Бесплатный фрагмент - Девчонка с Сектора Газа

Эта история началась 6 января. В Воронеже январь выдался таким кусачим, что даже памятник Котенку с улицы Лизюкова, казалось, мечтал о шерстяных носках. Но Катю это не пугало. В ее жилах текла гремучая смесь из гордости за родной Левый Берег и ледяной «Пшеничной», которую она ласково называла «антифризом для души».

Катя была эстетом. Пока сверстницы заказывали в барах «Апероль», она решительно требовала графин запотевшей беленькой и соленый огурец, чей хруст в тишине бара звучал как первый аккорд секторгазовского «Тумана».

В тот вечер она ждала Олега. Олег был «правым» — в смысле, с правого берега, и Катя рассматривала этот союз как опасный межконтинентальный перелет. Она сидела в баре, облаченная в косуху, наброшенную поверх шелкового платья, которое едва прикрывало ее татуировку на бедре — изящную надпись «Ядрена вошь», выполненную готическим шрифтом.

— Опаздываешь, мил человек, — промурлыкала она, когда Олег, запыхавшийся, приземлился напротив.

Она медленно наполнила две стопки. Прозрачная жидкость лениво тянулась, словно не хотела покидать бутылку. Катя взмахнула рыжими кудрями и поднесла рюмку к губам, ее зеленые глаза сузились. В этом жесте было столько страсти, сколько не найдешь во всех любовных романах мира. Она опрокинула стопку одним коротким, профессиональным движением.

— Ух… — выдохнула она, и ее щеки залил нежный румянец, точь-в-точь как небо над ВАСО в час заката. — «Разбежавшись, прыгну со скалы» — это для слабаков. А вот выжить после литра на Машмете — это искусство.

Олег сглотнул. Катя наклонилась к нему, и он почувствовал аромат дегтярного мыла, смешанный с дерзким, бунтарским духом свежеоткупоренной пробки.

— Знаешь, — прошептала она, и ее голос стал низким, как бас-гитара в песне «Лирика». — Многие думают, что Юра Хой пел о деревне. А он пел о жажде. О той самой, которую не утолить водой.

Она достала из сумочки старую кассету (чисто для антуража) и медленно провела пальцем по пластиковому корпусу. Это движение было настолько выразительным, что у бармена дрогнула рука, и он пролил текилу.

— Хочешь послушать настоящий рок? — спросила она, глядя прямо в его глаза. — Только предупреждаю: у меня дома нет шампанского. Зато есть коллекция наливок от родни из Семилук и все альбомы на виниле.

Она встала, поправляя косуху так, что та на мгновение открыла острые ключицы. В этот момент Олег понял: этот вечер будет долгим, громким и закончится либо в ЗАГСе на Ленинском проспекте, либо грандиозным хоровым пением «Пора домой» под окнами соседей.

Катя подмигнула ему, бросила на стол купюру и направилась к выходу, покачивая бедрами в такт внутреннему ритму «Плуги-вуги». Воронеж за окном замер в предвкушении. На календаре был вечер перед Рождеством, а классика, как и Катина жажда, была вечна.

*

Олег покорно поплелся следом, чувствуя себя мотыльком, летящим на свет неоновой вывески «Рюмочная 24». Катя шла по январскому Воронежу так, будто это была ковровая дорожка в Каннах, а не обледенелый тротуар у авиазавода.

— Слушай, — обернулась девушка, когда они подошли к ее «девятке», которая выглядела как винтажный артефакт из фильмов про Безумного Макса. — Ты как относишься к фольклору?

Олег не успел ответить. Катя легким движением руки вставила флешку в магнитолу, и салон взорвался первыми тактами хоевских «Частушек». Машина содрогнулась. Катя прибавила громкость, и вибрация басов ощутимо отозвалась где-то в районе солнечного сплетения Олега.

— Это разогрев, — Катя стянула перчатку, обнажив длинные пальцы с черным маникюром. Она достала из бардачка плоскую фляжку, обтянутую кожей с тиснением в виде черепа. — Глотни для храбрости. Это «Слезы Хоя» — мой авторский рецепт. Самогон на кедровых орешках с капелькой дерзости.

Олег приложился к фляге. Огонь прожег пищевод, упал в желудок и расцвел там алым маком. Перед глазами все немного поплыло, и Катя в полумраке салона стала казаться настоящей рок-дивой.

— Знаешь, — она перехватила его взгляд, — в «Секторе Газа» ведь главное не мат. А эта… хтоническая нежность. Как в «Твоих черных глазах». Это песня «Сектора». Неизданная.

Она вдруг замолчала и начала тихо напевать: «Твои волосы черны, но еще черней глаза…» Ее голос, чуть хрипловатый от мороза и выпитого, обволакивал Олега, как тяжелое бархатное одеяло.

Катя рассказала, что у нее есть очень редкий альбом, записанный Юрой в 1989 году на обычный бобинный магнитофон в подвале ДК имени Кирова. И на нем есть песня «Твои черные глаза». Это была «потерянная» баллада в духе раннего, «деревенского» хоррор-романтизма Юрия Хоя. В этой песне он поет о роковом свидании деревенского парня с загадочной незнакомкой, которую он встретил на окраине заброшенного кладбища под Воронежем в душную июльскую ночь.

Сюжет песни разворачивается в классическом стиле «Сектора». Герой, изрядно «подогретый» местным самогоном, бредет с дискотеки через заросли лопухов и внезапно видит ее — роковую красавицу, чья внешность пугает и манит одновременно.

Хой поет о том, что ее красота кажется неземной и даже «трупной», но в хмельном угаре парень теряет голову. Именно здесь звучит тот самый припев про «твои волосы черны, но еще черней глаза…», подчеркивающий ее мистическую, вурдалачью природу.

Вместо нежных объятий героя ждет типичный секторовский поворот — когда он тянется за поцелуем, луна выходит из-за туч, и выясняется, что у красавицы во рту клыки, а сама она — дочка местного вурдалака.

Песня выдержана в духе «Лирики» или «Твоего звонка», но с фирменным черным юмором и тяжелым гитарным риффом, который звучит как идеальный гимн для всех влюбленных панков Левого Берега.

*

Катя придвинулась ближе. Между ними пахло кожей, хвоей от настойки и тем самым неуловимым электричеством, которое бывает только перед грозой или перед большой пьянкой.

— Ты когда-нибудь целовался под «Ядрену вошь»? — шепнула она, и ее дыхание коснулось его уха.

Олег честно помотал головой. В его мире девушки целовались под Лану Дель Рей, в крайнем случае — под Анну Асти.

— Потерянное поколение, — вздохнула Катя, но в ее глазах вспыхнул озорной огонек.

Она медленно потянулась к заднему сиденью, и ее платье предательски задралось, демонстрируя кружевную подвязку, за которую был заткнут… складной штопор. Катя извлекла из пакета бутылку домашнего вина, которое выглядело подозрительно темным, почти черным.

— Это «Черный вурдалак», — представила она напиток. — Прошлогодний урожай, выдержано под песни раннего Юры. Если выживем — дослушаем альбом «Танцы после порева». Хотя, если честно, когда напорешься, уже не до танцев.

Она виртуозно, одним движением бедра, сбила пробку и сделала глоток прямо из горлышка. Капля темного сока скатилась по ее подбородку, упала в ложбинку между ключицами и исчезла в недрах косухи. Олег понял, что пропадает.

— Ну что, Правый Берег, — Катя протянула ему бутылку, и ее пальцы на мгновение сжали его ладонь. — Готов познакомиться с настоящим Воронежем? Только учти: у меня в плейлисте после «Сектора» идет «Гражданская оборона». Это проверка на истинную любовь.

Олег понял: если он сейчас не допьет это вино и не споет «Демобилизацию», он совершит самую большую ошибку в своей жизни. Он приник к бутылке, чувствуя, как внутри него просыпается маленький, но очень гордый панк.

За окном «девятки» кружился январский снег, а в салоне, пахнущем приключениями и перегаром богов, рождалась история, которую не рискнул бы описать даже сам Хой. Катя нажала на газ, и машина, взревев прогнившим глушителем, умчалась в сторону ВАИ — навстречу судьбе, перегару и вечному рок-н-роллу.

