электронная
200
печатная A5
530
18+
Девятое сердце земли

Бесплатный фрагмент - Девятое сердце земли

Объем:
378 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-6023-1
электронная
от 200
печатная A5
от 530

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Хрупкотелые древние солнца

Топятся в линии горизонта

Изо дня в день,

Изо дня в день.

Хрупкотелые смелые солнца

Проигрывают ежеминутно

Желающим спрятаться в тень.

Умеющим прятаться в тень.

Катерина Букшина

Пролог

Я погиб. Меня не стало. Пустота, внезапно ворвавшаяся в моё тело, принесла с собой страх, холод и необъяснимое чувство величия. Металл и раскалённый порох — содействие, созданное человеком против человека, стало частью меня. Пуля многим тяжелее своего привычного веса. На самом деле он измеряется центнерами, тоннами, массой всех тел, сражённых людским безумием. Смерть — самое естественное, что есть в жизни, убийство — самое неестественное, и всё это липким симбиозом пронизывает историю всего нашего рода. Я столько раз посылал пули в других людей, что кажется высшей справедливостью, что они наконец вернулись ко мне силой одного меткого выстрела. Кровь не застилала глаза, жизнь не проносилась передо мной яркой каруселью событий. Мне было непонятно и неприятно щекотно где-то внутри. Помню, как становилось всё труднее дышать и что-то сдавливало грудь, будто на неё оказались наброшены тугие цепи. Руки и ноги немели. И холод, невообразимый холод, словно всё тепло разом ушло из этого мира. Я лежал на изрытом воронками поле, сжимая в кулаке горсть рыхлой сырой земли, зачем-то хватаясь за эту сторону бытия. А мне ни о чём и не думалось, кроме неба. Прямо надо мной оно нависло густыми осенними тучами, но я не чувствовал дождевых капель — быть может, их и не было. Но вот чего мне действительно не хватало, так это кружащих надо мной воронов, которые своим криком оповестили бы округу: «Человек умирает!» Пожалуй, очень уж это образцово — умирать с осенним небом под наждачный крик воронья.

Конмаэл Форальберг, из дневников

Часть 1 — Гора Мертвецов

Глава 1

Широкий тракт размыло мелкими затяжными дождями. Под колёсами почтового экипажа хлюпало, возничий ворчал себе под нос, раздражённо погоняя меланхоличную клячу. Осень выдалась ранняя, смирившийся с холодами мир уже был у порога летаргических снов. В воздухе слоями висел туман, колючие ветры добирались до самых костей. В тёмном углу повозки жался молодой человек. Кутаясь в плащ, он согревал руки дыханием, то и дело насторожённо глядя в окна. Местность была открытая, дорога хорошо просматривалась. Пожухлые дикие поля сменялись пролесками и редкими деревеньками. Сюда ещё не добрались бои, и до первой линии фронта было далеко, но воображение неустанно рисовало снаряд, со свистом попадающий в случайную цель, или шумную стайку пуль, превращающих экипаж в решето. Негодные мысли — осадок от безделья.

Мимо навстречу повозке проехал автомобиль, взбодрив лошадь и оставив за собой чёрный дым выхлопа. Наверное, на железнодорожный вокзал везли офицеров. Сойдя с поезда этим утром, молодой человек тоже рассчитывал на машину с шофёром, но его ждала лишь повозка, запряжённая единственной лошадью: топливо теперь было в большом дефиците. Впрочем, как и офицеры — четыре года боёв забрали многих способных военачальников, оставив армии исполнителей с неясными амбициями.

Натужно тянулась эпоха Девятого передела — девятой масштабной войны, после которой мир обыкновенно меняется в своих границах и принципах. За последнюю тысячу лет человечество уже пережило восемь таких переделов. Первые республики сменялись империями, впоследствии развалившимися, на руинах которых одно за другим вырастали королевства. Утомившись бороться за храмы и святыни, пустили корабли во все стороны океана, открыли новые земли — лишь с тем, чтобы вновь воевать между собой, уже на неизведанных берегах. Мир поворачивался новыми гранями, но старые привычки были неизменны.

