Бесплатный фрагмент - ДМБ: Дорогие мамы и будни

Посвящается всем тем, кто ждет

Особая благодарность за вдохновение, поддержку и понимание мамам и женам сослуживцев из города О

Глава 1. Последний звонок

Проводы заканчивались ровно с того момента, как протрезвел первый родственник. Обычно это случалось через час после отправления поезда, но на перроне все еще только набирало обороты.

Люба и Витек

Люба стояла, поджав губы, и смотрела на сына так, будто он уже одной ногой в окопе, а второй — на нарах в дисбате. Витёк, двадцатилетний балбес с тоскливыми глазами и дырой в кармане куртки, мялся рядом с вещмешком, из которого торчала пачка печенья и угол дембельского альбома (пустого, купленного вчера за сто рублей у местного алкаша).

— Мам, — начал он вкрадчиво, косясь на электрички, уходящие в сторону области. — Ты слушай. Тут такое дело.

— Какое еще дело? — Люба машинально поправила ему воротник, хотя воротник был в порядке.

— Деньги есть? — выпалил он.

— Какие деньги? Я тебе пол-стипендии в карман положила.

— Те маленькие. Тысячи три есть? Ну, пять? — Витёк заглядывал ей в глаза с такой надеждой, с какой в детстве просил купить игрушечный пистолет.

Люба похолодела. Она мгновенно представила себе побег. Окно в туалете, решетка, погоня, трибунал, Сибирь.

— Ты чего удумал, ирод?! — зашипела она, вцепившись в лямку его вещмешка мертвой хваткой. — Сбежать намылился? На такси, значит? Таксист, скажешь, домчит до границы с Белоруссией? Думай башкой, Витька!

— Мам, да не сбегать! — Витёк тоскливо оглянулся на военкомат. — Там это… Серега из соседнего двора сказал, что в части у них прапорщик злой. Надо бы стресс снять. А в поезде сухпай дадут, но без души. Мы бы с пацанами скинулись, взяли бы по чуть-чуть… поезд целые сутки идет!

— Ах, по чуть-чуть? — Люба перешла на трагический шепот. — Ты в армию идешь, сынок! Там Родина! А ты — «по чуть-чуть»?!

Витёк вздохнул так, будто прощался с жизнью, и полез в карман за сигаретами, которые купил еще вчера, тайком от матери.

Инна и Антон

Чуть поодаль, у вагона номер семь, стояла идеальная картинка. Антон, подтянутый, в новенькой форме, которую он купил за свои деньги, потому что «казенное не сядет так», обнимал жену. Инна, в строгом платье и с идеальной укладкой, которую не портил даже легкий ветерок, прижималась к его груди.

Из динамиков на столбе хрипело: «Прощай, отчий край, ты меня вспоминай…»

Антон пафосно поцеловал Инну в лоб, потом в щеку, потом собрался в губы.

Инна зажмурилась. Губы у Антона были теплые, пахли мятной жвачкой и мужским парфюмом. Но мысли Инны в этот момент были не о муже. Они лихорадочно прокручивались в голове, перебивая и патриотический настрой, и наворачивающиеся слезы.

«Выключила ли я утюг?»

Она точно помнила, как гладила его рубашки. Шесть штук. Напоследок. Потом поставила утюг на доску. Или на подставку? Нет, кажется, на доску. А доска стоит у стены. А если шнур дернуть? А если кот Феликс прыгнет?

— Я люблю тебя, — прошептал Антон ей в ухо, чуть сжимая плечи.

— И я тебя, — автоматически ответила Инна, продолжая думать об утюге. Кажется, она его выключила. Она всегда его выключала. Но эта мысль, как гвоздь в голове, не давала прочувствовать момент.

Антон отстранился, заглянул в глаза, ища в них отражение своей героической жертвы. Инна моргнула и постаралась придать лицу выражение безграничной скорби и гордости одновременно.

— Я буду писать каждый день, — сказал он.

— Я буду молиться, — ответила она, а про себя добавила: «Господи, сделай так, чтобы утюг был выключен, и Феликс не поджарился».

Тоня и Сережа

Тоня стояла у тамбура, вцепившись в руку мужа так, будто он был последним спасательным кругом на тонущем корабле. Сережа, высокий, нескладный, с добрыми глазами и веснушками на носу, улыбался ей виновато и смущенно.

Позади маячила свекровь, тщательно контролируя процесс прощания. Она уже трижды поправила сыну лямку вещмешка и дважды проверила, положила ли Тоня ему теплые носки (Тоня положила, хотя на улице был май).

— Ты главное, ешь хорошо, — шептала Тоня, хотя в горле стоял ком. — Если что не так — пиши сразу. Я приеду. Я все брошу.

— Тонь, ну ты чего, — Сережа погладил ее по голове, пахнущей шампунем. — Я ж не на войну. Так, пострелять поучусь, форму поношу…

— Ага, знаем мы эту форму, — шмыгнула носом Тоня. — Там дедовщина эта… «духи»… Я вон в интернете читала…

Сережа оглянулся, убеждаясь, что мать стоит достаточно далеко, и наклонился к самому уху жены. Глаза его вдруг стали заговорщицкими.

— Тонь, слушай сюда, — зашептал он горячо и быстро. — Главное, что.

Тоня замерла, ожидая признания в вечной любви, обещания вернуться, какого-то секретного кода для писем.

— У меня с собой заначка. — Сережа хитро прищурился и похлопал себя по карману куртки, там, где под тканью угадывался плотный квадратный предмет. — Три банки сгущенки. Настоящей, ГОСТовской, которую тетя Зоя из деревни привезла. Я в вещмешок побоялся класть — стырят в первый же час. Спрятал во внутренний карман.

Тоня вытаращила глаза. Она не знала, плакать ей или смеяться.

— С ума сошел? — выдохнула она. — Сгущенка? Тебя там, может, строем гонять будут, а ты со сгущенкой!

— Тонь, — Сережа стал серьезным, как никогда. — Там без сгущенки никак. Это валюта. Это жизнь. Если что, я на нее хоть с прапором договорюсь, хоть носки новые выменяю. Поняла? Не ссы, у меня стратегический запас.

— Дурак ты, Сережа, — Тоня всхлипнула, но уже не от горя, а от абсурдности ситуации.

— Дурак, — согласился он и поцеловал ее в самый нос. — Но твой дурак. И со сгущенкой.

Подали команду. Проводница, женщина с лицом, видевшим и не такое, гаркнула: «Поехали! Солдатики, заходим в вагон!».

Тоня отлепилась от Сережи, Люба в последний раз дернула Витька за рукав (проверяя, не нащупает ли деньги), а Инна наконец вспомнила, что утюг она точно выключила, но теперь переживала, закрыла ли дверь.

Поезд лязгнул, дернулся и пополз, увозя в одном вагоне балбеса со жгучим желанием выпить, героического мужа, чья жена беспокоилась о бытовой технике, и парня с тремя банками сгущенки за пазухой.

Женщины остались на перроне. С одним и тем же выражением лица: смесь паники, гордости, любви и полного непонимания того, что будет дальше.

Глава 2. Тишина в эфире

Поезд уехал вчера. Сегодня наступила жизнь.

Люба

Дома было тихо. Не той тишиной, когда Витька уходил к друзьям и можно было вздохнуть спокойно, а тишиной траурной, склепной. Люба прошлась по комнате, остановилась у окна, постояла, прошлась обратно. В холодильник зачем-то заглянула — там стояла кастрюля борща, рассчитанная на трое суток жора Витька. Борщ стоял и молчал.

Она подошла к Витькиному шкафу. Дверца жалобно скрипнула, и Любу накрыло запахом — смесью дезодоранта «адреналин», нестиранных носков и чипсов. Она втянула воздух, как заправский сыщик, и замерла. Потом решительно запустила руку на полку.