*

Подъезд Кати на Баррикадной встретил их классическим ароматом сырости и вечности, но для Олега этот запах уже казался фимиамом. Лифт не работал — видимо, он окончательно ушел на пенсию вместе с эпохой стабильности.

— Пятый этаж — это фитнес для души, — бросила Катя, ловко взлетая по ступеням.

Олег едва поспевал, глядя, как ритмично взметаются полы ее косухи. В квартире его встретил полумрак, освещенный лишь красной неоновой вывеской «Газ», которую Катя где-то свистнула и приспособила вместо ночника. На стенах вместо обоев красовались постеры, на которых Юра «Хой» Клинских смотрел на мир с добрым прищуром человека, познавшего истину на дне стакана и еще не перешедшего на запрещенку.

— Располагайся, — Катя скинула ботинки и одним движением, от которого у Олега перехватило дыхание, избавилась от косухи. — Сейчас устроим дегустацию «золотого фонда».

Она подошла к старому проигрывателю, и через секунду комнату наполнил густой, сочный треск винила. Хриплый голос из колонок затянул: «Вечером на лавочке…».

— Слышь, Олег, ну и угробиловка эта твоя магазинная химия, от одного запаха кони дохнут, — Катя брезгливо нюхала шотландский виски, который Олег купил по дороге. — Мы на Левом Берегу такое не употребляем, нам для абордажа жизни нужен чистый продукт, а не этот суррогат, от которого печень в осадок выпадает быстрее, чем ты успеваешь сказать: «Хой!».

Катя достала две массивные хрустальные рюмки и бутылку, на этикетке которой от руки было выведено: «Атомная энергия. 60 градусов».

— Это дедушкин рецепт, — пояснила она, прищурившись. — Чистый спирт, настоянный на зверобое и ярости жителей Левобережного района. Пить надо залпом, под припев.

Она придвинулась вплотную. В ее глазах, отражавших красный неон, плясали черти. Катя поднесла рюмку к его губам. Олег почувствовал, как край холодного хрусталя коснулся кожи, а ее пальцы, пахнущие морозом и виноградом, зарылись в его волосы на затылке.

— Пей, — прошептала она, и это было похоже на приказ генерала перед решающей атакой.

Олег выпил. Огонь прошелся по нему тектоническим сдвигом. Мир вокруг на секунду исчез, оставив только ритмичный бой барабанов и Катю, которая вдруг оказалась совсем близко — так близко, что он чувствовал жар ее тела через тонкий шелк платья.

— Фокус показать? — хитро спросила она.

Не дождавшись ответа, Катя одним движением сорвала с себя парик и провела ладонью по абсолютно голому, сияющему в свете тусклой лампы черепу. — Волосы — это лишний вес, Олег. Панк должен быть обтекаемым, как пуля, и свободным от всякой бытовухи. Никаких шампуней, никаких расчесок. Чистый радикализм.

Олег смотрел на нее, не отрываясь. Лысая Катя выглядела то ли как инопланетянка, то ли как Даша-Мэрилин из фильма «Брат 2». Но покорила она его не этим.

*

Когда Катя потянулась к верхней полке стеллажа, рукав ее шелкового платья задрался. Олег замер. Там, под ее руками, чернели густые, жесткие и абсолютно естественные заросли. В мире, где глянец и эпиляция стали религией даже в провинциальном Воронеже, эта деталь выглядела как акт открытого неповиновения. Для Олега это не было неряшливостью — это была эстетика дикой природы, ядреная мощь, от которой у него перехватило дыхание.

— Че уставился, Правый Берег? — Катя хмыкнула, заметив его взгляд, и демонстративно заложила руки за голову, выставляя свое «богатство» напоказ. — Красиво, да? Это тебе не кукольный домик. Это — жизнь как она есть. Без фильтров и бритвенных станков.

Она подошла к нему вплотную, обдав запахом полыни и кожи.

— В Воронеже вообще девчонки самые красивые на всем белом свете, Олег. Что на правом, что, разумеется, на нашем, Левом. Знаешь, почему? — она хищно прищурилась. — Когда Петр Первый здесь флот строил, он же сюда самых отборных мастеров со всей Европы согнал. И баб им подбирали таких, чтоб кровь с молоком, чтоб породу держать. Вот и перемешалось все в этом черноземе: и голландская стать, и наша степная ярость. С тех пор мы такие и родимся — красивые, дерзкие и ни на кого не похожие. Даже если лысые и с небритыми подмышками.

Олег коснулся ее плеча, понимая, что пропал окончательно. В этой лысой девчонке с ВАИ было больше правды и какой-то дикой, петровской красоты, чем во всех модных журналах мира.

— Ядреная ты, Кать, — выдохнул он.

— А то! — она хохотнула и ударила по воображаемым струнам гитары. — А парик я иногда надеваю, чтобы людей не шокировать. Давай, наливай «Атомки». Будем праздновать твою встречу с самой аэродинамичной девушкой Воронежа! Но предупреждаю: мы либо будем вместе до конца, либо вообще не будем. Погнали!

*

Катя включила новую песню и поманила Олега танцевать. Этот трек, по ее словам, Хой планировал вставить в альбом «Танцы после порева» (1994), но потом решил, что страна еще не готова к такой степени откровенности. В фанатской среде Воронежа эта песня считается «самым смелым экспериментом» «Сектора Газа». Трек называется «Натуральное хозяйство» (или просто «Подмышки»).

Это бешеный панк-н-ролл с мощным гитарным драйвом, который Катя считала манифестом истинной левобережной красоты.

Хой поет о том, как главный герой, устав от «напудренных кукол» из центра, влюбляется в простую девчонку с окраины, которая «живет по законам природы».

Герой знакомится с дамой на дискотеке в ДК имени Кирова. Она кажется ему обычной, пока в пылу танца под «Ядрену вошь» она не поднимает руки. Герой замирает в экстазе, увидев там «черноземные джунгли». Для него это символ того, что она — настоящая, не поддельная, своя в доску.

Припев такой: «Брось ты бритву, брось ты мыло, стань сама собой! Я любуюсь этой силой, я теперь герой! Пусть подмышками густыми ветер шелестит, твой густой ядреный запах в ноздри мне летит!»

В середине песни звучит соло на бобровской гитаре, имитирующее звук газонокосилки, которая внезапно ломается, наткнувшись на что-то непреодолимое. Хой в финале выкрикивает: «Натур-продукт! Без ГМО! Погнали!».

Для Кати эта песня — доказательство того, что ее образ — это не лень, а следование заветам Хоя. Когда она поднимает руки, терзая гитарные струны, она чувствует себя той самой героиней неизданного хита.

— Слышь, Олег, — сказала Катя, вытирая пот с лысой головы после зажигательного танца. — Юрич знал: бритье — это для тех, кому нечего предъявить миру, кроме гладкой кожи. А у нас — порода! У нас — петровская генетика и натуральное хозяйство! «Пусть подмышками густыми ветер шелестит» — гениально!

— Может, правильнее — не «подмышками», а «в подмышках?» — осторожно спросил Олег, тут же пожалев о вопросе.

Катя посмотрела на него как на умалишенного:

— Слышь, Олег, ну ты даешь! Включай голову — мы же на Левом Берегу, а не на лекции по филологии в ВГУ! — Катя отошла от него на пару метров. — «В подмышках» — это когда ты там термометр держишь или вещества от ментов ныкаешь. Это что-то спрятанное, зажатое, комнатное.

Катя резко вскинула руки вверх, демонстрируя свои густые, непокорные кущи, которые в свете неоновой вывески отливали воронежской сталью:

— А у меня это — заросли подмышками! Чувствуешь разницу? Это же как «лес под горой» или «туман под мостом». Это внешняя сила, масштаб, это то, что выставлено напоказ как абордажный флаг! Это стихия, которая живет под руками, а не внутри них. Сегодня все пытаются запихнуть «внутрь», оцифровать и спрятать, а Хой пел про то, что снаружи — про грязь, про пот, про ядреный драйв.

