентификации себя. Я должен быть уверен в том, что смотрю на здешний мир своими глазами. «А бывает иначе?» — спросите вы. Еще как бывает.

Спрятав осколок зеркала в карман, я огляделся по сторонам и не поверил своим глазам. Наконец-то пейзаж изменился! Это заставило меня буквально плясать от радости. Я босиком прыгал по песку с ноги на ногу и вроде что-то напевал. Произошедшие в ландшафте изменения привели меня в какой-то неописуемый, я бы даже сказал, детский восторг. Вместо невысоких древних построек из песка теперь торчали заброшенные многоэтажные дома и небоскребы. Хоть и не явно, но между домами просматривались погребенные под толстым слоем песка дороги. Если до сегодняшней бури местность напоминала равнину, то сейчас я вижу вдалеке высокие скалы, с которых наверняка открываются невероятные виды. Ближайшую ночь я определенно проведу на одной из этих вершин. И я помчался в сторону скал. Преодолевая высокие дюны и горячий песок, несмотря на обжигающий воздух, я бежал, а вершины были все ближе и ближе. Наверное, я даже не бежал, а летел, ведь я оказался наверху довольно быстро.

Стоя на одной из вершин, я замер и не мог пошевелиться. Пропасть, окружающая все вокруг, никуда не делась, но теперь я мог видеть целиком эту рваную границу города. Даже услышав чей-то голос рядом, я был не в силах оторваться от пейзажа. Как же долго я этого ждал! Изучив за все эти годы каждый уголок этого города, я жаждал перемен, и вот они настали. Я каждый день надеялся на то, что здесь появится хоть кто-то кроме меня, и вот кто-то появился. Кто-то задавал вопросы, пусть нелепые и странные, но вопросы. Кто-то рядом говорил человеческим голосом! Это было трудно, но я наконец оторвался от пейзажа и все-таки обратил внимание на собеседника. Невероятно! Передо мной стоял я, только на этот раз гораздо моложе. Он продолжал задавать странные вопросы, но я словно онемел и не мог выдавить из себя ни слова. Судя по его реакции, он тоже узнал меня. Он стал пятиться от меня. Вдруг резко стало темно, а я почувствовал свободное падение.

Две марки.

Глава 3. Сумбур

Сидя в кресле в зимней одежде, Евгений обнаруживает себя изрядно вспотевшим. Отложив дневник на журнальный столик, Евгений задумался.

— Сумбур, Никита. Местами действительно полный бред, — звучит краткое заключение заведующего отделением пограничных состояний. — А ведь я помню эти несколько дней, когда я чуть не отдал тебя в другое отделение. Прекрасно помню… Почему ты тогда все это не рассказал? Хотя что изменилось бы?

Евгений поднимается из кресла и, небрежно снимая верхнюю одежду, проходит в прихожую, где наконец-то находит свое место зимний пуховик. Постояв неподвижно около минуты в тусклом свете люстры, Евгений обращает внимание на терзающее его довольно ощутимое чувство голода. Обед был в первой половине дня, а сейчас уже поздний вечер, поэтому немудрено. И вот на кухне уже громко кипит чайник, выпуская густые клубы пара, а место на белоснежной тарелке занимают приготовленные на скорую руку бутерброды. Едва присев на стул, Вампилов понимает, что сидеть и ужинать здесь, на кухне — это непозволительная роскошь, когда там, в соседней комнате, на журнальном столике лежит то, что когда-то стало причиной целой череды событий, по большому счету изменивших жизненный уклад заведующего отделением пограничных состояний. Поэтому, не теряя ни минуты, Евгений берет в одну руку чашку с крепким горячим чаем, в другую — тарелку с бутербродами и осторожно, стараясь ничего не расплескать, идет короткими шагами в гостиную, где незамедлительно занимает все то же кресло.

Невозможно не обратить внимание на то, что каждый новый сон начинается с чистого листа и заканчивается двумя почтовыми марками. Внимательно присмотревшись, Евгений пытается разглядеть следы оттисков и штампов, которые, возможно, укажут на происхождение почтовых марок.

— Хм, — коротко резюмирует Вампилов, продолжая разглядывать квадратные клочки бумаги с волнистыми краями. — Ничего.

Оглядев со всех сторон марки, Евгений возвращается к дневнику.