И теперь Конмаэл Форальберг, единственный пассажир почтового экипажа, ехал навстречу Девятому переделу, чтобы наконец совершить то, чего так долго избегал, — посмотреть в его лицо, непременно искажённое гримасами.

Через несколько часов свет дня загустел — близились сумерки. Вдали показался высокий холм, местами заросший редким леском. На холме, словно на плечах приземистого великана, стояла массивная старая крепость. Построенная из грубого серого камня с рыжими заплатами новой кирпичной кладки, покрытая копотью времени, испещрённая давними следами снарядов и пуль, она обдавала ощущением навязчивой надёжности. В народе крепость называли Горой Мертвецов, и она имела дурную славу по обеим сторонам фронта. Не много найдётся мест, столь ненасытно поглощающих человеческие души и требующих всё больше и больше. Масло в огне безумия нынешнего времени. Сюда отправляли всех пленных с восточного фронта: солдат, захваченных жителей, вражеских офицеров, изредка попадались и дезертиры. Сюда же привозили некоторых из тех, кто был признан годным к службе в армии. Человеческие ресурсы стремительно истощались, будущие бойцы приходили с каждым разом всё моложе, но фронт по-прежнему нуждался в солдатах с открытыми глазами и твёрдой рукой. Бывшие рекруты спускались с Горы Мертвецов, опираясь на тщательно отредактированную мораль, готовые подчиняться любым приказам. Крепость трудно было покинуть живым. Единожды попав в её объятия, человек умирал, телом или нутром, в зависимости от того, по какую сторону винтовки находился. Двадцать один день каждый новый рекрут очищал себя от сомнений. Двадцать один день и ему предстоит править себя.

Молодой человек внимательно глядел в окно на крепость. Ладони его похолодели, а румянец соскользнул с гладких щёк. Можно долго обдумывать неизбежное грядущее и уговаривать себя смириться, но, когда придёт час и реальность посмотрит прямо в глаза, невольно забоишься такого душного взгляда. Конмаэлу до сих пор удавалось избегать его, и он был на годы старше нынешних рекрутов.

Дорога пошла в гору, лошадь всё чаще стала спотыкаться о камни. Она недовольно фыркала и била себя по бокам хвостом. Вдруг экипаж остановился.

— Ай, да чтоб тебя! — Возничий спрыгнул на землю и прошёл чуть вперёд.

Путь перегородила ветхая, подбитая досками телега, гружённая какими-то мешками. Возничий что-то сказал кучеру, дряхлому старику с плешивой бородёнкой, и помахал рукой, подзывая своего пассажира. Конмаэл вышел из экипажа, громко хлопнув дверцей. Ветер тут же бросил ему в лицо пригоршню мелких холодных капель. С телеги слетело колесо. Тащили её два дурно пахнущих мула, а извозчик, помимо растрёпанной бороды, обладал в придачу беззубым ртом и отвратительным бегающим взглядом. Но внимание молодого человека привлекло не это. Телега была нагружена не мешками. Это были люди. Мёртвые люди. Серые лица, ржавые пятна крови на одежде. Расстрелянные. Должно быть, их везли прочь от крепости, чтобы закопать или сжечь. Несколько тел выпало из телеги, и теперь трупы валялись на земле. «Куклы, — мелькнуло в голове юноши. — Они не настоящие».

— Ваш благородие, не примите за дерзость, но не изволите ли подсобить? Быстрее справим — быстрее поедем.

Хриплый голос возничего вывел его из оцепенения. Мужчины скоро приладили колесо на место, и теперь нужно было собрать тела. Твёрдые и тяжёлые, как статуи, в которых будто никогда и не было жизни, они падали друг на друга с глухим деревянным стуком. Всего было семь тел — мужчины, молодые и старые, среди них офицер в грязном потрёпанном мундире, с тёмным отверстием на лбу. И женщина. Молодого человека замутило, но он взял себя в руки и, не позволяя воображению захватить разум, помог затащить упавшие трупы в телегу.