Катя подошла вплотную, обдав Олега ароматом спирта, зверобоя и непоколебимой уверенности:

— «Подмышками» звучит мощно, как удар по басухе. Это пространство свободы. Там ветер гуляет, там дух «Сектора» живет! Так что не умничай, Правый Берег. Заросли могут быть только под ними — как фундамент под этим домом. Пей «Атомную энергию» и не ищи предлоги там, где нужны факты! Ну, а теперь — «Лирика»!

Катя переставила иголку. Медленные, тягучие аккорды наполнили комнату. Катя положила руки ему на плечи, и ее пальцы начали медленно выводить узоры на его шее.

— Знаешь, Олег, — ее голос стал совсем тихим, вибрирующим. — «Сектор Газа» — это ведь не просто музыка. Это состояние, когда тебе так плохо, что уже хорошо. Когда ты готов разнести этот город к чертям, но сначала хочешь, чтобы тебя просто обняли… очень крепко.

Она прижалась к нему, и Олег почувствовал, как его ладони сами собой опускаются ниже ее талии, туда, где заканчивался шелк и начиналась территория «Ядреной воши». Катя тихо засмеялась — этот смех был похож на перебор гитарных струн.

— Только не вздумай завтра сказать, что ты ничего не помнишь, — она прикусила мочку его уха, и по телу Олега пробежал разряд, посильнее, чем от воронежской электросети. — В этой квартире память стирается только вместе с совестью.

Она потянула его на диван, заваленный старыми кожанками. В этот момент за окном грохнул салют — кто-то на Баррикадной решил, что ночь перед Рождеством — отличный повод для канонады. Под грохот петард и надрывный стон гитары в колонках, Олег понял: правый берег окончательно и бесповоротно капитулировал перед Левым.

— Юра, прости, мы все проебали, — прошептала Катя, расстегивая молнию на его тужурке, — но мы сделаем это красиво…

И в эту ночь Воронеж определенно не спал.

*

Утро 7 января вползло в квартиру Кати на цыпочках, словно боялось, что его огреют гитарой по голове. Олег открыл глаза и первым делом увидел на потолке трещину, которая причудливо напоминала профиль гитариста группы «Сектор Газа» из «легендарного» состава.

Рядом зашевелилась гора кожаных курток. Из-под них появилась Катя. Ее идеально гладкая лысина была покрыта испариной и мелкими каплями конденсата, будто она только что вылетела из самого пекла слэма под «Ядрену вошь», а на щеке отпечаталась пуговица от косухи. Она выглядела чертовски живой и пугающе прекрасной.

— Какие дела, Правый Берег? — прохрипела она, и в ее голосе Олег услышал эхо всех не спетых вчера куплетов.

— Кажется, я слышу, как в соседнем районе падает снег, — прошептал Олег, держась за голову. — Слишком громко падает.

Катя понимающе усмехнулась. Она встала, совершенно не стесняясь своей наготы, прикрытой только цепочкой с кулоном-черепом. Ее движения были ленивыми и хищными. Она подошла к холодильнику, который был обклеен стикерами «Местные» и «Колхозный панк», и извлекла оттуда запотевшую банку рассола.

— Это нектар богов, — провозгласила она, делая жадный глоток. — Помогает лучше, чем молитва.

Она подошла к нему, присела на край дивана и протянула банку. Олег приложился к холодному стеклу. Пряный, укропный вкус вернул ему способность видеть мир не в черно-белых тонах. Катя наклонилась к нему, и ее кожа, пахнущая ночным костром и тем самым домашним вином, коснулись его лица.

— Знаешь, — прошептала она, — вчера ты на третьем куплете «Пора домой» сорвал голос, но в тебе проснулся истинный житель ВАИ. Я почти влюбилась.

Она медленно провела кончиками пальцев по его груди, спускаясь все ниже. Олег почувствовал, как похмелье позорно отступает перед новой волной желания. В этой квартире, пропитанной духом бунтарства и Рождества, время текло иначе.

— У меня есть предложение, — Катя прикусила губу, ее глаза заблестели. — У нас сегодня по плану Рождество. А Рождество в Воронеже без визита на могилу Хоя — это как свадьба без драки.

Она вытащила откуда-то маленькую плоскую фляжку, на которой было выгравировано: «На крайний случай».

— Там коньяк, настоянный на суровых буднях ВАИ, — пояснила она. — Сделай глоток. Сейчас заведем мотоцикл и поедем поздравлять Юру.

— А если нас заберет полиция? — спросил Олег, пытаясь спрятаться под одеялом.

Катя рассмеялась, и этот смех был самым интимным звуком, который он слышал в этом веке:

— Глупенький. В Воронеже 7 января полиция тоже поет «Сектор Газа». Главное — взять с собой запасную бутылку.

Она резко вскочила, скинула с вешалки его рубашку и бросила ему в лицо.

— Одевайся, панк. Нас ждут великие дела и не допитый с вечера самогон. А вечером… вечером я покажу тебе, под какую песню лучше всего заниматься любовью в гараже, когда за стенкой дед Михей чинит «Ниву».

Олег встал, чувствуя, как внутри него окончательно и бесповоротно поселилась эта неистовая воронежская страсть. Он понял: его прежняя жизнь на правом берегу закончилась. Теперь его ждали косухи, бесконечные переборы на гитаре и Катя — девчонка, которая умела превращать обычное похмелье в начало великого романа.

*

Олег, надо признаться, ожидал чего угодно — сурового морозного утра, похмельного раскаяния или неловкого молчания. Но Катя была не из тех, кто позволяет реальности диктовать условия. Она натянула рваные джинсы так, что у Олега снова пересохло во рту, и включила чайник, который свистел точно в тональности вступления к «Казачьей».

— Кофе не предложу, его придумали те, у кого нет характера, — заявила она, разливая по кружкам густой черный чай, в который щедро плеснула чего-то из бутылки без этикетки. — Пей. Как раз хорошо идет после глотка коньяка. Это «Воронежский экспресс». Доносит до кондиции быстрее, чем маршрутка до Чижовки.

Олег сделал глоток. Жидкость была горячей, сладкой и подозрительно напоминала по вкусу жженую резину и победу. Катя подошла со спины и обхватила его за шею, прижавшись щекой к его затылку.

— Слышишь? — прошептала она.

— Что? — Олег прислушался. За окном выл ветер, где-то вдалеке прогревал мотор старый ПАЗик.

— Город дышит. Он ждет, когда мы выйдем. Воронеж тишину не переваривает, Олег. Он любит, когда искрит, когда поршни звенят и басы по печени бьют. Ты сам-то из каких краев? С какой улицы?

— С бульвара Фестивального, — загадочно ответил он.

Катя на мгновение замерла, прищурив подведенные черным глаза.

— Надо же, ни разу не слышала. А я-то думала, что знаю этот город как свои пять пальцев. Даже твой… — она скривилась, словно от зубной боли, — правый берег.

— Как это не знаешь? — Олег округлил глаза. — Фестивальный — это же легендарное место. Он знаменит тем, что с момента образования улицы на ней не случилось ровным счетом ничего. Тишина такая, что слышно, как у соседей в розетках ток бежит. И ни одной, представляешь, ни одной достопримечательности.

Катя неожиданно и звонко рассмеялась, закинув руки за голову, и Олег снова залип на эту картину. Густые, темные заросли подмышками выглядели на фоне ее лысой головы как единственно возможная гармония, как кусты полыни на голом меловом склоне Дивногорья.

Но тут Катя резко, одним движением, притянула его к себе, так что он почувствовал запах ее тела и коньяка. В утреннем свете ее татуировка на бедре, выглядывающая из-под короткой майки, казалась картой сокровищ, которую Олег был готов изучать до следующего десятилетия. Она медленно, почти мучительно долго, застегивала пуговицы на его рубашке, но делала это так, будто расстегивала их заново.

— У меня в гараже стоит мотоцикл, — сказала она, глядя ему прямо в зрачки. — Суровый, как грехи моей юности. Мы поедем на нем. Ты будешь держать меня за талию так, чтобы я чувствовала твои пальцы сквозь кожу куртки. Если испугаешься скорости — кусай за плечо, разрешаю.