«Евгений, то, что вы держите в руках, — это лишь малая часть моих записей. Я знаю, как сложилась ваша карьера в клинике, и понимаю, что отчасти это моя вина. Поэтому я считаю своим долгом поделиться с вами именно той частью записей, которая касается вас и людей, с которыми вы имели честь познакомиться в попытках помочь мне. Вы наверняка уже заметили, что сны пронумерованы, это всего лишь порядковые номера, не более. Почему я не привязывался к конкретным датам (кроме года), как это обычно делают в дневниках? Поверьте, даты там вообще никого не интересуют и в целом вообще не имеют значения. Календарь актуален лишь здесь. Вернемся ко снам.

В скором времени я разделил сновидения на девять больших групп.

Осознанные. Мои любимые сновидения. Я думаю, вам уже не стоит объяснять, что это за сны, но все же я не могу не сказать о них пару слов. Сновидения, находясь в которых я понимаю, что все происходящее вокруг является сном. Поэтому я могу делать все, что захочу. Абсолютно все! Как правило, желания мои связаны с полетами и поиском неких истин.

Кошмары. Сознание отказывается верить в то, что происходит вокруг. Глаза не хотят видеть демонические образы, скрывающиеся в густой тьме. Воздух вокруг словно вибрирует, заставляя нас забиться в угол, онеметь от ужаса и дышать через раз, дабы производить как можно меньше шума. Очевидно, если хочешь примерить шкуру душевнобольного человека, смотри кошмары. Ты всеми правдами и неправдами хочешь выбраться оттуда, но не можешь…

Судьбоносные. Проснувшись, ты понимаешь, что жизнь словно разделилась на до и после. Ты понимаешь, что там, во сне, случилось то, что повлияло на твою реальность, возможно, даже на твое мировосприятие в целом. Эпохальные события, немыслимые по силе своего влияния и выходящие за грани сновидений. Эти сны уникальны тем, что они имеют огромное значение как по ту сторону реальности, так и по эту. Они могут изменить все.

Нейтральные. Сны ни о чем, не оставляют никаких шлейфов. Как правило, забываются сразу после пробуждения. Но не стоит путать их с мусором.

Мусор. Откровенный бред, над которым мы либо громко смеемся после пробуждения, либо пытаемся понять, каким образом и зачем мы это вообще посмотрели.

За живое. Тяжелые сны, связанные со всеми, кто нам дорог. Родственники, возлюбленные и т. д. Все то, что оставляет длинный и не всегда благоприятный шлейф. Все то, что заставляет нас испытывать это ненавистное мною чувство ностальгии, будь оно неладно. Разбитые мечты, упущенные возможности, не сказанные вовремя, когда это было просто необходимо, слова. Все это будет влачиться за тобой тенью еще несколько дней. Эти сны в совершенстве умеют дергать за особые ниточки, о которых мы порой даже не подозреваем.

Сбой. Там что-то пошло не так. Нет, это вовсе не кошмар и не мусор. Происходящее действительно очень похоже на сбой. Там случается то, чего быть не должно. Очень часто такие сны возникают внутри осознанных. Ты понимаешь, как реагирует твое подсознание на осознание, простите за тавтологию, и вдруг происходят события, выходящие за грань обыденности. Появляются своеобразные знаки, предметы, люди, которых здесь быть не должно. Эти сны крайне специфичны, их тяжело уловить неподготовленному человеку.

Мечты. Название группы красноречиво говорит само за себя. Тяжело описать, насколько приятны и реалистичны эти сны, ведь там сбываются наши мечты. Кто-то видит золотые пески, изумрудную воду и чувствует теплый ветер, приятно обдувающий плечи. Кто-то гуляет по бескрайним просторам лугов и полей под ярким солнцем поздней весны. Одним словом — мечты. Обычно, проснувшись, ты даже слегка пожалеешь о том, что проснулся.

Белый шум. Сны этой группы являются источниками дежавю. Ты их не помнишь. Но в реальности при определенном стечении обстоятельств ты застываешь на месте как столб и пытаешься уловить это до сих пор никем не объяснимое чувство — дежавю. Совершенно ясно, что эти сны каким-то образом связаны с реальностью. Каким? Да кто бы знал! Может, это и к лучшему, что мы не помним эти сны…

Вот они — девять китов».

— Итак, две тысячи двадцатый год… — вслух продолжает Евгений.

Глава 4. 2020

702. Саморазрушение. Засада

— Это точно здесь? — спросил я.

— Да! Какой раз уже спрашиваешь! Задолбал, — ответил Олег.