Когда дело было сделано, старик с трудом вскарабкался на козлы, нехотя бросил слова благодарности, по тону неотличимые от проклятий, и, хлестнув мулов, уехал вниз по дороге.

— Вот и познакомились, а, сударь? Дивное место, — мрачно хохотнул возничий, и они поехали дальше. Крепость была уже рядом.

Весь оставшийся путь юноша с силой тёр руки о штаны, стремясь избавиться от недавних прикосновений смерти. Ладони пульсировали и зудели, покрытые невидимой корочкой, отделившей его от мира живых. И как он ни старался содрать её, она оставалась при нём, будто приклеенная.

Вскоре повозка затряслась по брусчатке маленького моста — он сглаживал канаву на теле холма. Приехали.

Ворота были распахнуты. Этим дубовым, грубо окованным створкам было очень много лет, чуть меньше, чем длятся войны на земле, но ничто не позволяло усомниться в их прочности. Внутри оказалось довольно шумно. Повсюду сновали люди, толкались, месили ногами грязь на засыпанной мелким щебнем улице. Пахло немытыми телами и дешёвой выпивкой, сырой воздух был согрет дыханием толпы. Казалось, это и не крепость вовсе, а целый город, спрятавшийся за исполинскими стенами. Это место научилось обеспечивать себя. Сюда заглядывали не только военные и беженцы, но и те, кто ловко шныряет по всем закоулкам людских нужд и умело их удовлетворяет. Война покрывала здесь любое лицо и каждый камень, но за четыре года она стала привычной.

Молодой человек расплатился с возничим и окунулся в толпу.

— Прошу прощения, где мне найти майора Таубе? — спросил он, придержав за локоть шедшего мимо солдата.

— Он во внутреннем дворе, господин, в башне Правосудия — вон, самая высокая здесь, с флагом. Ступайте прямиком туда. — Солдат криво кивнул и скрылся среди людей.

Двор оказался не таким большим, его делали живым и подвижным лишь люди. Кованая решётка в проёме внутренней стены крепости была открыта. У входа стояла вооружённая охрана из двух человек, они остановили юношу, и тот с готовностью достал из кармана письмо. Один из солдат, пробежав бумагу глазами, коротким кивком позволил посетителю войти. Внутренний двор, просторный и избавленный от шумной толпы, был вымощен брусчаткой. Здесь было тихо, воздух казался свежее. Никого не было. Молодой человек направился к главной башне. Над входом был высечен древний герб с остатками облупившейся краски, на нём олень сражался с бараном. Правосудие.

Конмаэл толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. Внутри стояло несколько столов, за ними офицеры шумно справлялись с бумажной волокитой. Было тепло, в очаге горел огонь, зал освещали яркие электрические лампы. На высоких стенах висели гобелены, подёрнутые чадом прошедших лет, узкие окна далеко вверху едва пропускали остатки дневного света. Массивные балки перекрытий вобрали в себя многовековую копоть от факелов и свечей.

Юноша окинул взглядом зал и, ни к кому точно не обращаясь, спросил, можно ли увидеть майора. Один из офицеров молча кивнул в сторону дальнего стола. Там, склонившись над картой, стоял высокий сухой человек с длинным крючковатым носом. Залысины, короткая борода цвета серого пепла, цепкий взгляд и едва уловимая тень, окутывавшая его, — весь его облик очень подходил этому месту. Движения его были медленными, но неожиданно резкими на самом конце жеста. Он оторвался от бумаг и поднял вопросительный взгляд на Конмаэла, тот в ответ отдал командующему помятое письмо.