*

Через полчаса они уже спускались во двор. На Кате был кислотно-зеленый парик — чисто в качестве защиты от январского холода.

Гаражный кооператив «Ядреный» находился буквально в двухстах метрах от ее дома на Баррикадной. Это позволяло Кате добежать до своего гаража №35 за три минуты в одних шортах и косухе, даже если на улице январская стужа.

Гараж был ее даже не вторым, а первым домом, где «девятка» и мотоцикл всегда под боком. Лучшего места для такой девчонки не придумаешь — здесь можно слушать «Сектор» в три часа ночи, и единственным слушателем будет старый сторож Михалыч, который сам подпевает «Вальпургиевой ночи».

Гаражный кооператив встретил их суровым молчанием бетонных коробок. Катя открыла замок, и в нос ударил божественный аромат: смесь бензина, старой ветоши и засахаренного варенья. В углу, под брезентом, скрывался монстр из стали и хрома.

— Его зовут «Вальпургий», — представила Катя мотоцикл. — Он заводится только под «Ночь перед Рождеством».

— Это «Ява»? — спросил Олег.

— Какая к хуям «Ява», бери выше, Правый Берег! Собственно, да, «Ява», но это не просто «старушка» из советских комиксов, это настоящий механический демон, собранный из запчастей трех эпох! — Катя любовно похлопала по бензобаку, который в тусклом свете отливал цветом запекшейся крови.

В основе этого зверя — легендарная Jawa 350 (модель 638), та самая «скамейка», на которой пацаны с Левого Берега в 90-х улетали в закат под песни Хоя. Но Катя не была бы Катей, если бы оставила все как есть.

— Видишь эти глушители? — девушка указала на задранные вверх трубы. — Они от «Чезета», чтобы звук был звонким, как удар кастетом по баку. А вилка? Вилка здесь от японца, потому что наши дороги — это не дороги, а испытание на прочность позвоночника.

«Вальпургий» — это не просто имя. Для Кати это мотоцикл-шабаш. Он весь в «ресайклинге». Сиденье обтянуто кожей старой куртки-косухи, на руле вместо стандартных зеркал — два стоматологических отражателя (тоже трофеи ее рейдов по промзонам, заброшенным складам и старым гаражным кооперативам Левого Берега). Фара была закрыта стальной решеткой от вентилятора.

Двигатель Катя перебрала сама, и теперь он работает так, будто внутри него в вечном экстазе бьются в конвульсиях черти. «Вальпургий» не заводится — он пробуждается с грохотом, от которого у бабушек у подъезда давление прыгает до стратосферы.

— Почему «Вальпургий»? — Катя хищно улыбнулась, поглаживая ручку газа. — Потому что когда я на нем лечу через Вогрэсовский мост в три часа ночи, лысина сверкает, а из труб огонь — кажется, что наступила та самая Вальпургиева ночь. Ночь, когда ведьмы и вурдалаки Левого Берега выходят на захват реальности.

Она лихо закинула ногу через седло, ее лифчик натянулся, а густые, кудрявые «левобережные» подмышки на мгновение показались из-под косухи, как символ дикой, необузданной мощи этого агрегата.

— Прыгай сзади, Правый Берег! Держись за меня крепче, если не хочешь в осадок выпасть. Мы сейчас покажем, из какого железа сделана настоящая свобода! А-а-ай!

*

Олег устроился сзади, и как только его руки сомкнулись на ее животе, Катя резко обернулась. Ее лицо было в сантиметре от его.

— Знаешь, в чем секрет настоящей страсти в Воронеже? — она обдала его жаром своего дыхания. — Здесь никто не боится завтрашнего дня. Потому что завтра может не наступить, а «Сектор Газа» — вечен.

Она с силой нажала на кикстартер. Мотоцикл кашлянул, выплюнул облако сизого дыма и взревел так, что с крыши гаража посыпался снег. Катя включила колонку, примотанную к рулю синей изолентой, и над кооперативами разнеслось: «Я вскочу на лисапед, на спидометре — сто лет!»

Это еще одна неизданная песня «Сектора». Ее рабочее название — «Велопанк» (или «Двухколесный агрегат»). Классический «деревенский» драйв в духе ранних альбомов: «Плуги-вуги» или «Колхозный панк».

В песне Юра с присущим ему юмором описывает суровые будни воронежского парня, у которого нет денег не то что на «Яву», но даже на «Ригу-13».

Герой решает совершить эпический заезд из Машмета в Семилуки к своей возлюбленной на старом дедовском велосипеде «Украина». Песня начинается словами: «Я буду долго гнать велосипед, в глухих полях оставлю грязный след!»

Половина композиции посвящена техническим подробностям. Хой сочным голосом поет о том, как герой «смазывает раму» солидолом, подтягивает спицы и пытается починить тормоза с помощью синей изоленты и мата.

Драматический момент наступает, когда на середине пути, в каких-то тигулях, у велосипеда слетает цепь, и герою приходится отбиваться этим самым велосипедом от стаи бродячих собак под тяжелое гитарное соло.

Песня заканчивается тем, что герой все-таки добирается до цели, весь в мазуте и пыли, доказывая, что для истинного воронежского панка отсутствие мотора — не преграда, если в сердце горит огонь, а в багажнике зажата чекушка.

По мнению Кати, это настоящий гимн «экологического панка», и именно этот трек она врубает на всю мощь, когда хочет подчеркнуть свою независимость от цен на бензин и мировых трендов.

— Я вскочу на лисапед! — кричала она, перекрывая рев мотора.

Они вылетели за ворота гаражного кооператива, разрезая морозный воздух. Катя вела мотоцикл уверенно, закладывая виражи. Олег крепко держался за нее, чувствуя стремительное движение и холодный ветер. Он понимал, что этот безумный микс из бензина, скорости и музыки «Сектора Газа» — это и есть то, что ему было нужно.

*

Воронеж был чист и звонок в морозном воздухе. На Левобережном кладбище было на удивление многолюдно. Люди в косухах, пуховиках и даже в дорогих пальто стояли у памятника с гитарой. Кто-то тихо наигрывал «Туман», кто-то просто курил, глядя в серое небо.

— Здесь все свои, — сказала Катя и стянула парик — эту душную «каску» для мажоров — и хлопнула себя по лысине. — Слышь, Олег, чувствуешь? Мозги должны охлаждаться напрямую, без всяких там прокладок из волос.

Девушка подставила свою идеально гладкую голову ветру, дувшему со стороны водохранки. Потом подошла к надгробию, положила две гвоздики и… маленькую чекушку беленькой.

— С праздником, Юрич, — шепнула она. — Видишь, привела тебе нового адепта. Сопротивлялся долго, но «Лирика», самогон и кучерявые подмышки творят чудеса.

Она обернулась к Олегу и притянула его за ремень косухи, которую они «одолжили» у соседа по гаражу по дороге:

— Смотри, Олег. Здесь все по-настоящему. Без глянца, без фильтров. Только музыка, водка и любовь, которая пахнет бензином.

Она поцеловала его — прямо здесь, под звук расстроенной акустической гитары, и этот поцелуй был финальным аккордом их затянувшегося вступления.

— Поехали к водохранке, — сказала она. — Покажу кое-что.

Когда на горизонте показался Северный мост, Катя прибавила газу. И когда они вылетели на открытое пространство над водохранилищем, она вдруг отпустила обе руки от руля и победно вскинула их вверх, в небо, где над Воронежем разгоралось кроваво-красное солнце.

— Мы еще покатаемся, Олег! — кричала она в потоке ветра. — Мы еще такое отдубасим, что у Левого Берега дух захватит!

И Олег, зажмурившись от ветра и скорости, понял: он дома. В самом странном, шумном и настоящем доме на свете.

*

Они затормозили у самого берега водохранилища, там, где бетонные плиты уходили под серый, потрескавшийся лед. Катя заглушила мотор, и тишина после рева «Вальпургия» показалась оглушительной, как пауза между песнями на концерте.

— Приехали, — она спрыгнула с сиденья, потягиваясь всем телом так, что старая кожа ее тужурки аппетитно скрипнула. — Мое тайное место. Отсюда видно, как правый берег завидует Левому.