Носки. Гора носков. Целых, рваных, парных, одиночек, спортивных, шерстяных, летних. Люба села прямо на пол, положила носки на колени и начала перебирать.

Это было медитацией. Вот этот, синий, с дырой на пятке — это он летом в футбол гонял, порвал, а выбросить жалко. Люба поднесла носок к лицу, понюхала. Пахло потом и травой. Хороший запах. Живой.

Вот этот, серый, шерстяной — бабушка вязала, на зиму. Витька говорил, что колючие, но носил. Люба свернула его аккуратно, погладила. Хороший носок. Теплый.

— Сыночек… — прошептала она в пустоту.

Вдруг носок в ее руках словно бы пошевелился. Люба вздрогнула, отбросила его, как гранату. Показалось. Сердце колотилось где-то в горле.

Она посмотрела на разложенное перед собой «Витькино наследие» и поняла, что через час разложит их по парам, через два — пересчитает, а через три — начнет с ними разговаривать. И это только первый день.

Телефон, лежащий на диване, молчал. Чат, который вчера создала та Инна, с мужем на перроне, тоже молчал. Все замерли в ожидании.

Инна

Инна сидела за кухонным столом с чашкой остывшего кофе и смотрела в телефон. Не для того, чтобы проверить новости, а для того, чтобы видеть свое отражение в черном экране. Она поймала себя на том, что поправляет волосы. Потом одернула халат. Потом подумала, что халат надо бы сменить на что-то более… достойное. В конце концов, она теперь жена военнослужащего. Жена защитника Отечества.

На аватарке в мессенджере до сих пор была их с Антоном совместная фотография с отдыха в Турции. Они там такие счастливые, загорелые, с коктейлями. Инна нахмурилась. Несерьезно. Непатриотично. Она залезла в интернет и начала искать подходящую картинку.

Цветочки? Нет, слишком по-девичьи. Кошечки? Глупо. Георгиевская ленточка? Пафосно, но можно. Хотя… Антон же не на войну пошел, он в бухгалтерию, по контракту. В теплую бухгалтерию. Или в холодную? Она не очень поняла, но звучало солидно: «военная бухгалтерия».

Палец замер над экраном. А может, просто флаг? Триколор. Красиво, строго, понятно. Инна выбрала картинку, где флаг развевался на фоне облаков, нажала «сохранить» и установила на аватарку.

Готово. Теперь любой, кто зайдет в чат, сразу поймет: здесь живет женщина с позицией. Женщина, которая ждет. Женщина-патриот.

Она отложила телефон, допила холодный кофе и задумалась: а что дальше? Вроде бы надо страдать, но страдать без зрителей как-то скучно. Надо, чтобы кто-то видел, какая она сильная. Хорошо бы, чтобы этот чат поскорее ожил. И чтобы соседи зашли в гости и спросили, как она держится. Она бы держалась. Красиво. С аватаркой.

Тоня

Тоня проснулась от того, что кто-то настойчиво сверлил ее взглядом. Она открыла глаза и прямо перед собой увидела лицо свекрови. Та сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на невестку с выражением, которое трудно было назвать добрым.

— Проснулась? — спросила свекровь голосом, каким обычно спрашивают следователи на допросе: «Будете давать показания?».

— Марья Степановна? — Тоня села, натягивая одеяло до подбородка. — Вы… вы как здесь?

— Дверь была открыта, — отрезала свекровь. — Разве можно дверь не закрывать? А если бы воры? А если бы бомжи? А если бы собаки? Сережа всегда дверь закрывал.

Тоня мысленно застонала. Дверь она, конечно, закрыла. Просто свекровь, видимо, каким-то седьмым чувством учуяла, что пора занимать оборону, раз сынок уехал.

— Я пришла указания дать, — продолжила Марья Степановна, достав из кармана халата сложенный вчетверо листок. — По уходу за Сережей на расстоянии.

— Что? — Тоня протерла глаза. Ей казалось, что это странный сон.

— Пиши, — свекровь протянула ей ручку и блокнот с тумбочки. — Первое. Письма писать каждую среду и субботу. В конверт обязательно вкладывать сухарик. Сережа любит с изюмом.

— Но ему же там… дают еду?

— Мало ли что дают, — фыркнула Марья Степановна. — А сухарик домашний — это душа. Второе. В каждом письме писать, что дома все хорошо. Чтобы не волновался. Про то, что у тебя на работе мыши дохнут, не писать. Только хорошее.

— У меня на работе не дохнут мыши, я ветеринар…

— Это образно, — отрезала свекровь. — Третье. Фотографии. Раз в месяц присылать. Чтобы он видел, что ты его ждешь, а не гуляешь. На фотографии ты должна быть в платке.

— В платке?!

— В скромном платке. Цвета хаки не обязательно, но темные тона приветствуются.

Тоня открыла рот, чтобы возразить, но свекровь подняла палец:

— Четвертое. Если позвонят из части и скажут, что Сережа заболел, сразу звонить мне. Я знаю, какие лекарства ему нужны. Пятое. По субботам в девять утра ты приходишь ко мне с отчетом за неделю. Я буду проверять, все ли ты сделала для сохранения боевого духа сына.

— Марья Степановна, — Тоня набрала воздуха, — а может, я как-нибудь сама… Я же взрослая…

— Взрослая? — свекровь окинула ее взглядом, полным сомнения. — Взрослые двери закрывают. И письма пишут вовремя. И сухари сушат. Давай, записывай, я не договорила.

Тоня взяла ручку трясущейся рукой. В голове билась одна мысль: «Три банки сгущенки. У него три банки сгущенки. Это его и спасет. И меня, наверное, тоже».

Телефон в кармане халата пиликнул. Чат ожил. Кто-то написал: «Девочки, как вы? Держитесь?» Тоня покосилась на свекровь, которая диктовала пункт седьмой («Не стирать его вещи, я заберу, я знаю, как правильно»), и быстро набрала ответ:

«Я в аду. Но у меня есть сгущенка. В смысле, у него».

Три женщины в трех разных точках города начали свой первый день без мужчин. Люба — в обнимку с ворохом носков, Инна — с новой аватаркой и чувством выполненного патриотического долга, Тоня — с блокнотом, в котором вместо любовных признаний значился график сушки сухарей.

Тишина в эфире кончилась. Чат начинал свою работу.

Глава 3. Создание «Совещания штаба»

Вечер первого дня без мужчин застал каждую из героинь в точке максимальной неопределенности. День был прожит, дела переделаны, носки перебраны, аватарка обновлена, указания записаны, а завтра — снова это странное состояние, когда непонятно, кого кормить и для кого убирать.

Там, на перроне, они переглянулись и сразу почуяли друг в друге родные души.

— Девочки, я тут подумала. Нам нужен штаб. Давайте создадим чат, где будем делиться новостями! Вместе легче переживать. Кто за? — предложила другим Инна.

— Вроде уже создали чат для всех мам этого призыва, — отстраненно произнесла Тоня.

— Я имею в виду ОСОБЫЙ чат. Для нас троих. Чтобы обсуждать стратегически важные вещи.

— Стратегически важные вещи — это что? Где купить дешевую гречку? — Ухмыльнулась Тоня.

— Тоня, не будь циником. Это поддержка. Единство. Мы теперь как маленькое подразделение.

— А что это? Как это? Я ничего не понимаю. Мне Витька настраивал, я только звонить умею. — Хлопала глазами Люба.

— Люба, это просто! Я сейчас создам отдельную беседу и добавлю вас. Там будем переписываться. — Важно успокоила Инна.

— Переписываться? А голосом нельзя? Я буквы тыкаю долго.

— Люба, можно голосовые сообщения. Наговариваешь — и отправляешь.