— Ну что ж, господин Форальберг, — сказал тот, прочитав его и отложив в сторону, — приветствую вас в наших рядах. Слышал о кончине вашего отца, соболезную. Поговаривают, его заводы перешли нашему дражайшему монарху и его министрам, и теперь их станки крутятся во имя защиты отечества?

— Да, господин майор, истинно так.

— Тогда вы можете гордиться своим нынешним положением. Вы послужите армии лично, пока опытные руки управляют заводами почившего Альберта Форальберга. Позвольте предупредить, что, несмотря на ваш титул, сперва вас ждёт учебная часть, и лишь после этого в подчинение к вам поступят боевые единицы. Какое-то время вы будете находиться в положении, равном прочим рекрутам, и выполнять равные же с ними задачи.

— Безусловно, господин майор. Я не офицер и никогда не обучался военному делу. Меня учили строить, а не разрушать. И, прошу прощения, я не испытываю никакого восторга от того, что нахожусь здесь.

Майор ненадолго задержал брезгливый взгляд на лице юноши, затем жестом пригласил его следовать за собой. Пройдя через незаметную дверь, они оказались в другом дворе, не столь просторном, как предыдущий, но таком же пустом. Одна из каменных стен была сплошь в грязно-бурых потёках, как и брусчатка под ней.

— Никто из находящихся здесь людей не испытывает восторга, господин Форальберг. Вы знаете, что это за место и что тут происходит. Зарвавшихся белоручек я не потерплю, какой бы титул они ни носили. Вы привыкли к светским раутам, вас тяготит война, вам мерзко оттого, что приходится быть к этому причастным? Поздно думать об этом. Вы здесь. Просто выполняйте поставленные задачи. Не стоит рассуждать, нравится вам это или нет. Никому не нравится.

Майор отступил на пару шагов, колюче впиваясь в него ястребиными глазами. Конмаэл молчал.

— И прошу, сударь, не скулить, когда сотрёте в кровь свои белые руки. — Тут он внезапно смягчился, словно прогнал неприятные мысли, и тоном гостеприимного хозяина пригласил: — А теперь, господин Форальберг — прошу! Время приобщиться ко всеобщему действу.


Грубая солдатская форма была много раз перестирана, но никакой порошок уже не мог отбить затхлого запаха моральных нечистот, в котором погрязла Гора Мертвецов. Рубаха царапала тело, сапоги были не по размеру и местами потрескались. Штаны и камзол были вроде бы поновее и без заплат, но так же неприятны на ощупь. Снабжение армии скудело с каждым годом, и если эта война продлится ещё хотя бы в половину прошедшего срока, то скоро станет войной нищих с нищими, и природа вернёт им в руки копья и камни.

Под казармы были отведены бывшие комнаты обслуги, коей здесь было немало в прежние времена. Где нужно сломали стены, поставили вплотную железные двухъярусные кровати. Каменную кладку прикрыли деревянными панелями, спрятав под них сухую солому. Сырость нынешней гнилой поры постоянно пыталась проникнуть в помещение, а вместе с ней и болезни. Командование не жалело дров: для солдата мокрые ноги многим хуже пустого желудка.

Конмаэл Форальберг не имел желания строить какие-либо связи. Впервые войдя в тёмную казарму, где солдаты готовились провалиться в тревожные сны, он лишь едва кивал тем, с кем встречался взглядом, и сразу отводил глаза. Дойдя до своей кровати на нижнем ярусе, он притворился, будто тут же уснул, однако на самом деле ещё долго бодрствовал, пытаясь урезонить предательские мысли.

Слух улавливал каждый звук, выделяя его из общего гомона, будь то кашель, скрип или приглушённый разговор. Запахи били его в нос, так же отслаиваясь один от другого: пыльная одежда, пот, резина старых сапог. Взгляд цеплялся за плавающие тени. Форальберг чувствовал себя здесь лишним, ему хотелось оказаться где угодно, хоть где-нибудь, но только не на этой жёсткой кровати, погрязшей в звуках и запахах. Внутри всё противилось новому витку жизни, но иного выбора у него не было.