Она достала старый армейский термос, но когда открутила крышку, по округе поплыл вовсе не аромат цейлонского чая. Это был густой, сбивающий с ног запах горячего вина со специями, в котором плавали куски антоновки и, кажется, палочка корицы, украденная из кондитерской на проспекте Революции.

— Глинтвейн «Машмет-стайл», — подмигнула она. — Секретный ингредиент — щепотка жгучего перца и триста граммов «Пшеничной» для крепости духа.

Они уселись прямо на теплый капот мотоцикла. Катя пила из крышки, оставляя на губах капли багряного напитка. Она смотрела на Олега с вызовом, ее глаза в свете январского солнца стали прозрачными, как лед на водосбросе.

— Вот скажи мне, Правый Берег, — она вдруг стала серьезной, насколько может быть серьезной далеко не юная девчонка в рваных колготках поверх термобелья. — Ты ведь думал, что мы, фанаты Хоя, просто орем матом в подворотнях? А мы ведь про любовь поем. Про ту самую, которая «до гробовой доски» и «пока смерть не разлучит нас в отделении милиции».

Она придвинулась ближе, и Олег почувствовал, как от нее исходит жар — смесь адреналина, горячего вина и той первобытной женской силы, которая в Воронеже передается через поколение, от бабушек, варивших самогон, к внучкам, гонзающим на байках.

— Знаешь, какая моя любимая песня у Юры? — шепнула она, и ее пальцы, покрасневшие от холода, вдруг коснулись его ладони. — «Твой звонок». Потому что там есть слова: «Но я приду, ведь ты моя судьба!».

Она резко потянула его за воротник на себя. Поцелуй был со вкусом гвоздики, спирта и свободы. В нем было столько скрытого, пульсирующего эротизма, что Олегу показалось, будто лед под ними сейчас тронется, и они уплывут на льдине в сторону Шилово, распевая частушки.

Катя отстранилась на миллиметр, ее дыхание облачком пара таяло у него на губах.

— А теперь — главный тест, — она вытащила из кармана старый кнопочный телефон, который в современном мире выглядел как артефакт древней цивилизации. — У меня на рингтоне «Пора домой». Если сейчас кто-то позвонит и прервет нас — мы едем в ЗАГС. А если нет…

Она не договорила, потому что телефон в ее руке вдруг завибрировал и надрывным, надтреснутым динамиком выдал те самые аккорды: «Пора домой! Пора домой!».

Катя замерла, глядя на экран.

— Мама звонит, — хохотнула она, отбрасывая телефон в снег. — Видимо, опять холодца много наделали, девать некуда.

Она обхватила Олега ногами за талию, прижимая к металлу мотоцикла.

— Но мы не пойдем есть холодец, — прорычала она ему в самое ухо, и ее рука уверенно скользнула под его тужурку. — Мы сейчас устроим такой «Сектор Газа», что в Липецке окна задрожат.

И пока на дне термоса догорали остатки «Машмет-стайла», а из брошенного в снег телефона продолжал надрываться Юра Хой, Олег окончательно понял: этот год будет лучшим годом в его жизни. Потому что в Воронеже любовь — это не вздохи на скамейке. Это когда у тебя в крови 40 градусов, в плеере «Сектор», а напротив — девушка, способная завести мотоцикл и мужчину одним лишь взглядом.

*

Январская погода была такой, что границы между Левым Берегом и мистическим хутором окончательно стерлись. Катя сидела на мотоцикле и смотрела на пляшущие тени вокруг. Из колонок доносился гулкий, зимний хоррор — «Ночь перед Рождеством». Когда Хой заорал «Николай Угодник, защити!», Катя перекрестила лысую голову и глотнула «Машмет-стайла».

— Слышь, неофит, нах! Вот она — наша главная зимняя спецоперация! — Катя азартно скинула тужурку, и в свете фары ее «левобережные» заросли подмышками выглядели как тот самый темный лес, из которого воют упыри. — Юрич тут выдал не просто сказку по Гоголю, он спел про наш извечный путь к любимой бабе через ад и сугробы.

Она спрыгнула в снег и принялась мерить его шагами, азартно размахивая воображаемым обрезом:

— Ты посмотри, какой тут эротизм опасности! Пятнадцать верст по метели, обрез в тулупе, и черти, мать их ети, дышат в затылок… Это же чистый драйв, Олег! Сегодня люди заказывают такси через приложение, а Хой знал: чтобы обнять Гальку, надо сначала отстреляться от нечистой силы. Секс в этой песне — это награда за то, что ты не пал в сугроб и конь тебя вывез.

Катя хищно прищурилась, прикусив губу, и подошла к «Вальпургию», похлопав его по баку:

— «Коня на варок я загнал… сена чуть не стог». Это же про нас с тобой! Наш вороной — эта «Ява», и мы ей тоже даем «сена» в виде 92-го, чтобы она нас из любого тумана вывезла. Хой гениально соединил молитву и обрез. «Господи, помоги!» — и тут же бах из обоих стволов! Это и есть наш воронежский дзен: верить в чудо, но патроны держать сухими.

Она прижалась к Олегу, обдав его запахом холода и глинтвейна.

— «Доставай вино!» — она расхохоталась. — Настоящее Рождество — это когда ты прорвался сквозь мрак, обвел святой круг мелом вокруг гаража, чтобы никакие «черти» из администрации тебя не достали, и упал спать с той, ради которой гнал коня. Выпей, Олег! За Николая-угодника и за наш обрез! Пока мы мчимся вперед, никакие упыри нас не догонят.

*

Над водохранилищем сгущались сумерки 7 января, окрашивая лед в цвет спелой сливы. Катя хрипло, прерывисто вздохнула.

— Слушай, — она отстранилась, и ее зрачки были такими широкими, что в них, казалось, отражался весь Левый Берег с его заводами и тайнами. — Холодец подождет. У меня в гараже припрятана бутылка червивки, которую мы с пацанами закатали еще два года назад. Это уже не просто вино, это — философский камень.

Девушка ловко вскочила на подножку мотоцикла, и ее силуэт на фоне гаснущего неба выглядел как иллюстрация к запрещенному рок-альбому. В каждом ее движении была та самая «Ядрена вошь» — дикая, неукротимая грация девчонки с окраины, которая знает, что завтрашний день нужно брать штурмом.

— Садись, — скомандовала она, — держись крепче. Сейчас проверим, насколько прочен твой правый берег.

Они летели назад через промзону, где тени старых цехов ложились на дорогу, как клавиши гигантского пианино. Катя гнала «Вальпургия» так, будто за ними гнались все черти из песни «Ночь перед Рождеством». Олег прижимался к ней, чувствуя, как под кожей куртки перекатываются мышцы ее спины, и понимал, что этот ритм — 120 ударов в минуту и 100 километров в час — становится его собственным пульсом.

Гараж встретил их уютным запахом бензина и замерзшего железа. Катя не стала зажигать верхний свет, лишь щелкнула тумблером старой гирлянды, которая лениво мигала красным и зеленым.

— Садись на верстак, — бросила она, выуживая из недр стеллажа ту самую бутылку. — Здесь у меня алтарь.

Она подошла к нему, держа в одной руке червивку, а в другой — две помятые жестяные кружки. Между ними было так мало места, что Олег чувствовал жар, исходящий от ее бедер. Катя медленно, глядя ему прямо в глаза, зубами вытянула пробку. Этот звук — короткий, сочный «чпок» — в тишине гаража прозвучал как выстрел стартового пистолета.

— За тех, кто в «Секторе», — прошептала она, наливая темную, почти черную жидкость. — За своих, даже если они не воронежские, за последний оплот настоящей, «небритой» жизни в мире, который окончательно заигрался в стерильную виртуальность!

Они выпили. Вино было терпким, тягучим и било по мозгам мощнее, чем кулаки чижовских. Катя поставила кружку на верстак и вдруг рванула молнию на своей косухе. Та сползла с ее плеч, обнажая татуированные ключицы.

— Знаешь, — она придвинулась вплотную, и ее колено бесцеремонно вклинилось между его ног, — «Лирика» — это, конечно, хорошо. Но под «Вальпургиеву ночь» в этом гараже еще никто не выживал.