— Короче, я создаю. — Взяла инициативу Инна. — Назову… «За наших!»

Инна

Инна довольно откинулась на спинку дивана. Она была организатором. Она была лидером. Теперь у нее было подразделение из двух человек, и это лучше, чем ничего. Она уже представила, как они будут собираться у нее на кухне, пить чай с мятой, обсуждать письма, а она будет их вдохновлять и направлять.

Надо будет купить красивую папку для документов. И блокнот. И ручку с золотым пером. Для протокола собраний.

Телефон пиликнул. От Любы пришла фотография листка с надписью.

Люба (18:52): Я зашла вроде. А где писать?

Тоня (18:52): Люба, видите внизу полоску? Нажмите туда, где написано «Сообщение».

Люба (18:53 — рисунком): Нажала. Там клавиатура вылезла, я ничего не понимаю.

Инна (18:53): Люба, попробуйте голосовое! Нажмите на микрофончик и говорите.

Пауза. Три минуты тишины.

Люба

Люба сидела на табуретке, держа телефон перед собой, как икону. Микрофончик. Где этот микрофончик? Она тыкала пальцем в экран, и каждый раз вылезало что-то не то. То смайлики, то какие-то картинки, то вдруг открылась камера, и Люба сфотографировала собственный нос крупным планом.

— Твою ж дивизию, — пробормотала она, стирая фотографию.

Наконец она нашла этот микрофон. Маленькая такая иконка в углу. Люба нажала на нее и поднесла телефон ко рту, как рацию.

— Алё! — сказала она громко и четко. — Это Люба. Слышно меня? Прием!

Отправила.

Через секунду пришел ответ.

Тоня (18:58): Люба, слышно. Но вы кричите прямо в динамик, там свист. Говорите нормально.

— Нормально, — проворчала Люба. — Поучи еще, грамотейка.

Она снова нажала на микрофон, теперь говорила тише, задушевнее, как в подушку на ночь:

— Девочки, у меня сердце не на месте. Витька этот… он же там пропадет без меня. Я ему носки собрала, а он, может, и не возьмет. Он же балбес. Вы как вообще? Держитесь?

Отправила.

И понеслось.

Тоня

Тоня лежала на кровати, уставившись в потолок, и слушала Любины голосовые. Голос у Любы был такой, будто она докладывает в штабе Верховного главнокомандования.

«А у меня котлеты сегодня подгорели, потому что я думала о Витьке… А у меня рассол от огурцов куда-то делся, я думала, это Витька выпил, а он, оказывается, уехал… А у меня соседка сверху опять долбит, я бы ей сказала, но Витьки нет, он бы разобрался…»

Тоня закатила глаза, но в груди что-то оттаяло. Люба была такой настоящей в этой своей панике, что Тоне вдруг захотелось ее обнять. Или хотя бы ответить.

Она нажала на микрофон.

— Люба, держусь. Свекровь оккупировала территорию. Требует сухарей с изюмом. Я, кажется, скоро начну печь ей отравленные булочки. Шучу. Наверное.

Инна

Инна слушала переписку и чувствовала, что теряет контроль. Это был не тот штаб, который она планировала. Никто не спрашивал у нее плана. Никто не собирался на кухню с блокнотами.

— Так не пойдет, — сказала она вслух и нажала на микрофон голосового сообщения, стараясь говорить максимально уверенно и бодро, как тренер по личностному росту.

— Девочки, давайте структурируем! Я предлагаю каждое утро писать сводку: как спали, что снилось, были ли новости от наших. А вечером — итоги дня. И давайте договоримся о шифре! Например, «небо» — это часть, «облака» — это командиры. Чтобы если кто-то читает, не понял.

Люба ответила мгновенно, опять рацией в рот:

— Инн, ты чего? Кто читать-то будет? Военкомат, что ли? Им твои «облака» сдались. У них там своих забот полно.

Тоня добавила, и в голосе ее слышалась усмешка:

— Инна, у нас секретных данных нет. У нас есть носки, сухари и тревога. Давайте без шифра, а? Я в разведку не нанималась.

Инна обиженно замолчала. Но ненадолго.

Люба осваивает космос

Через полчаса Инна с Тоней наблюдали за феноменом. Люба открыла в себе талант голосовых сообщений. Она говорила без остановки. Она рассказывала про Витькино детство, про его первую двойку, про то, как он упал с велосипеда, про то, какие у него родинки на спине, про то, что он любит есть и что терпеть не может.

Сообщения приходили одно за другим. По минуте, по две, по три.

— Девочки, а вот еще случай… Девочки, а он в пять лет… Девочки, а вы знаете, что у него аллергия на апельсины? Я переживаю, вдруг там апельсины дадут?

Тоня сначала смеялась, потом начала уставать, потом поймала себя на мысли, что слушает. Просто слушает, как Люба говорит. И в этом было что-то успокаивающее. Голос живой, настоящий, не в пустоту.

Инна пыталась вклиниться с организационными предложениями, но Любины голосовые сносили все на своем пути, как цунами.

Люба (19:45): Девочки, а я вот еще хотела спросить… вы когда-нибудь думали, что они там едят? Вот прямо сейчас? У них там ужин? Или уже отбой? А Витька любит перед сном кефир пить. Ему без кефира никак. А если кефира нет? Я вот в аптеку сходила, купила валерьянку. Пить будете?

Тоня (19:46): Люба, буду. Налейте.

Инна (19:46): Девочки, я вообще-то травяной сбор заварила. Могу поделиться рецептом. Там мелисса, пустырник, зверобой…

Люба (19:47): Инн, ты рецепт потом, я сейчас про кефир. Как вы думаете, если я позвоню в часть и попрошу, чтобы ему кефир давали, меня пошлют? Или послушают?

Тоня засмеялась в голос. Впервые за два дня. Потом нажала на микрофон:

— Люба, пошлют. Далеко и надолго. Давайте лучше завтра вместе сходим куда-нибудь? Проветримся? А то я с ума сойду со свекровью.

Люба (19:48): Ой, давайте! А куда?

Инна (19:49): Можно ко мне. Я испеку пирог. И мы составим план действий на неделю.

Люба (19:50): Пирог — это хорошо. А план — это зачем? Мы ж не на войне.

Инна (19:51): Люба, мы на войне. На информационной. И на моральной. И вообще, женщина должна быть организованной.

Тоня закатила глаза, но на этот раз с улыбкой. Потом набрала:

— Инна, уговорила. Придем с пирогом и с планом. Люба, берите носки, будем вместе перебирать.

Люба (19:52): Ой, Тонь, а ты откуда знаешь про носки? Я ж не говорила!

Тоня (19:53): Люба, вы про них три голосовых подряд отправили. С подробным описанием каждого экземпляра.

Люба (19:54): Ой, дура старая… ну извините, девочки. Разболталась. Просто одной-то как-то… того.

Инна (19:55): Люба, мы затем и чат. Чтобы разбалтываться. Вместе.

Повисла пауза. Теплая, уютная, какая-то своя.

Люба (19:58): Девочки, а как микрофон выключать? А то я боюсь, что я сейчас опять нажму и буду ночь вам вещать.

Тоня (19:58): Люба, просто отложите телефон. Или нажмите на крестик.

Люба (19:59): Где крестик? У меня тут всё в крестиках…

Инна (20:00): Люба, ложись спать. Завтра разберемся.

Люба (20:01): Спокойной ночи, девочки. Дай бог, чтобы у них там кефир был.

Чат «За наших!» затих до утра. Три женщины в трех разных концах города впервые за долгое время уснули с ощущением, что они не одни.

Инна уже мысленно составляла повестку завтрашней встречи. Тоня прикидывала, как сбежать от свекрови хотя бы на час. А Люба перед сном еще раз перебрала Витькины носки, выбрала самый мягонький, шерстяной, и положила его под подушку.