Конмаэл Форальберг родился в семье дворянина-промышленника. Мать скончалась рано, сражённая лихорадкой, отец же мало интересовался судьбой сына: со смертью жены в нём умерло всё, что делало его семьянином. Он был отцом настолько, насколько его обязывало это звание, и такое положение устраивало обоих. Конмаэл учтиво держался с ним на приёмах и званых ужинах, давал разумные комментарии, когда мужчины обсуждали промышленность, но он не был привлечён к управлению и не стремился занять место наследника многочисленных заводов. Юноша выучился на архитектора и, опираясь на титул и мечты о новых городах, спрятался от войны в столичной строительной конторе. Альберт Форальберг, напротив, всё более погружался в торговые отношения войны. Его заводы обрабатывали металл. Они делали рельсы для железных дорог, по которым шли эшелоны с солдатами и лошадьми, вагоны, гружённые провизией и боеприпасами. С начала войны прошёл уже год, когда парламент вынудил всех, кто способен производить оружие, делать это в немыслимых масштабах. Войной стали одержимы все, от мала до велика. Женщины шили и отправляли на фронт солдатскую форму, старики собирали деньги на табак, а дети во дворах разыгрывали миниатюры сражений. Война ещё не стала омерзительным мором, она гордо несла над головой патриотическое знамя, призывая сплотиться и подраться, ликуя, воззвать к внутренней ненависти и подраться снова. Конмаэла Форальберга война не смогла заразить своей бравадой. Он продолжал работать в столичной конторе, чертить планы зданий, которые когда-нибудь построит. И, хотя спрос на услуги архитекторов почти пропал, он понимал, что по окончании войны кому-то придётся восстанавливать былой мир, и хотел быть первым, кто окинет взглядом руины и на прахе боевых действий воздвигнет новые города. Он возродит из пепла жизнь, нечто свежее и прекрасное заполнит пространство, когда вся пролитая кровь просочится в недра и будет похоронен последний убитый. Конмаэл смотрел из окна конторы на улицу, по которой ровным строем уходили на фронт мужчины. Они браво чеканили шаг по брусчатке, их лица сияли. Прохожие кидали им под ноги цветы и выкрикивали слова признания и уважения. Неоднозначные чувства раздирали его тогда: едва уловимый стыд за непричастность растворялся в дымке видений — на этих молодых солдатских лицах он видел жуткие раны, алые потоки крови струились по их улыбкам и пятнами растекались по мундирам. А они не замечали этого, они гордо ступали по усыпанной цветами улице.

Со временем жизнь истощилась. В конторе стало меньше света и тепла, и люди оскудели. Одни ушли на фронт, другие до такой степени осунулись, что их лица стали прозрачными, а души невесомыми. Потом отец Конмаэла умер, скоропостижно и нежданно — недуг поразил его сердце и поставил точку в этой жизни, оставив миру его заводы, его оружие и сына. Через три дня после похорон Альберта Форальберга король издал, а парламент охотно одобрил указ, согласно которому все заводы почившего переходили государству, ибо в условиях военного времени страна нуждается в столь обширных производственных мощностях. Ещё несколько дней спустя к младшему Форальбергу пришли два человека в форме. С каменными лицами они промаршировали через всю контору, вручили Конмаэлу повестку и вывели его из кабинета. Коллеги смотрели на него молча и равнодушно, впрочем, некоторые не без слабого сочувствия. Солдаты ждали его в дверях особняка, пока он собирал вещи и давал дворецкому последние указания, потом сопровождали на шумный вокзал и избавили его от своей компании, только когда поезд отошёл от платформы. Тяжёлая махина медленно набирала ход, дымила, как дракон с папиросой, гудела, стучала и шипела паром, увозя Конмаэла из столицы.