Она потянулась к магнитофону, и через мгновение тяжелые риффы ударили в низкий потолок. Катя обхватила его шею руками, и Олег почувствовал холод металла ее колец и обжигающее тепло кожи.

— Ну что, панк? — выдохнула она ему в самые губы. — Покажем этому городу, как пахнет настоящий «Сектор Газа»?

В этот момент за стеной гаража кто-то завел старый трактор, но для Олега этот звук слился с музыкой. Мир сузился до размеров гаражного бокса №35, запаха червивки и безумных глаз Кати, которая сегодня была единственным настоящим ориентиром в этом меняющемся мире. Воронеж за стенами жил своей жизнью, а здесь, в полумраке, творилась история, которую не рискнул бы допеть даже Хой.

*

В гараже стало так жарко, что иней на железных воротах начал плакать крупными, блестящими слезами. Катя сбросила майку с надписью «Все пропью, но Сектор не опозорю», и в красном свете гирлянды ее кожа казалась расплавленным золотом.

— Смотри, — она повернулась спиной, и Олег увидел вдоль ее позвоночника татуировку — тонкий гриф гитары, переходящий в очертания Воронежского водохранилища. — Это мой камертон. Если прижмешься правильно, услышишь, как поет Ленинский проспект.

Олег не заставил себя ждать. Когда его ладони легли на ее талию, Катя выгнулась, как струна, на которой решили взять самый высокий лад. В колонках Юра Хой как раз перешел на рык в «Гуляй, мужик!», и этот первобытный драйв передался им обоим. Катя обернулась, ее губы были искусаны, а взгляд обещал такую «демобилизацию», после которой не возвращаются в строй обычных людей.

Она ловко запрыгнула на верстак, смахнув на пол коробку с ржавыми гайками и старый номер газеты «МОЕ!». Он раскрылся на странице, которая начиналась с объявления: «Сниму или куплю квартиру. ВАИ и Машмет не предлагать». Металл верстака был ледяным, но Катя лишь рассмеялась, притягивая Олега к себе за ремень джинсов.

— Знаешь, — прошептала она, расстегивая его рубашку с быстротой опытного механика, разбирающего карбюратор, — на правом берегу все такие вежливые, все по правилам… А здесь, в «Секторе», мы любим так, будто завтра — ядерный взрыв, а у нас еще пол-литра не допито.

Ее пальцы, пахнущие вишневой настойкой и азартом, скользнули вниз. В этот момент червивка в крови Олега окончательно победила остатки логики. Он подхватил ее под бедра, чувствуя каждый изгиб, каждую татуировку, которая под его пальцами будто оживала.

В какой-то момент магнитофон зажевал пленку, издав протяжный, психоделический стон, но они этого даже не заметили. Ритм задавали не барабаны, а тяжелое дыхание и скрип старого верстака, который мужественно выдерживал этот напор страсти.

— О-о-о-о… заебцом! — выдохнула Катя в его плечо, и это было похоже не то на припев «Лирики», не то на боевой клич. — Юра, если ты нас видишь… не отворачивайся!

Когда все закончилось, и они сидели на полу, укрывшись одной косухой на двоих, Катя достала из заначки помятую пачку «Примы» (чисто для стиля) и чиркнула спичкой. Огонек выхватил ее довольное, абсолютно счастливое лицо.

— Ну что, Олег, — она выпустила облако дыма в сторону потолка. — Теперь ты официально прописан на Левом Берегу. Завтра пойдем покупать тебе косуху и учить слова «Абордажа».

«Абордаж» (другое название — «Воронеж — наш») — это еще один легендарный «потерянный» хит, который Катя считала вершиной творчества Хоя. Это мощный микс из пиратской эстетики, воронежского сюрреализма и тяжелого панк-металла в духе альбома «Восставший из ада».

Юрий Николаевич с присущим ему рыком перевоплощается в капитана ржавой баржи, которая дрейфует по водохранилищу (в песне оно пафосно именуется «Воронежским морем»).

Группа пьяных пиратов с Машмета на самодельном плоту решает взять на абордаж шикарную яхту «правобережных мажоров», которые неосторожно заплыли в акваторию Левого Берега. Хой поет о том, как «морские волки» в тельняшках и семейных трусах, вооруженные веслами и пустыми бутылками, карабкаются по бортам под крики: «Йо-хо-хо и ящик беленькой!».

В разгар битвы выясняется, что «мажоры» на самом деле — переодетые десантники из пригорода, и песня превращается в дружескую попойку прямо посреди водохранки под тяжелейшее гитарное соло, имитирующее звук рвущихся тросов.

В припеве «Абордажа» Хой вколачивает слова, как сваи в дно водохранки: «Крючья в борт, идем на абордаж! Наливай, браток, Воронеж — наш!».

Сегодня под этот трек на Левом Берегу вскрывают пиво «Артель» и заводят старые «девятки». Для местных это не просто песня, а гимн всех авантюристов, у которых в жилах течет не кровь, а ядреная смесь патриотизма и панк-рока.

— Слышь, ученик, — Катя прибавила громкости, когда из динамиков рванула эта песня, — это же не про территорию на карте. Это про то, что наше всегда останется нашим, даже если весь мир будет против. Абордаж — это состояние души! Наливай, браток!

Когда Катя сказала ему «учить слова Абордажа», она имела в виду посвящение Олега в рыцари Левого Берега. Если ты можешь проорать все пять куплетов этой песни, не сбившись и не пролив ни капли настойки, значит, ты окончательно стал своим.

Катя прижалась к Олегу, теплая и родная, как подогретый самогон в морозную полночь. За дверью гаража Воронеж медленно погружался в густой, как сметана, туман, и где-то вдалеке, на самой грани слуха, все еще гремело бессмертное: «Сектор Газа — здесь не дожить до сорока…».

— Нам дожить, — улыбнулся Олег, целуя ее в блестящую макушку. — Нам точно дожить. У нас еще вся дискография впереди. С Рождеством!

*

Утро 8 января в гаражном кооперативе «Ядреный» наступило внезапно, как инспекция ГИБДД после праздников. Солнечный луч пробился сквозь щель в воротах и упал точно на пустую бутылку из-под червивки, создав на стене причудливый зайчик в форме гитары Fender Stratocaster.

Катя открыла один глаз и тут же зажмурилась.

— Олег, если ты сейчас скажешь «доброе утро», я запущу в тебя ключом на девятнадцать, — прохрипела она, нащупывая под косухой свою майку. — Утро добрым не бывает, оно бывает либо похмельным, либо «Сектором Газа». У нас комбо.

Олег сидел на канистре, пытаясь осознать, как его жизнь за сорок восемь часов превратилась из размеренного существования офисного планктона в сценарий клипа, за который Юрию Хою было бы не стыдно.

— Знаешь, — Олег посмотрел на свои руки, перепачканные мазутом и нежностью, — я только что понял смысл песни «Пора домой». Это не про армию. Это про состояние души, когда ты нашел свой окоп и свою медсестру.

Катя замерла с футболкой в руках. Она посмотрела на него — взъерошенного, с отпечатком гаечного ключа на щеке, но с глазами, в которых горел огонь, способный растопить лед на Чернавском мосту.

— Эк тебя торкнуло, Бульвар Фестивальный, — она мягко улыбнулась и, подойдя, села к нему на колени. — После таких слов можно тебя и с предками знакомить. Как говорится, пора домой. У мамы холодец еще точно остался, а у папы заготовлен тост за «того смелого парня, который рискнул связаться с моей пацанкой».

Олег рассмеялся, подхватил ее на руки и закружил по помещению. Он знал, что впереди — вся жизнь, полная хриплых песен, крепких напитков и самой сумасшедшей женщины в этом городе.

А над Воронежем, над его Левым и правым берегами, плыл колокольный звон, в который каким-то магическим образом вплелись бессмертные ноты «Сектора Газа». Год только начинался.

*

Подъезд родительской сталинки на Героев Стратосферы встретил их запахом жареного лука и праздничного настроения. Это самый центр Левого Берега, прямо у проходных авиазавода. Здесь прошло детство Кати, под гул турбин. Отец считал этот район «столицей», а все, что дальше — «глубоким замкадьем». Именно здесь в шкафу томился стратегический запас беленькой, к которому Катя в качестве подарка получила неограниченный доступ еще на свое 25-летие.