— Сыночек, — прошептала она в темноту. — Если там кефира нет, ты держись. Я пришлю. С оказией.

И уснула, прижимая носок к щеке.

Глава 4. Первый привет

Три дня прошли в режиме «За наших!». Чат жил своей жизнью: Люба каждое утро отправляла голосовое с отчетом о погоде за окном и состоянии Витькиных носков (они по-прежнему лежали, но Любе казалось, что они скучают). Инна присылала патриотические стихи и ссылки на новости с военных сайтов, которые сама же до конца не понимала. Тоня кратко докладывала о степени оккупации свекровью ее жизненного пространства (по шкале от одного до десяти — твердая восьмерка с тенденцией к росту).

И вдруг на третий день, в 14:23, случилось событие, которое взорвало чат.

Тоня (14:23): ДЕВОЧКИ. ОН НАПИСАЛ.

Пауза три секунды.

Инна (14:23): Кто? Антон? Где? Мне ничего не пришло!

Люба (14:24): Витька? Он живой? Где он? Дай телефон, я сама позвоню!

Тоня (14:24): Сережа. Сережа написал в вотсапе. Господи, у них там есть вайфай! Они не в лесу, они в цивилизации!

Инна (14:25): Что пишет? Читай скорее!

Тоня (14:25): Сейчас. Скриншот кину.

Тоня поделилась изображением.

На скриншоте была короткая переписка:

Сережа: Привет, маленькая. У нас тут нормально. Кормят, спим по расписанию. Целую.

Тоня: Ты где? Как ты? Что с тобой? Ты ел? Ты здоров? У тебя телефон не отобрали? Ты меня слышишь?

Сережа: Всё потом. Люблю.

Люба (14:27): Всё? Это всё? Он написал «кормят, спим по расписанию» и всё? А подробности? А где он? А что едят? А кровать жесткая? А соседи кто?

Инна (14:27): Люба, это же военная тайна! Он не может подробности. Он молодец, соблюдает секретность.

Тоня (14:28): Инна, какая секретность? Они в учебке под Воронежем, я по геолокации увидела. Просто он, видимо, очень спешил. Или телефон дали на пять минут.

Люба (14:28): Погодите. Вы читали, что он написал? «СПИМ по расписанию». Они спят. Спят, значит. А когда они едят, если они спят? Или они спят вместо того, чтобы есть? Им есть дают вообще?

В чате повисла пауза. Потом пришло голосовое от Любы. Тоня нажала, и голос Любы, полный такой искренней, всепоглощающей паники, ворвался в комнату:

— ДЕВОЧКИ, ОНИ ЖЕ ТАМ ГОЛОДНЫЕ! Они спят, потому что жрать нечего! Организм отключается, чтобы энергии не тратить! Я по телевизору видела, как животные в спячку впадают! Они в спячку впали, наши мужики! Сережа спит, Витька спит, Антон спит… А если они все спят, кто же там службу несет? А если война? А они спят? Господи, Витька, сыночек, я сейчас поеду, я им всем устрою, я этому министру обороны позвоню, я в Москву поеду, я на Красную площадь лягу…

Тоня слушала это сообщение, и внутри у нее сначала все сжималось от тревоги, потом начало потихоньку оттаивать, а к концу она уже давилась смехом, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить свекровь, которая, конечно же, осталась ночевать «помогать с горем».

Инна (14:32): Люба, остановитесь! Вы накручиваете! «Спят по расписанию» — это значит, у них режим! Отбой в десять, подъем в шесть, как в санатории!

Люба (14:33 голосовое): В каком санатории, Инна? Ты санатории видела? Там кормят пять раз в день и ванны с минералкой дают! А тут — спят! Спят, понимаешь? Они специально это слово написали, чтобы мы догадались! Шифр! Ты же сама про шифр говорила! Вот он, шифр: «спим» значит «жрать не дают»!

Тоня (14:34): Люба, нет. Правда нет. Спим — это значит спим. Честное слово.

Люба (14:35 голосовое): Тоня, ты молодая, ты не понимаешь! Я в девяностые жила, я знаю, что такое спать, потому что есть нечего! У меня Витька маленький был, я ему последнее отдавала, а сама ложилась и лежала, чтобы сил не тратить! Вот оно что! Они там все легли и лежат! А Сережа твой молодец, написал хоть, а мой Витька вообще молчит, значит, он уже спит беспробудно!

Инна (14:36): Люба, ради бога, успокойтесь. Сейчас я Антону попробую написать, он все объяснит.

Люба (14:37 голосовое): Пиши, Инна, пиши! Пусть Антон твой скажет правду! Если он еще не спит, конечно! Если его уже не уложили!

Инна

Инна сидела на кухне и смотрела в телефон с таким выражением лица, с каким генерал смотрит на карту боевых действий перед решающим сражением. Она должна была сохранить спокойствие. Она была лидером. Она не имела права паниковать.

Но Любина паника была заразительной. Она просачивалась через голосовые сообщения, как радиация.

— Господи, Антон, ну напиши ты, — прошептала Инна, глядя на пустой диалог.

Она уже отправила ему три сообщения: «Как ты?», «Ты где?», «Люба паникует, скажи хоть слово». Тишина.

А вдруг Люба права? Вдруг они действительно там голодные? Антон такой нежный, домашний, он без ее котлет вообще не может. Он же похудеет. Он же ослабнет. А если там правда сплошная спячка?

Инна тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет. Она должна держать удар. Она же патриотка. Она с триколором на аватарке.

Инна (14:40): Люба, ждем. Я уверена, что все хорошо. Напишут.

Тоня

Тоня лежала на кровати и смотрела в потолок. Сообщение от Сережи грело душу, но одновременно добавляло тревоги. Он был так краток. «Кормят, спим по расписанию». Это звучало как сводка с фронта. Или как отчет для начальства.

Но она знала Сережу. Если бы было совсем плохо, он бы написал как-то иначе. Придумал бы код. Например, «погода хорошая» значило бы «заберите меня отсюда». А «нормально» — это действительно нормально.

В дверь постучали. Даже не постучали — вошли без стука.

— Тоня! — голос свекрови разрезал тишину, как нож. — Ты почему не докладываешь? Мне Сережа не пишет, а тебе, я вижу, написал. Что он сказал?

Тоня вздохнула. Марья Степановна каким-то шестым чувством всегда узнавала, когда происходило что-то важное.

— Написал, что нормально. Кормят, спят по расписанию.

Свекровь поджала губы и села на стул напротив кровати, сложив руки на коленях.

— Спят по расписанию? — переспросила она таким тоном, будто Тоня сказала: «Сережу пытают электрошокером». — А спать им когда, спрашивается? У них же служба! Они должны Родину охранять, а не спать!

Тоня закрыла глаза. Начиналось.

— Марья Степановна, это, наверное, режим такой. Отбой в десять…

— А если в десять тревога? А если война? А они спят! — свекровь повысила голос. — Развели бардак в армии! Спят они! Мой Сережа вообще с детства мало спал, он же активный! А тут его спать заставляют! Это издевательство!

Тоня поняла, что сейчас произойдет то, чего она боялась больше всего: свекровь и Люба на одной волне. Два сапога — пара. Два генерала паники.

— Марья Степановна, я думаю, все хорошо…

— Хорошо? — свекровь встала. — Я сейчас сама буду звонить! У меня есть телефон военкомата! Я им покажу «спать по расписанию»! Я им устрою бессонную ночь!

Тоня схватилась за телефон и быстро набрала в чат:

Тоня (14:48): Люба, у меня для вас плохая новость. Моя свекровь только что сказала то же самое, что и вы. Вы теперь союзники. Спасайте.