Калейдоскоп чувств, пережитых им за последнее время, сплёлся в тугой узел в груди. Форальберг-младший никогда не был открытым миру, запирая все эмоции внутри себя. Отец умер — он сожалел, но словно смотрел на своё сожаление издалека, не решаясь приблизиться. С самого первого вечера он ждал людей в форме, готовился, но так и не смог заставить себя спокойно воспринять новую реальность. Конмаэл никогда не принимал ничьей стороны. И тем больше всего ему претила война: она отбирала все шансы оставаться наблюдателем.

И теперь, надев поутру эту колючую, неприятно пахнущую форму, он стоял растерянный, не узнавая себя. Теперь ему придётся вступить в конфликт, стать причастным, обзавестись твёрдым мнением и приспособиться к новой морали. А её следует втолковать себе покрепче, иначе здесь не выжить.

Едва рассвело, майор Таубе собрал вновь прибывших во внутреннем дворе перед башней Правосудия. Конмаэл был самым старшим из рекрутов и стоял с краю их неровной шеренги. Новобранцы серьёзно глядели перед собой.

Низкие облака и противная морось, ложившаяся на лицо мокрой паутиной, словно провожали Конмаэла в неведомую даль. Он стоял, не в силах побороть тревогу, и слушал речь майора будто через поглощающую звук заслонку.

— Господа рекруты! Добро пожаловать. Великая честь теперь вам подруга — честь быть защитниками своей страны. Это непросто, этому нужно учиться, потому как в таком деле не должно быть ошибок. Вы здесь именно с этой целью — стать достойными той задачи, которая будет поставлена перед вами на фронте. Человеческая натура несовершенна. Даже не сомневаясь в шакальей сути врага, многие солдаты тем не менее впустую растрачивают патроны. Закрывают глаза, стреляют в воздух. Барьер, не преодолеть которого — позорно, но этим позором покрывают себя очень многие. Вы не из таких. Недельный курс лекций и двадцать один день расстрелов сделают из вас солдат, заслуживающих доверия. Поверьте, даже простой рядовой, метко стреляющий из окопов, вызывает гордость у командования и короля, — майор выдержал паузу, скользя взглядом по молодым лицам. — Не питайте иллюзий. Вы будете убивать — много, быстро и без сожалений. Кого жалеть? Наш враг — не человек. Его звериная морда коснулась каждого из нас, покусав родных и друзей. Эта морда не хочет мира, она хочет разодрать в клочья всё, до чего дотянется. Вы, именно вы, должны быть сильными ради того прекрасного и мирного будущего, которого мы все так жаждем. Кровь, которую вы прольёте, — честная кровь! Впервые вы пустите её здесь. И дальше, став гордостью нашей армии, вы пойдёте на фронт и будете лить её там. Вы будете с честью делать это, пока враг — не человек, шакал, — не уберётся с нашей земли, поджав хвост. Пока не издохнет, перестав быть угрозой спокойному и справедливому миру. Вы готовы к этому?

В ответ раздалось лишь невнятное мычание и несколько неуверенных «да». Таубе прищурился и как будто улыбнулся, и подал знак солдату, стоявшему у дальней двери. Тот постучал в неё, и конвой вывел во двор грязного, заросшего, закованного в кандалы человека. В его лохмотьях угадывались остатки военной формы, босые ноги были покрыты кровавыми язвами. На вид ему было около сорока, в глазах суетилось безумие.

— Поглядите, господа. Это не человек. Это шакал. Он со своим отрядом бесчинствовал на наших землях, распорядился поджечь несколько домов в деревне, чтобы выгнать жителей. Этот негодяй и его пособники ободрали кожу с мужчин, изнасиловали и зарезали женщин. Не пощадили и детей. Какую судьбу мы уготовим ему и всем подобным?