Я нервничал, поэтому обливался потом и задавал один и тот же вопрос. Я, Олег и еще какой-то хрен стояли у подъезда многоквартирного дома и не решались войти. Откуда я знал этого Олега? Ума не приложу. А войти придется, нам было очень нужно то, зачем мы сюда пришли.

— Кто-нибудь знает барыгу? — не унимался я.

— Слышь, мы не знакомиться пришли, да? — подал голос какой-то хрен.

— Ты вообще кто? — все-таки решил уточнить я.

— Вроде еще не вмазался, а уже какую-то пургу несешь, — засмеялся Олег и добавил: — Диман, ну веди!

Понятно, какого-то хрена звали Диманом. Как бы я ни напрягался, вспомнить его не получилось. Как ни крути, Диман был прав: цель нашего визита совершенно иная.

— Долбаный домофон! — Диман негодовал, ведь дверь была закрыта, а домофон светил в глаза яркими красными цифрами.

— Ты квартиру не знаешь, что ли? — удивился я.

— Нет, этаж помню… Знаю, какая хата на площадке, — чуть подумав, ответил Диман. — Номер не знаю.

— Охренеть! — высказался Олег. — Ну, что теперь? Будем стоять и орать барыгу в окно?

— Да погоди ты. Сейчас кто-нибудь откроет. — Диман набрал номер наугад.

— Кто? — раздался голос из домофона.

— Откройте, пожалуйста, — не успел начать говорить наш проводник, как его практически сразу послали.

— Братан, ты, в натуре, дипломат, умеешь договариваться! — смеялся Олег, и я вместе с ним.

Пока мы смеялись, дверь тихо скрипнула и распахнулась, кто-то из жильцов повел собаку на прогулку, а мы воспользовались выпавшей нам возможностью и забежали внутрь. Когда мы оказались в подъезде и обнаружили неработающий лифт, мы, стараясь не производить лишнего шума, принялись подниматься вверх по лестнице. Слабоосвещенные пролеты медленно сменяли друг друга, а мы продолжали перебирать ногами. Ввиду того что наш образ жизни был далек от здорового, когда мы оказались на нужной площадке, перед нужной дверью, мы тяжело дышали и обливались холодным липким потом.

— Куда? — спросил Олег.

— Туда. — Диман показал пальцем в сторону одной из квартир.

Когда я подошел к двери и попытался постучать, дверь сама приоткрылась. Заглянув внутрь квартиры, я практически ничего не смог разглядеть, так как был поздний вечер. В воздухе повисло параноидальное настроение.

— Что за хрень?! — прошептал я, осторожно переступая через порог.

Несмотря на странности в происходящем, никто из нас даже и не собирался уходить. Мы должны получить то, зачем явились сюда.

— Там нет никого, что ли? — тоже шепотом спросил Олег и последовал за мной.

— Походу, нет, — ответил я.

— Можно нехило навариться! — Диман с горящими от жажды наживы глазами, обогнав меня и Олега, ринулся вглубь квартиры.

— Куда?! Стой! — попытался возразить я.

— Да нормально. Я просто гляну, — услышал я в ответ.

Я и Олег стояли внутри квартиры у открытой настежь входной двери, а Диман в это время, изображая тайного агента, крался по длинному коридору, который заканчивался привычно для данной планировки — санузлом. В конце коридора по левую сторону была кухня, по правую — жилая комната.

— ТОРЧКИ! — раздался громкий воинственный крик, когда Диман поравнялся с дальней жилой комнатой.

В тот же миг, как гром среди ясного неба, из кухни раздались два оглушительных выстрела; в свете ярких вспышек я успел заметить, как Диман обмяк и, подобно тряпичной кукле, упал. Я никогда не забуду этот звук, с которым он рухнул на деревянный пол, словно мешок с костями. За все это время я ни разу не обращал внимания на то, насколько Диман, оказывается, костлявый. Скорее всего, я выглядел не лучше. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я выскочил из квартиры и галопом пустился бежать, сзади не отставал Олег. К сожалению, не отставал и стрелок, звук его отчетливых ритмичных шагов неумолимо преследовал нас сзади. Когда мы оказались на один лестничный пролет ниже стрелка, нас снова ослепила вспышка, а с площадки выше прогремело еще два выстрела, но уже в нашу сторону. Переполох поднялся знатный, весь подъезд загудел, словно потревоженное осиное гнездо, а из квартир доносились перепуганные голоса жильцов. В какой-то момент мне показалось, что я преодолеваю один лестничный пролет буквально одним прыжком — наверное, так и было на самом деле. Судя по зашкаливающему ритму биения сердца, происходящее вкупе с бешеной паранойей спровоцировало сумасшедший выброс адреналина в кровь, что привело к фантастическому приливу сил.