Люба

Люба сидела на кухне и держала в руках Витькину кружку. Просто держала. Она уже не знала, что делать. Витька молчал. Сережа спит. Антон, наверное, тоже. Весь чат затих в ожидании.

И вдруг — звонок. Не сообщение, а именно звонок. Видеозвонок от Инны.

Люба трясущимися пальцами нажала «принять» и увидела на экране Иннино лицо — бледное, встревоженное, но старательно сохраняющее выражение спокойствия.

— Люба, — сказала Инна голосом диктора экстренных новостей. — Антон написал.

— Ну?! — Люба поднесла телефон так близко к лицу, что Инна увидела только один ее огромный глаз. — Что он сказал? Они спят? Они голодные?

— Он сказал… — Инна сделала паузу, видимо, для драматического эффекта. — Он сказал: «Нормально, кормят, спим по расписанию. Целую».

Люба замерла. Потом медленно, очень медленно отодвинула телефон от лица.

— То есть… — голос ее дрогнул. — То есть то же самое?

— То же самое, — кивнула Инна. — Слово в слово.

— Это… это сговор, — прошептала Люба. — Их там научили так писать. Им дали инструкцию. Чтобы мы не волновались. А на самом деле… на самом деле они спят!

— Люба, — Инна попыталась взять себя в руки, — может, они действительно просто спят? И кормят? И это правда?

— Инна, — Люба посмотрела на нее с экрана с выражением глубокой материнской мудрости, — когда мужики говорят «нормально», это значит — хреново. Когда говорят «кормят» — это значит, что жрать нечего. А когда говорят «спим по расписанию»… — она всхлипнула. — Это значит, что они там вообще ничего не делают, только лежат и ждут, когда это кончится!

Чат «За наших!»

Тоня (15:00): Девочки. Я только что поговорила со свекровью. Она уже звонит в военкомат. Она требует, чтобы Сережу РАЗБУДИЛИ и накормили отдельно от всех, потому что у него с детства гастрит и спать на голодный желудок нельзя.

Инна (15:01): А моя мама сейчас собирается ехать в часть с кастрюлей борща. Я ей сказала, что не пустят, она говорит: «А я в окно подам».

Люба (15:02): А я… я просто сижу и плачу. Потому что Витька молчит. Может, он уже в коме от голода? Или его усыпили, чтобы не мучился?

Тоня (15:03): Люба, в армии не усыпляют. Честное слово.

Инна (15:04): Может, правда все хорошо? Может, «спим по расписанию» — это просто значит, что у них порядок? Режим? Дисциплина?

Пауза. Долгая пауза.

Люба (15:07 голосовое): Девочки. Я сейчас поняла. Я дура. Я старая паникерша. Витька, наверное, там ржет надо мной, если еще не спит. И Сережа ваш, и Антон. Сидят, наверное, в столовой, едят свой суп и прикалываются: «Щас наши бабы в чате такое устроят». Им же там, наверное, весело. Они ж мужики. Им пофиг. А мы тут… носки перебираем, сухари сушим, с ума сходим. Инна, прости меня. Тоня, прости. Накрутила я вас.

Тоня (15:08): Люба, не извиняйтесь. Я тоже переживаю. Просто я помню, что у Сережи три банки сгущенки. Со сгущенкой не пропадешь.

Инна (15:09): А у Антона — теплые носки. Пять пар. И крем для рук. Он будет самым ухоженным солдатом в части.

Люба (15:10 голосовое): А у моего Витьки — ничего, кроме дури в голове и дырявых носков. Но я ему верю. Он балбес, но он мой балбес. И он не пропадет. А если пропадет — я его найду и сама накормлю. Даже если он будет спать.

Вечером того же дня пришло еще одно сообщение. От Витьки.

Витёк (19:45): Мам, я жив. Кормят. Сплю мало, потому что наряды. Все норм. Целую.

Люба прочитала это сообщение раз десять. Потом перечитала еще раз. Потом набрала голосовое в чат — тихое, усталое, счастливое:

— Девочки, он написал. Живой. Спит мало, говорит. Мало! А не много! Значит, не в спячке! Значит, все хорошо!

Тоня (19:50): Люба, я рада.

Инна (19:51): Поздравляю! Я же говорила, все будет хорошо!

Люба (19:52 голосовое): Ага. Хорошо. Только я теперь буду переживать, что он мало спит. Недосып — это же тоже вредно. А вдруг он там вообще не спит? А вдруг его заставляют работать сутками? А вдруг…

Тоня нажала на паузу и засмеялась. Инна закатила глаза, но улыбнулась. А Люба договорила свое голосовое до конца, потому что остановить мать, которая переживает за сына, невозможно. Даже если этот сын спит по расписанию, мало или много, с кефиром или без.

Главное — что он есть. И что он написал.

А все остальное — ерунда.

Глава 5. Синдром утюга

Неделя без мужчин подходила к концу. Пять дней, которые изменили всё. Или ничего. В зависимости от того, у кого спрашивать.

Люба

Утро пятницы началось как обычно: с голосового в чат. Люба уже освоилась с техникой и теперь говорила в телефон так же естественно, как в подушку.

Люба (08:15 голосовое): Девочки, доброе утро. Я сегодня ночью опять плохо спала. Думала о Витьке. Вроде написал он, что живой, а сердце всё равно не на месте. Встала в шесть, сварила кашу. Целую кастрюлю. А потом поняла — есть-то некому. Витька же её всегда лопал за обе щеки, я на него готовила. А теперь стою и думаю: куда эту кастрюлю девать? В холодильник поставила. Там уже три кастрюли стоит: борщ, суп, каша. Я как белка в колесе — варю и варю, а есть некому. Соседям раздала, так они уже шарахаются. Говорят, Люба, мы с голоду не умираем, хватит нас кормить. А я не могу остановиться. Руки сами тянутся. Вчера вечером начала котлеты лепить. Три противня налепила. А Витька любит котлеты. А Витьки нет. Сижу и реву.

Люба отправила сообщение и замерла над раковиной. В холодильнике действительно было тесно от еды. Она открыла дверцу и посмотрела на кастрюли. Борщ, суп, каша, компот, тушеная картошка, макароны по-флотски, жаркое, пельмени собственной лепки, голубцы.

— Господи, — прошептала Люба. — Я одна это месяц есть буду.

Она закрыла холодильник и вдруг замерла. А ведь есть и хорошая новость. Вернее, новость, о которой даже думать стыдно. Но она была.

Стирки стало меньше.

Люба отошла от холодильника и заглянула в ванную. Корзина для белья стояла полупустая. Третья неделя, а там только пара её футболок да полотенце. Раньше каждые три дня гора Витькиных шмоток вырастала до небес: носки, футболки, джинсы, толстовки, опять носки, бесконечные носки. А теперь…

— Тишина, — сказала Люба вслух. — Благодать.

И тут же испугалась собственных мыслей. Какая благодать? Сын в армии, неизвестно, как он там, а она тут радуется, что стирать меньше надо? Дура старая!

Она схватила полотенце, намочила его, намылила и начала тереть с такой силой, будто хотела наказать себя за крамольные мысли.

Инна

Инна проснулась в десять утра. В десять! Она не вставала так поздно лет пять, с тех пор как вышла замуж. Антон любил плотный завтрак: яичница с беконом, тосты, свежевыжатый сок, кофе обязательно свежемолотый. Каждое утро Инна вскакивала в семь, чтобы успеть всё приготовить, пока он бреется.

А сегодня — десять утра. Тишина. Солнце светит в окно. Кот Феликс дрыхнет на подоконнике. Никто не гремит кружкой, требуя добавки кофе. Никто не кричит из душа: «Инна, где мое полотенце?»

Инна лежала в кровати и улыбалась. Потом поймала себя на этой улыбке и испугалась.