Олег, облаченный в одолженную косуху, которая была ему слегка велика в плечах, чувствовал себя рыцарем, вернувшимся из крестового похода на пивзавод.

Катя остановилась перед дверью, поправила на нем воротник и вдруг лукаво прищурилась:

— Слушай, Правый Берег. Папа у меня — человек старой закалки. Он на ВАСО сорок лет отпахал. Если спросит, что ты думаешь о творчестве позднего Хоя, отвечай: «Альбом „Восставший из ада“ — это воронежский ответ группе Slayer». Понял?

— Принято, — чеканно ответил Олег, чувствуя, как внутри восхитительно перекатывается остаточное тепло червивки.

Дверь распахнулась. На пороге стоял монументальный мужчина в майке-алкоголичке, на которой красовался принт с обложкой «Газовой атаки».

— Явилась, ядрена вошь! — прогремел отец, но в глазах его светилась нежность. — И хахаля привела. Ну, заходи, зять нежданный. Мать уже горчицу к холодцу развела — такую, что глаза выпадают.

На стенах висели грамоты за рационализаторские предложения в авиастроении, а вся квартира действительно сильно пахла «правильным холодцом».

За столом все пошло по классическому воронежскому канону. Мама Кати, женщина с добрыми глазами и неожиданно сильными руками, подкладывала Олегу оливье, ведь новогодние праздники продолжались. А отец разливал из запотевшего графина прозрачную, как слеза комсомолки, жидкость.

— Ну, за Новый год и Рождество! — басил отец. — И за то, чтобы в этом году запчасти на «девятку» не подорожали!

После третьей рюмки Катя незаметно под столом положила руку Олегу на колено. Ее пальцы медленно, дразняще поднимались выше, пока отец рассуждал о преимуществах воронежского чернозема перед липецким. Олег сглотнул, пытаясь сохранить лицо, пока Катя с абсолютно невозмутимым видом ела холодец.

— А теперь, — Катя встала, отодвинув стул со скрипом, который заставил Олега вздрогнуть, — культурная программа. Пап, расчехляй аппарат.

Отец торжественно вытащил из-за шкафа старую семиструнку с наклейкой «Сектор Газа». Он ударил по струнам, и комната заполнилась гулким, родным звуком.

— «Возле дома твоего…» — затянул он басом.

Катя подошла к Олегу, обхватила его за шею и начала медленно покачиваться в такт, прижимаясь к нему всем телом так, что он чувствовал жар ее кожи через ткань рубашки. В полумраке кухни, освещенной лишь мигающей гирляндой, ее глаза горели обещанием, которое было покрепче любого самогона.

— Видишь, — прошептала она ему в самое ухо, пока отец выводил соло, — это и есть наш рай. С запахом хрена, звуком старой гитары и любовью, от которой сводит зубы.

Когда пришло время уходить, отец Кати крепко пожал Олегу руку:

— Нормальный ты парень. Пытался тут один за Катькой ухаживать. Но он Хоя от Цоя не отличает. В общем шансов у него не было. А ты наш по духу, левобережный. Заходи, если что. Гитара всегда настроена, а в закромах еще сто сорок литров стратегического запаса.

Они вышли на ночную улицу. Мороз окреп, и снег хрустел под сапогами как чипсы. Катя прижалась к Олегу, пряча замерзший нос у него на груди.

— Ну что, Олег… Пора домой? Или поедем в гараж, проверим, не остыл ли там верстак?

Олег посмотрел на нее — дерзкую, хмельную, родную — и понял, что на правый берег он сегодня точно не вернется. И завтра тоже. Потому что в этом безумном Воронеже он наконец-то нашел свою мелодию — ту самую, которую нельзя спеть без фальши, если в сердце нет настоящего огня.

— В гараж, — твердо сказал он. — У нас там еще «Танцы после порева» не дослушаны.

Катя рассмеялась, и этот смех, смешанный с паром на морозе, стал лучшим саундтреком к январской ночи. Город спал, а над Левым Берегом, казалось, сама луна подпевала невидимому хору: «Сектор Газа — это мы-ы-ы!»

*

Гараж встретил их гулким эхом и запахом остывающего металла. Но внутри Олега и Кати полыхал такой пожар, что старый термометр на стене, казалось, решил уйти на второй круг.

— Знаешь, — Катя откинула крышку проигрывателя, и ее движения в полумраке были тягучими, как мед, смешанный с порохом. — Мой батя прав. Мы, воронежские, народ простой. Если любим — то до хрипа, если пьем — то до дна.

Она поставила пластинку. Игла коснулась винила, и по гаражу поплыли первые, почти мистические аккорды «Сектора». Это был «Восставший из ада» — тяжелый, как челюсть боксера, и плотный, как туман над водохранкой.

Катя медленно стянула через голову свитер. В красном свете гирлянды ее тело, украшенное тенями и татуировками, казалось живым воплощением рок-н-ролла.

Девушка демонстративно почесала небритую подмышку и, заметив его помутневший взгляд, хищно улыбнулась:

— Что, Олег, привыкаешь к натуральному продукту? Это тебе не пластмассовый мир, это черноземная правда.

Она подошла к Олегу, и ее пальцы начали расстегивать его косуху, задерживаясь на каждой заклепке.

— Ты чувствуешь? — прошептала она, прижимаясь ухом к его груди. — У тебя сердце стучит в ритме «боевика». 140 ударов. Это наш темп.

Она потянула его за собой на импровизированное ложе из ватных одеял и старых кожанок. Бетон холодил спину, но Катя накрыла его своим жаром. Ее поцелуи были со вкусом рождественского холодца, ядреной горчицы и той самой свободы, которую не купишь за все деньги мира.

В какой-то момент музыка достигла апогея. Тяжелые гитарные риффы резонировали с железными воротами гаража, и Олег почувствовал, что он больше не зритель. Он был частью этого города, этой ночи и этой женщины, которая выгибалась под ним, шепча слова песен, перемешанные с его именем.

— Олег… — выдохнула она, когда ритм стал неистовым. — Не останавливайся… Это лучше, чем сольник в «Юбилейном»!

Снаружи, над ГСК «Ядреный», занимался рассвет 9 января. Воронежцы медленно просыпались, а в одном отдельно взятом гараже двое людей только что открыли для себя истинную магию новогодних праздников.

Когда все стихло, и только игла проигрывателя безнадежно шипела в финальной канавке, Катя потянулась и сладко зевнула.

— Слышь, зять… — она лениво улыбнулась, запуская пальцы в волосы Олега. — У меня там в канистре еще литров десять червивки осталось. Как думаешь, осилим до старого Нового года?

Олег посмотрел на нее — растрепанную, победоносную и абсолютно его — и понял: на правый берег он вернется разве что за вещами. И то, только если Катя разрешит взять с собой его любимую кружку.

— Осилим, Кать, — ответил он, притягивая ее к себе. — У нас теперь вся жизнь — один большой альбом. И, судя по всему, он только начинается.

Над Левым Берегом плыло морозное утро, а в гараже пахло бензином, любовью и вечностью. Год официально вступил в свои права.

*

Январь выдал такую метель, что Левый Берег окончательно превратился в декорацию к фильму-катастрофе. Катя сидела в боксе №35, подбрасывая в буржуйку обрезки старых досок, и слушала, как по крыше гаража лупит колючий снег. В колонках хрипела песня «Сектор Газа» — та самая, заглавная, с которой все началось.

Катя выдохнула облако дыма, поправила парик (в гараже было слишком холодно для лысой головы) и посмотрела на Олега:

— Слушай, Правый Берег, нах. Вот ты слушаешь этот трек и думаешь: «Ой, экология, вредные выбросы, грустно». А я тебе так скажу: Юрич в этой песне не жалобу в Роспотребнадзор писал. Это же гимн нашей сверхспособности!