Внезапно пленный громко закричал, крик превратился в смех. Он выхватил из-за пазухи острый кусок металла и с хохотом бросился на конвой. Солдаты отскочили, но Георгий Таубе молниеносно выхватил пистолет и выпустил в безумца четыре пули. Тот грузно рухнул на брусчатку. Из-под мёртвого тела потекла тёмная кровь.

Рекруты молча смотрели на происходящее.

— Это не человек, — повторил майор, убирая оружие в кобуру. — Он безумен и готов лишь убивать. Наш мир нуждается в вас, чтобы не дать этой чуме поглотить все земли. Вы должны искоренить в себе малейшие проявления жалости — это единственный путь к победе. Я верю в вас. Идите и научитесь достоинству, отличающему хорошего солдата от плохого.

Майор отступил в тень башни и скрылся за дверью.

Шеренга смешалась, и будущие защитники направились в зал бывшей библиотеки, где должны были начать обучение. Конмаэл задержался, отстав от других. Он не мог оторвать взгляда от мёртвого тела. Расходились все, даже конвой. Его что, вот так оставят лежать здесь? Или тот старый возница с гнилым ртом заберёт его, свалит в телегу и увезёт прочь от крепости? Он подошёл ближе. На вид лужа крови была тягучей и липкой, от трупа дурно пахло. Глаза убитого были закрыты. На лице застыла безумная гримаса, последняя в его жизни.

— Эй, благородие! Форальберг! Чего застрял? Марш с остальными! — Грубый оклик сержанта вывел Конмаэла из оцепенения.

Выдохнув железно-гнилостный запах смерти, он подчинился и быстрым шагом проследовал за остальными в узкие коридоры крепости. Он был почти уверен, что майор Таубе держал руку на кобуре задолго до того, как пленник допустил стоившее ему жизни безумие.

Из дневника Конмаэла Форальберга

13 октября

С первых дней Гора Мертвецов стала мне совершенно отвратительна. Всё моё естество восстаёт против этого места. Я готов находиться где угодно, но только не здесь. Тут скверные запахи и дурные привычки, гнилые души, в которых нет никакого огня. Пламень войны, долженствующий проходить через весь быт такого места, как это, давно угас. Мне не встретилось пока ни одного лица с отблеском мысли, ни единого жизненного порыва, кроме самых низменных. Во всём здесь ощущается особая степень гниения, это трудно объяснить. Её не уловишь в заплесневелом хлебе или отсыревшей соломе, это нечто иное, чего нельзя ухватить, но можно впитать. Здесь всё стремится к равнодушию, потому что это самый верный способ пережить происходящее. Стены тут вобрали в себя запах крови, он слышится везде, и перебить его неспособны даже запахи казармы. Сколько же здесь скитается духов? Ведь это всё, что осталось от нашедших на Горе Мертвецов свой закат. Мне страшно спать по ночам, мне чудится, будто однажды все эти духи соберутся в единую невидимую силу, полную ненависти, и уничтожат эту крепость. Я бы не стал возражать. С той самой минуты, когда мне пришлось перетаскивать в телегу выпавшие трупы, я бы не стал возражать. Тогда, коснувшись холодных тел, я будто заразился недугом, поразившим это место.

Неделя, всего лишь неделя здесь, и я только подхожу к порогу этого языческого храма, где мне предстоит обратиться в нечто иное. Мы изучили оружие, тактику, возможности врага и свои собственные. Мы слышали, как казнят пленных, только хлопки выстрелов, но даже от этих звуков на мгновение останавливалось моё сердце. Я представлял, как льётся кровь из их ран. В таком месте, как это, она льётся без видимых причин — просто струится по ходу движения во времени, как утренний кофе в чашку. Осознаёт ли здесь хоть кто-нибудь ценность человеческой жизни? Мне никогда не приходилось думать о подобном. Смерть, даже насильственная, всегда была для меня чем-то естественным, подчиняющимся природе. Как простая часть жизни, спокойно принимаемая мной по мотиву непричастности. Когда майор Таубе застрелил безумца в кандалах, и я увидел, как душа, пусть и такая грязная, покидает тело, меня посетила мысль: а насколько естественна эта данность? Насколько эта смерть сейчас — лишь эпизод в нормальном ходе вещей, и не более того? Я могу попасть в плен и оказаться на месте этого безумца. Разве я не такой же враг для них, каким он был для нас? И буду ли я, лёжа в луже собственной крови, считать это таким же естественным?