— Я что, рада, что его нет? — прошептала она в подушку.

Нет, конечно, нет. Она скучает. Очень скучает. Но…

Она встала, прошлась по квартире. В гостиной было чисто. Абсолютно чисто. Потому что Антон любил «творческий беспорядок»: мог оставить носки на диване, кружку на подоконнике, газеты на полу, футболку на спинке стула. Инна каждый день собирала этот «творческий беспорядок» и раскладывала по местам.

А теперь — порядок. Идеальный порядок. И он держится уже пятый день.

Инна зашла на кухню. Холодильник был почти пуст. Только йогурт, сыр, овощи. Потому что готовить на одного — это не готовить вообще. Можно перекусить бутербродом, и никто не скажет: «А где горячее?»

Она налила себе кофе, села у окна и задумалась. Жизнь стала проще. Намного проще. И это было так… удобно. Так спокойно. Так…

— Предательски, — закончила она вслух.

В голове зазвучал голос совести: «Ты что, Инна? Ты жена офицера! Ты должна страдать! Должна ждать! Должна каждый день варить борщи и посылать их с оказией! А ты тут кофеек попиваешь и радуешься, что убираться не надо!»

Инна встала, решительно достала с полки кастрюлю и начала варить борщ. На целую армию. Пусть Антона нет, но борщ будет. Борщ — это символ. Борщ — это верность.

Тоня

Тоня сидела на кухне и смотрела на телефон. Свекровь уехала час назад, оставив после себя список указаний на три страницы. Тишина была оглушительной. Благословенной. Сладкой.

Тоня боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это чувство. Она просто сидела и пила чай. Холодный чай. Потому что могла себе позволить пить холодный чай. Потому что не надо никого кормить.

С Сережей они поженились недавно, и Тоня еще не привыкла к семейной жизни. Вернее, привыкла, но теперь, когда его не стало… она вдруг поняла, что успела устать. От его привычек. От его вещей, разбросанных по квартире. От его друзей, которые приходили без предупреждения. От его любви смотреть футбол ночью с пивом и орешками, от которых потом крошки по всему дивану.

А теперь — тишина. Чистота. Никаких орешков.

Тоня допила чай и пошла в душ. Долгий, горячий душ, когда никто не стучит в дверь с криком: «Тонь, ты скоро? Мне на работу!»

Стоя под струями воды, она поймала себя на мысли, которая заставила её застыть.

А хорошо мне без него.

Тоня выключила воду и прижалась лбом к прохладной плитке.

— Я чудовище, — прошептала она. — Я люблю его. Люблю. Но… как же хорошо, что никого нет.

Она вылезла из душа, завернулась в полотенце и схватила телефон. Надо было отвлечься. Надо было написать в чат. Надо было сделать что-то, что докажет — она хорошая жена, она ждет, она страдает.

Тоня (11:30): Девочки, как у вас дела? Я тут борщ варю. Для Сережи.

Пауза.

Инна (11:31): Ой, и я борщ варю! Для Антона.

Пауза.

Люба (11:32 голосовое): А я… я котлеты жарила. Для Витьки. Только что целую сковородку. А теперь стою и думаю — ну зачем? Он же их не съест. Но не могу остановиться. Руки сами.

Пауза. Долгая пауза.

Первым не выдержала Тоня. Она посмотрела на кастрюлю с борщом, который варила без всякой охоты, просто чтобы заглушить совесть. Потом набрала сообщение.

Тоня (11:35): Девочки. А давайте честно?

Инна (11:35): О чем?

Тоня (11:36): О том, что мы все сейчас думаем. Но боимся сказать.

Люба (11:36 голосовое): Тоня, ты чего? Мы ничего не думаем. Мы скучаем. Мы ждем. Мы переживаем.

Тоня (11:37): Люба, а вы правда скучаете по Витькиным носкам? По горам грязных носков каждую неделю?

Пауза.

Люба (11:38 голосовое — голос слегка дрожит): Ты… ты откуда знаешь про носки?

Тоня (11:38): Потому что у меня был Сережа с его футболками. Три футболки в день. Как ребёнок. И крошки от орешков на диване. И друзья, которые приходят без звонка. И…

Тоня задумалась, писать или нет. Потом решилась.

Тоня (11:39): И мне хорошо без него. Тишина. Чистота. Никто не орёт на телевизор ночью. Я могу есть что хочу и когда хочу. Я могу не готовить. И это так стыдно, что я сейчас разревусь.

Молчание. Минута. Две.

Инна (11:41): Тоня… ты не одна.

Люба (11:42 голосовое — шёпотом): Девочки, я тоже. Я вчера носки перебирала и вдруг поняла — их же стирать не надо. Вообще. Ни одного носка. Ни одной Витькиной футболки. Я полкорзины собираю неделю. Раньше за два дня гора была. И холодильник… он полный, но я не знаю, зачем я столько варю. Привычка. А так… я могу вообще не варить. Я вчера бутерброд съела на ужин и спать легла. Бутерброд! И никто не сказал: «Мам, а где горячее?»

Инна (11:43): А я сегодня в десять утра встала. В десять! Антон бы с ума сошёл. Он в семь завтрак требовал. Каждое утро. Яичница, тосты, сок. А я просто кофе выпила и сижу. Никто не гремит посудой. Никто не просит полотенце. Никто не оставляет носки на диване.

Тоня (11:44): А у меня свекровь уехала. И я поняла, что могу дышать. Что я не должна никому отчитываться. И это так… легко. Так неправильно легко.

Люба (11:45 голосовое — со всхлипом): Девочки, мы же их любим. Мы правда любим. Я Витьку своего люблю больше жизни. Он у меня один. Но… почему же так хорошо без них? Почему?

Инна (11:46): Потому что мы устали. Наверное, мы просто устали.

Тоня (11:47): А если они вернутся — и всё станет по-старому? Носки, футболки, крошки, друзья, готовка, уборка, бесконечная уборка? Мы же снова устанем. Мы же снова будем мечтать о тишине. А потом опять будет стыдно.

Долгая пауза. Три женщины в трёх концах города смотрят в экраны и не знают, что писать дальше.

Люба (11:50 голосовое): Я вот что думаю. Может, это нормально? Может, это просто… жизнь? Что мы их любим, но иногда хотим отдохнуть? Что мы по ним скучаем, но радуемся, что можно поспать? Что это не предательство, а… ну, не знаю… правда?

Инна (11:51): Правда, Люба. Это правда. Только стыдная.

Тоня (11:52): А может, не стыдная? Может, это просто по-человечески?

Люба (11:53 голосовое — уже бодрее): А давайте договоримся. Мы будем это признавать. Только друг другу. В этом чате. Что мы иногда радуемся, что их нет. Что мы иногда хотим тишины. Что мы иногда устаём от любви. А вслух — никому. Особенно им. Особенно свекровям. Особенно соседкам. А то заклюют.

Инна (11:54): Синдром утюга.

Тоня (11:54): Чего?

Инна (11:55): Ну, я когда Антона провожала, думала только об одном: выключила ли я утюг. Не о том, что он уезжает, а об утюге. А потом поняла: это не про утюг. Это про то, что мы всегда думаем о быте. О мелочах. О носках и утюгах. Потому что наша любовь — она в этом и есть. В утюгах, в носках, в борщах. А когда их нет — мы остаёмся без работы. И нам странно. И легко. И стыдно.

Люба (11:56 голосовое): Синдром утюга. Хорошее название. Прямо как болезнь. Только лечить нечем.

Тоня (11:57): Есть чем. Друг другом. Мы же теперь есть друг у друга. Чтобы говорить об этом. Чтобы не сойти с ума.

Инна (11:58): Согласна.