Пока мы уносили ноги, в подъезде прозвучало еще около четырех выстрелов. Несмотря на суматоху вокруг, уже на тротуаре у подъезда я услышал быстро приближающийся справа истерический хохот. Звук доносился из черной камрюхи, летящей на полном ходу прямо на нас с Олегом. Затем я почувствовал сильный удар и отключился…

Я ведь прекрасно знал, что это спортивный район. Вот только неясно откуда. Я знал, что на этих улицах идет настоящая охота на нашего брата. В этих домах спортсмены разного калибра методично и планомерно искореняют разное отребье типа меня и Олега. Ничего не понимаю! Почему у меня в голове сплошные противоречия? Ведь я никогда не прикасался к запрещенным веществам. Как меня вообще занесло в этот круговорот событий? Засаду можно было предотвратить, но желание вмазаться было сильнее любой угрозы.

— Просыпаемся, суки! — услышал я громкий голос, пришел в себя и почувствовал приличный удар в область правого подреберья, отчего несколько секунд не мог вдохнуть.

Лежа на дощатом полу, я закашлялся и тут же забрызгал пол кровью. Олег корчился рядом, а немного подальше, в коридоре, лежал уже окоченевший Диман, вернее, то, что от него осталось. При виде трупа я запаниковал и попытался встать, отчего снова схлопотал по печени и закашлялся.

— Лег, быстро! Без команды не встаем! — наперебой кричали несколько человек.

Мы находились в той самой квартире, в той самой кухне. Перед нами на табурете сидел крепкий светловолосый парень с короткой стрижкой и добротной бородой. Его череп «украшали» две залысины, а на носу красовались большие очки-авиаторы в тонкой металлической оправе. Глядя на его широкую переносицу и довольно грубые черты лица, с абсолютной уверенностью можно было сказать, что человек занимается единоборствами, скорее всего ударными. Он держал в руке, обвитой в районе запястья массивной серебряной цепью, пистолет ТТ и покачивал дулом из стороны в сторону.

— Что здесь делаем? — громко спросил парень на табурете.

— Пришли купить, — заикаясь, ответил Олег.

— Что купить? — продолжал тип с пистолетом.

— Дурь, — не скрывал правды Олег.

— С чего взяли, что здесь продается всякая дрянь? — с напором спросил парень.

Мы с Олегом одновременно посмотрели в сторону Димана, ведь именно он обладал всей этой информацией, именно он нас сюда привел.

— Вы знаете, кто я? — снова вопрос от парня.

— Нет, — хором ответили мы.

— Толян, да чего ты тележишь с торчками?! Прострелим колени, да и все, — нервный голос сбоку. — Знаешь же, что горбатого могила исправит.

— В натуре, скоро менты подтянутся. По-любому уже вызвали, — еще один голос сбоку.

— Слышали? — спросил у нас Толян, а следом безразлично добавил: — А пацаны дело говорят.

Затем он взял с кухонного стола магазин и вставил его в пистолет. Лязгающий звук, с которым Толян дернул затворную раму, заставил меня оцепенеть. Олег посмотрел на меня, замер на месте и, кажется, даже не дышал. Скорее всего, сейчас нас пристрелят, а в лучшем случае покалечат. Роняя табурет позади себя, Толян встал в полный рост, поднял пистолет и стал методично жать на спусковой крючок. От грохота выстрелов дрожали стены и дребезжали окна, дрожал, наверное, весь дом. Яркие вспышки и искры, вылетающие из дула, освещали все вокруг смертоносным светом. Я почувствовал сильную жгучую боль в коленях (и не только) и закричал что было сил. В хаосе и шуме я видел, как рядом на полу извивался Олег. Будучи не в силах больше терпеть боль, я в очередной раз отключился…

***

— Лева, когда же это закончится? — слышу я женское всхлипывание рядом.

— Видимо, никогда, — тихий мужской голос тоже где-то поблизости.

Лева? Какой еще Лева? Погодите, так это был чужой сон.

Две марки.

711. Она. Встреча

Я не знаю, как правильно. Сначала контрастный душ, а потом зарядка или наоборот? Понятия не имею. Но я сначала иду в душ.