Я нахожусь в постоянном напряжении, как зверь, в любой момент готовый к нападению. Короткие часы сна не приносят расслабления, и кажется, что скоро у меня начнёт сводить плечи от непрекращающейся тревоги. Сейчас я жду лишь одного — первой казни. Даже от мысли об этом меня начинает трясти, и я не в силах совладать с такой дрожью. Все мы обязаны подчиняться этой махине, созданной чужой волей. Никто из тех ребят, кто оказался со мной в этом диком походе, не хочет стрелять в людей. Чёрт побери, да иначе не было бы этого места. Солдаты сразу бы уходили на фронт, где их командиры были бы уверены в точности их выстрелов. Но они заставляют нас. Меняют нас. Вырывают с корнем нашу природу и сажают в образовавшуюся пустоту семена каких-то экзотических, ядовитых проявлений. Как мне остаться собой? Нет ответа. Нет ответа. Никогда я не думал, хороший я человек или плохой, просто был какой есть. Теперь же мне отчаянно необходимо верить, что я всё-таки был хорошим, закрепить это как данность хотя бы в собственном прошлом. Будущее — густые заросли тёрна, через которые мне ещё предстоит продираться. Кем выйду оттуда? Нет ответа.


В миру о Горе Мертвецов говорили вполголоса. Слухи, которыми обросла крепость, густели и зацветали плесенью. Неловкие осуждения в отдельных газетах и в тёмных углах за колоннами особняков на светских вечерах, рассеивались почти сразу. У простого же народа эти толки вызывали то страх, то благоговение. Поговаривали, что есть и другие места подобного рода, учитывая масштабы фронта и потребность в подготовленных солдатах. Как бы то ни было, в отвлечённых фантазиях или терпкой реальности, Гора Мертвецов — что монета о двух сторонах, и для большинства не было иного выбора, кроме как класть её перед собой сверкающей решкой. Способность, оказавшаяся Конмаэлу не по силам.

Он был по натуре молчалив и плохо сходился с людьми. Остальные рекруты не были ему ровней ни по возрасту, ни по положению, они были запуганы, скрывая это под бравадой. Он будет офицером, все они — рядовыми солдатами, пушечным мясом, пускай даже высшего сорта, и это ставило их на долгую дистанцию друг от друга. Он один сидел на занятиях в библиотеке, один ел в потемневшей от чада веков столовой и ни с кем не перебрасывался парой слов, прежде чем провалиться в сон. Конмаэл запретил себе думать о какой бы то ни было связи с этим местом и гнал от себя все вопросы с раздражением пса, стряхивающего блоху. Скоро он уедет отсюда, и недуги ненавистной крепости останутся лишь в памяти. Уйдут, вытесненные новыми.

Неделя занятий завершилась так скоро, что отрезок времени показался точкой. Не осталось больше ни дней, ни часов на призывы к смирению, что так и не пришло.

В день, на который был назначен первый расстрел, рекрутов собрали в небольшом дворе за башней Правосудия. Несколько офицеров заняли позиции вдоль стен. Конмаэл узнал бурые потёки на камнях, но теперь их природа была ему ясна и почти не пугала. Ремень тяжёлой винтовки оттягивал плечо.

Майор вышагивал перед ровным строем рекрутов, бросая на них цепкие взгляды — опрятно ли одеты, хороша ли выправка. Уголки его рта были всегда опущены, и судить, остался ли он доволен, было трудно. Солнечный свет, хило пробивающийся из-за облаков, ложился на лица размытой серой вуалью.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 530