Люба (11:59 голосовое): И я. А теперь пойду выкину половину котлет. А то холодильник лопнет. И лягу спать. Днём! Просто так! Потому что могу!

В этот день в трёх квартирах города произошло маленькое чудо. Люба действительно выкинула половину котлет (оставив только самые красивые — для Витьки, когда вернётся) и легла спать в три часа дня. Просто так. Без причины. Впервые в жизни.

Инна выключила борщ, достала сыр и сделала себе бутерброд. Съела его с удовольствием, глядя в окно и никуда не спеша.

А Тоня… Тоня просто сидела на кухне и слушала тишину. Божественную, благословенную, сладкую тишину.

И никто из них не чувствовала себя предательницей.

Ну, почти никто.

Капелька стыда всё равно осталась. Но её можно было пережить. Особенно когда знаешь, что где-то там, в соседних квартирах, сидят такие же женщины и тоже наслаждаются этой странной, неправильной, но такой человеческой свободой.

А вечером Люба написала в чат:

Люба (20:15 голосовое): Девочки, я проснулась. Поспала два часа. Как в раю побывала. Спасибо вам. За то, что не дали мне с ума сойти от стыда.

Тоня (20:16): Спасибо вам. Я сегодня впервые за месяц выдохнула.

Инна (20:17): Девочки, я, кажется, поняла. Мы не перестали их любить. Мы просто вспомнили, что мы тоже люди. Спасибо, что вы есть.

Люба (20:18 голосовое): А теперь давайте плакать. Потому что я всё равно по нему скучаю. Дурацкий Витька. Приезжай уже.

Тоня (20:19): Скучаю.

Инна (20:20): Скучаю.

И они заплакали. Каждая в своей квартире. Потому что синдром утюга — это не про отсутствие любви. Это просто про усталость. А любовь — она никуда не делась. Она просто ждала своего часа.

В кастрюлях с борщом. В стопках носков. В тишине и в шуме.

Везде.

Глава 6. Шпионские страсти

Три недели без мужчин. Чат «За наших!» превратился в настоящий штаб. Утренние сводки, вечерние итоги, обмен новостями, совместные походы в магазин и даже один раз — коллективный просмотр сериала по видеосвязи, когда всем троим было особенно тоскливо.

Но сегодня случилось событие, которое всколыхнуло чат до самого дна.

Люба (09:15 голосовое): Девочки! У меня Витька написал! Целое письмо! Не в вотсапе, а настоящее, бумажное! Представляете? Он нашел конверт и отправил! Я сейчас читаю и ничего не понимаю! Там какие-то слова странные! Тоня, ты же у нас грамотная, ты ветеринар, ты с латынью дружишь, расшифруй!

Тоня (09:17): Люба, ветеринар — это про животных. Я не военный переводчик. Но давайте, скиньте, что там.

Люба (09:18): Я сфоткала. Сейчас кину.

Люба поделилась изображением.

На мятой тетрадной странице корявым почерком было выведено:

«Мам, привет. У нас тут нормально. Ходим в караул, были стрельбы. КМБ почти закончился. Скоро присяга. Потом, говорят, распределение. Может, в учебку отправят, а может, сразу в часть. Тут один пацан с ГОПа говорил, что можно контракт подписать, но я не хочу. Еще у нас суточный наряд был, я на тумбочке стоял, устал как собака. Кормят нормально, но сгущенки нет, как у Сереги. Привет всем. Целую, Витёк.»

Люба приложила к сообщению крупный план листка и дрожащий голосовой комментарий:

— Видите? Видите, сколько слов непонятных? Караул — это понятно, стрельбы — тоже, а остальное? КМБ? ГОП? Тумбочка? Он на тумбочке стоял! Это что за издевательства? Он что, карлик, чтобы на тумбочку залазить? Или его заставили стоять на маленькой табуретке, как в цирке? И распределение — это куда? В Сибирь? На границу? В горячие точки?

Инна (09:25): Люба, не паникуйте. Это просто армейский сленг. Антон мне тоже пишет что-то подобное. Я обычно пропускаю мимо ушей.

Люба (09:26 голосовое — возмущенно): Пропускаешь мимо ушей? Инна, это же шифр! Они не могут говорить прямо, вот и пишут кодом! А мы сидим и ничего не понимаем! Вдруг его в Сирию отправляют, а он пишет «учебка», а мы и рады!

Тоня (09:27): Люба, в Сирию срочников не отправляют. По-моему. Наверное. Честно говоря, я тоже не знаю.

Люба (09:28 голосовое): Вот! Тоня не знает! Никто не знает! А мы должны знать! Давай, Тоня, ты у нас самая образованная. У тебя диплом есть. Бери телефон, гугли, расшифровывай! Это дело государственной важности!

Тоня

Тоня вздохнула и отложила недочитанную книгу. Люба была права в одном: военные термины действительно звучали как загадочный шифр. И если Люба сейчас не получит расшифровку, она сойдет с ума и поедет в часть выручать Витька, даже если тот просто стоит в наряде и моет полы.

— Ладно, — сказала Тоня вслух. — Будем шпионами.

Она открыла браузер и начала вбивать слова из Витькиного письма.

Тоня (09:35): Так, Люба, по порядку. КМБ — это Курс молодого бойца. Первые недели службы, когда учат всему. Это нормально, это у всех.

Люба (09:36 голосовое): Курс молодого бойца? А почему не сказали сразу? «Молодого бойца» — это же про Витьку! Он у меня молодой! Значит, его учат! Хорошо, это понятно. Дальше!

Тоня (09:37): ГОП… Сейчас посмотрю… Ой.

Люба (09:37): Что «ой»? Что там? Тоня, не молчи!

Тоня (09:38): ГОП — это… Головной отдельный пост. Или гарнизонный сборный пункт. Но вообще в интернете пишут, что это может быть и… госпиталь. Или…

Тоня замолчала, потому что поисковик услужливо подсказал: «ГОП — также может означать…» И дальше пошли страшилки. Она начала читать форумы и через пять минут пожалела об этом.

Час спустя.

Чат «За наших!» напоминал оперативный штаб в условиях чрезвычайного положения. Тоня сидела с ноутбуком, Инна подключилась по видеосвязи, Люба присылала голосовые каждые две минуты.

Тоня (10:45): Девочки, я тут такое нашла…

Инна (10:46): Что? Говори!

Тоня (10:47): Есть версия, что «распределение» может означать отправку в горячие точки. Пишут, что некоторых срочников отправляют в Сирию. Официально нет, но…

Люба (10:48 голосовое — уже на грани истерики): Я так и знала! Сирия! Где эта Сирия вообще? Это далеко? Там война? Там жарко? А Витька без кефира! Он там вообще пропадет! Инна, ты чего молчишь?

Инна (10:49): Я… я просто читаю. Тут на одном форуме пишут, что «на тумбочке стоять» — это самое страшное. Это значит, что тебя поставили на пост у знамени или у штаба, и если ты заснешь — трибунал. Антон мне писал, что тоже стоял. Три раза. Я думала, это шутка.

Тоня (10:50): Инна, не пугай Любу еще больше. Люба, тумбочка — это просто тумбочка. Ну, такой высокий стул, на котором часовой стоит. Чтобы лучше видно было.

Люба (10:51 голосовое): Высокий стул? Его что, на стул поставили, как попугая? И он там стоит и смотрит? А если упадет? А если голова закружится? А вдруг у него давление? У него в детстве давление скакало!

Инна (10:52): Люба, не накручивайте. Это просто такая традиция. Тумбочка — это пост.

Люба (10:53 голосовое): Традиция! У них там традиции — людей на тумбочки ставить! А что дальше? В казарме на шкафы залезут? Ладно, читай дальше, Тоня. Что там про учебку и часть?