Тепло расслабит, холод взбодрит. Это известно всем. Теплая вода сменяет холодную, холодная — теплую, и так далее в течение четырех минут. Самым сложным и некомфортным является первый цикл, первая резкая смена тепла на холод. Сосуды молниеносно сужаются, и я чувствую ненавистный мне холод. Через тридцать секунд наступает смена холода на тепло, и тут я чувствую эйфорию, я бы даже сказал, легкое опьянение. И так далее ровно четыре минуты. После процедуры я стою перед зеркалом и не узнаю человека, который смотрит на меня из отражения. Это определенно не я, а значит, я снова вижу чужой сон. Но сейчас мне некогда об этом думать, впереди достаточно насыщенный день, поэтому, вытершись полотенцем насухо, я выхожу из ванной комнаты и готовлюсь к зарядке.

Стоя на одной ноге на игольчатом коврике, невольно начинаешь задумываться, зачем все это. Сколько я уже стою? Двадцать секунд. Сколько еще стоять? Сорок секунд. Хорошо, стою. Еще ровно сорок секунд я буду чувствовать боль, пластиковые иглы на коврике хоть и не прокалывают кожу стопы, но доставляют некий дискомфорт. В этом и есть смысл, нужно терпеть, через боль приходит смирение, через боль приходит стойкость. Каждое утро, без исключения, шестьдесят секунд на одной ноге и шестьдесят на другой.

— Тридцать три, тридцать четыре… — шепчу я себе под нос, стоя в позе дерева.

Никаких поблажек быть не должно, жесточайший самоконтроль. Только абсолютная и беспрекословная самоотдача, только полная преданность делу. Только так и никак иначе!

— Сорок один, сорок два…

Я смотрю в точку прямо перед собой, это помогает держать равновесие. Если бы не коврик, я бы мог простоять и целый день. Но иглы под стопой меняют ситуацию в корне, сильно усложняют задачу. Сложенные ладонью к ладони руки у моей груди, как мне кажется, помогают правильно дышать, ведь это тоже немаловажно. Дыхание, нужно сконцентрироваться на вдохах и выдохах.

— Пятьдесят три, пятьдесят четыре…

Методом проб и ошибок время выверено до секунд. Конечно, не обязательно вставать в 5:30 утра и заниматься всем этим. Но я не могу себе этого позволить. Если я не буду придерживаться строгого распорядка дня, который сам для себя построил, значит, я ни на что не способное ничтожество. Значит, я не заслужил ничего из того, что имею на данный момент. Пока соседи только начинают сонно скрипеть половицами, я уже готов и заряжен, я уже на несколько шагов впереди.

— Пятьдесят девять, шестьдесят, — тихо говорю я, делаю пару глубоких вдохов и меняю опорную ногу.

Отлично! Еще один крошечный шаг на долгом пути к чему-то грандиозному, еще один шаг туда, где есть все, о чем я мечтал. Только совершая усилие над собой, вы имеете право мечтать. В противном случае даже не думайте об этом. Я давно заметил, что многие люди вокруг меня даже не умеют этого делать — мечтать. У подавляющего большинства мечты упираются в материальные блага, в шикарный дом на берегу моря, дорогую машину и бесконечный источник денежных знаков. Конечно, я не могу отрицать ценность упомянутых благ в современном мире. Но стоит ли это возводить в культ? Не лучше ли желать, чтоб опустели детские дома и интернаты для инвалидов, чтоб не было войн и стихийных бедствий. Разумеется, я прекрасно понимаю, что этого никогда не будет, но ведь именно поэтому мечта и называется мечтой — из-за ее недостижимости и нереальности.

Никогда глубоко не задумывался над этим. Надо же, оказаться в чужом сне и размышлять о мечтах. Когда-то я тоже мечтал о высоком, но потом реальность заставила прийти в себя и переключиться все же на финансовые блага. Да, вы не ослышались, я из тех, кто радеет за материальное. Поэтому хватит обольщаться, незнакомец из зеркала! Хватит размышлений о высоком! Теперь я совершенно иначе смотрю на мир. Максимально эгоистично! Мне надоело постоянно думать о ком-то, мне надоело постоянно пытаться быть хорошим и добрым парнем, вечно всем угождающим. Стоп! Отныне я ничего не делаю бесплатно. Время не ждет, пора бежать. Я наспех оделся и выскочил из подъезда во двор. Большой рычащий автомобиль уже покорно ждал меня. О таком я раньше мог только мечтать, а сейчас для меня это стало будничной действительностью. Я запрыгнул в теплый салон, на подогретое водительское сиденье, нажал на педаль газа и помчался вдоль фонарей.