Тоня снова уткнулась в экран. Поиск выдавал одну страшилку за другой. Форумы пестрели заголовками: «Срочников отправляют в Сирию тайно», «Правда о распределении», «Как выжить в учебке», «Что скрывают военкоматы».

Она пролистывала страницы, и с каждым новым абзацем сердце билось все быстрее.

Тоня (11:00): Девочки, тут такое пишут… Про «караул» — это опасно, потому что дают оружие. Про «стрельбы» — тоже, могут ранить. Про «наряд» — это когда сутки не спишь и всю грязную работу делаешь. А про «распределение»… Я нашла карту. Там написано, что из их области часто отправляют на юг. А юг — это…

— Сирия, — прошептала Люба в голосовом, хотя никто не задавал вопрос. — Это Сирия. Я знала. Я чувствовала.

Инна (11:05): Подождите. А может, не Сирия? Может, просто Краснодар? Там тоже тепло. Или Крым?

Тоня (11:06): В Крыму тепло. Да. И в Краснодаре. И вообще, я читала, что срочников за границу не отправляют. Только контрактников.

Люба (11:07 голосовое): А если они контракт подпишут? Витька же написал — «можно контракт подписать»! А вдруг он подпишет? Дурак же, подпишет, не глядя! И поедет в эту Сирию! Где война! Где жарко! Где кефира нет!

Инна

Инна сидела на кухне и тоже лихорадочно гуглила. Она нашла статью «Служба за границей: мифы и реальность», прочитала половину и закрыла. Потом нашла другую: «Военные базы России в Сирии». Там были фотографии солдат в пустыне. Солдаты улыбались. Но Инна знала — на войне тоже улыбаются. Для пропаганды.

Антон. Ее Антон. В пустыне. Без ее котлет. Без крема для рук. Без теплых носков.

Она схватила телефон.

Инна (11:20): Тоня, а есть способ узнать точно? Позвонить куда-то? Спросить?

Тоня (11:21): Можно в военкомат позвонить. Но они скажут «военная тайна» и положат трубку. Можно на сайт Министерства обороны зайти, но там только официальная информация.

Люба (11:22 голосовое): А я в часть позвоню! У меня есть телефон! Я его у военкома выпросила, когда Витьку провожала! Скажу, что я мать, имею право знать!

Тоня (11:23): Люба, не надо. Если позвонят и спросят про Сирию, они могут подумать, что вы ненормальная. Или что вы шпионка.

Люба (11:24 голосовое — обиженно): Какая я шпионка? Я мать! Мать имеет право знать, куда ее ребенка отправляют!

Инна (11:25): Тоня, а может, правда позвонить? Я тоже могу. Вместе как-то спокойнее.

Тоня (11:26): Девочки, я понимаю вашу тревогу. Правда. Но давайте сначала подумаем логически. Сережа написал мне вчера: «У нас тут холодно, дай Бог к лету согреемся». Холодно — это не Сирия. В Сирии сейчас жара.

Люба (11:27 голосовое): А вдруг он тоже шифрует? «Холодно» значит «страшно»? «Согреемся» значит «выживем»?

Тоня (11:28): Люба… Вы меня сейчас сами напугаете. Я уже тоже думаю, что это шифр.

Два часа спустя.

Три женщины сидели каждая в своей квартире, но чувствовали себя так, будто находятся в одном окопе. Телефоны раскалились от поисков. Вкладки браузера множились. Страшилки накапливались.

Тоня (13:40): Девочки, я нашла. Смотрите.

Тоня поделилась скриншотом.

На скриншоте была карта России с отметками военных частей. Красные точки горели по всей стране. А на юге, в самом низу, была особенно крупная точка с подписью: «Южный военный округ. Возможна отправка в командировки».

— Командировки, — прошептала Инна в голосовом. — Это как? В командировки — это куда?

Люба (13:45 голосовое — трагически): Это Сирия. Я вам говорю. Сирия. Собирайте вещи, девочки. Поедем за ними. Я знаю, где граница. Я в новостях видела.

Инна (13:46): Люба, какая граница? Туда самолетом лететь надо!

Люба (13:47 голосовое): Значит, на самолете! Продам все, куплю билеты! Вы со мной?

Тоня (13:48): Люба, стойте. Не надо ничего продавать. Давайте еще раз все проверим. Спокойно. Без паники.

Тоня глубоко вздохнула и заставила себя мыслить рационально. Ветеринарная школа: сначала осмотр, потом диагноз, потом лечение. Она открыла карту еще раз, потом Витькино письмо, потом Сережины сообщения, потом Иннин скинутый скрин Антоновой переписки.

И вдруг увидела.

Тоня (14:00): Девочки. Смотрите. Витька пишет: «Скоро присяга». Это через месяц примерно. Антон писал про присягу? Инна, когда у Антона присяга?

Инна (14:01): Через три недели. Он говорил, мы можем приехать.

Тоня (14:02): И Сережа писал, что присяга у них через три. То есть все в одном графике. Теперь смотрим на карту. Где их часть? В Воронеже. Это не юг. Это центр.

Люба (14:03 голосовое — с надеждой): Не юг? А Сирия где?

Тоня (14:04): Сирия — это вообще другая страна. Туда из Воронежа просто так не отправляют. И вообще, я сейчас найду официальный сайт их части.

Тоня загуглила «войсковая часть Воронежская область». Нашла. Открыла. Почитала.

Тоня (14:10): Девочки. Я, кажется, поняла. «Распределение» — это просто распределение по ротам внутри части. «Учебка» — это первые месяцы. «Часть» — это потом. Никакой Сирии. Они в Воронеже.

Пауза.

Люба (14:12 голосовое — тихо): В Воронеже. Это ж рядом? Это ж три часа на поезде?

Инна (14:13): Три часа. Да, рядом.

Тоня (14:14): Рядом, Люба. Они не в Сирии. Они в соседней области. Едят, спят по расписанию, стоят на тумбочках и учатся стрелять. Все хорошо.

Чат «За наших!»

Долгое молчание. Потом голосовое от Любы — сдавленное, с всхлипами и смехом одновременно:

— Девочки… Я сейчас разревусь. От счастья. Что они в Воронеже. Что не в Сирии. Что просто в Воронеже. Господи, какое счастье — Воронеж. Я никогда не думала, что буду так радоваться, что кто-то в Воронеже. Там же, говорят, хороший зоопарк есть? И набережная красивая? Значит, они там, на набережной, наверное, гуляют? Или нет? Их же не выпускают?

Тоня (14:20): Люба, не выпускают. Зоопарк они, может, и не увидят. Зато увидят казарму. И плац. И столовую.

Инна (14:21): Зато мы можем приехать на присягу! Увидеть их живьем!

Люба (14:22 голосовое — уже счастливое): Точно! На присягу! Я куплю Витьке сгущенки! Целый ящик! Пусть стоит на своей тумбочке и сгущенку ест! И кефира возьму! И котлет нажарю! И…

Тоня (14:23): Люба, в часть с котлетами не пустят. Только через КПП передавать.

Люба (14:24 голосовое): А я через забор перекину! Я высчитаю, где их плац, и перекину! Витька ловкий, поймает!

Инна (14:25): Люба, не надо через забор. Вас посадят.

Люба (14:26 голосовое): Пусть сажают! Зато сыт будет!

Тоня засмеялась. Инна тоже. Люба всхлипнула в последний раз и тоже засмеялась — нервно, облегченно, по-настоящему.

Тоня (14:30): Девочки, давайте договоримся. Больше не гуглим страшилки. Вообще. Ни про Сирию, ни про ГОП, ни про тумбочки. Гуглим только расписание поездов до Воронежа и рецепты, как испечь печенье, которое можно передать через КПП.

Инна (14:31): Согласна. Я сегодня чуть сединой не покрылась.