Она резко вскочила, и тень ее заплясала по бетонным стенам:

— «Шинный, ТЭЦ, ВоГРЭС, СК»… Это же не просто список заводов в нашем левобережном «Секторе Газа». Это наши координаты в аду, Олег! Понимаешь, в чем прикол? Хой поет: «Здесь не дожить до сорока», но он поет это с таким драйвом, будто это привилегия! Мы здесь не просто дышим мусором, мы его в энергию перерабатываем. Наш воздух углекислый забивается в зубах? Да это же наш природный кальций, от него зубы становятся острее, чтобы вгрызаться в эту жизнь!

Катя закинула руки за голову, и в свете пламени из печки Олег снова завороженно уставился на ее густые, нетронутые бритвой подмышки. Для него в этот момент они были символом той самой «росы, покрытой пеплом угольным».

— Все эти мажоры из центра насаются со своими детокс-смузи и йогами, — продолжала Катя, не замечая его взгляда. — А нам детокс не нужен. Мы — вурдалаки Левого Берега. Если соловей здесь сдох, значит, он был слабый, не наш! Настоящий воронежский соловей должен петь басом сквозь противогаз.

Она подошла к проигрывателю и прибавила громкости на припеве:

— Юра предлагал спасаться по лесам. А я тебе говорю: никуда мы не побежим. Сегодня и лесов почти не осталось, везде застройка. Наш лес — это трубы ТЭЦ. Наш респиратор — это наша ярость. Знаешь, почему эта песня — классная? Потому что она честная. Если хочешь покончить с собой — иди к нам, но не чтобы сдохнуть, а чтобы убить в себе тухлого правобережного обывателя. В «Секторе» выживают только ядреные. Те, кто умеет дышать гарью и при этом орать «Атас!».

Она хищно улыбнулась и протянула Олегу кружку с червивкой:

— Пей, Олег. За наш ядовитый воздух. Пока в легких есть этот мусор, мы непобедимы. Мы — часть этой системы, мы ее короткое замыкание!.. Трек закончился, ща еще раз поставлю!

*

Старый Новый год Воронеж встречал так, будто это был последний праздник в истории человечества. Снег валил такими хлопьями, что Левый Берег окончательно превратился в декорации к фильму «Ночь перед Рождеством», только вместо черта на помеле над городом летал дух рок-н-ролла.

В гараже Кати царил уют, который поняли бы только избранные. На верстаке, среди разбросанных ключей и пустых банок из-под кильки, горела свеча, воткнутая в горлышко бутылки «Столичной». Катя, облаченная в одну лишь длинную мужскую рубашку Олега и шерстяные носки с символикой «Сектора», кипятила чайник для «бомжовки».

— Знаешь, Олег, — она произнесла его имя голосом, который отозвался в самом низу живота Олега, — на правом берегу тебя учили, что любовь — это цветы и рестораны. А у нас в «Секторе» любовь — это когда ты можешь вместе молчать под «Твой звонок» и не чувствовать себя идиотом.

Она подошла к нему, пошатываясь от усталости и выпитого накануне «Адского коктейля» (смесь домашнего вина и светлого пива «Воронежское»). Она села к нему на колени, и рубашка предательски распахнулась, открывая вид на татуировку в виде скрипичного ключа, плавно переходящего в колючую проволоку.

— Ты теперь мой личный «колхозный панк», — прошептала она, запуская ледяные пальцы ему под футболку. — И я тебя никому не отдам. Даже если за тобой приедет делегация из твоего офиса с годовым бонусом.

Олег почувствовал, как его ладони сами находят путь к ее бедрам. От Кати пахло дегтярным мылом, старой кожей и тем самым мускусным ароматом свободы, который источали ее естественные, не тронутые бритвой подмышки, околдовавшие его с первого же взгляда.

— А бонус нам и не нужен, — ответил он, притягивая ее ближе. — У нас есть «Вальпургий», запас «горючки» в погребе и целый плейлист Юры, который мы еще не успели… обсудить.

Катя рассмеялась, и этот смех перешел в страстный поцелуй. В колонках в это время заиграла «Лирика». Медленные, тягучие аккорды идеально ложились на ритм их дыхания. Катя медленно расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, и ее глаза, ставшие в полумраке почти черными, заставили Олега забыть обо всем на свете.

— Сегодня мы будем слушать только медляки, — выдохнула она в его губы. — Я хочу, чтобы ты запомнил каждый аккорд этого января.

Она потянулась к выключателю, и гараж погрузился в мягкую темноту, освещаемую лишь красным огоньком усилителя. Мир продолжал куда-то спешить, строить планы и спорить о будущем. Но здесь, на Левом Берегу Воронежа, время замерло. Здесь была только Катя, вечный голос Хоя и страсть, которая грела лучше любого обогревателя.

— Эй, Правый Берег, нах, — послышалось в темноте. — А ты ведь так и не научился открывать пиво глазом. Ничего, у нас впереди еще вся жизнь. Я научу…

И под звуки затихающей гитары Воронеж окончательно погрузился в сон, зная, что его легенды в надежных руках.

*

Февраль выдал такую порцию ледяного дождя, что Левый Берег превратился в один сплошной каток. Но в гараже №35 царила атмосфера пьяного рок-н-рольного уюта. Катя выудила из-под завалов старых покрышек чехол, из которого торчал гриф с облупившейся краской. На головке грифа еще можно было разобрать гордую надпись: «ЗАО Аккорд, г. Бобров».

— Смотри, Олег, — Катя бережно обтерла деку краем косухи. — Это же не просто гитара. Это — бобровская «акустика» образца девяностых. На ней еще мой батя в общаге ВАСО пытался «Яву» подбирать, пока дед ее об шкаф не приложил.

Олег взял инструмент, и тот жалобно звякнул всеми своими пятью уцелевшими струнами:

— Кать, у нее же дека треснула так, будто по ней трактор из «Плуги-вуги» проехал. И лады стерты до самого дерева.

— В этом и соль, Правый Берег! — Катя азартно щелкнула Олега по носу. — На Fender любой мажор из Северного района сыграет, а ты попробуй выжать ядреный драйв из воронежской фанеры! Бобровская гитара — она как наш народ: ее бьют, она трескается, но продолжает выдавать такой резонанс, что у соседей штукатурка сыплется.

Она достала из кармана «семейный» ключ и начала скрежетать болтом в пятке грифа:

— Сейчас мы ее подшаманим. Настоящий звук — это не цифра, это когда ты чувствуешь вибрацию каждой щепки. Заливай «Кровь дракона» в кружки, Олег. Сегодня мы будем учить бобровскую красавицу петь голосом Хоя. Если выживем мы и она — может, даже рок-банду соберем! Ты играть-то умеешь?

«Кровью дракона» у нее называлась настойка на красном перце и клюкве, которую надо выдержать ровно месяц в канистре из-под авиационного керосина.

Катя ткнула пальцем в гриф гитары, который был прикручен к корпусу огромным ржавым болтом:

— Олег, мы с тобой только и делаем, что «Лирикой» занимаемся и «Абордаж» в теории обсуждаем. Но на одной харизме и выпивке далеко не уедешь. Я анадысь пробовала подпеть Хою, так у меня голос сорвался на втором куплете. Мы — музыкальные импотенты, Олег. Пора лечиться.

Олег, чьи пальцы теперь были вечно черными от гаражной пыли, осторожно взял инструмент:

— Кать, я по струнам последний раз в пятом классе попадал. И то — по нервам училки. Какие из нас музыканты? Мы — слушатели. Профессиональные потребители ядрености.

— А я говорю — будем играть! — Катя вскочила, и ее тень на бетонной стене сплясала дикий танец в свете пламени из печки. — 21 век на дворе! Сейчас все либо искусственное, либо нейросетью писанное. А нам нужно мясо! Настоящее, воронежское мясо.

Она достала из-под верстака засаленную тетрадку, где ее рукой были переписаны аккорды «Лирики» и «Возле дома твоего».

— Начнем с базы. Ты зажимаешь «три блатных», а я пытаюсь не орать как потерпевшая, а попадать в твой ритм.

Первые две недели их «репетиций» в ГСК «Ядреный» напоминали пытку для ушей и психики. Соседи по гаражам сначала думали, что хозяева кого-то мучают в боксе №35, а потом привыкли и просто громче включали радио.

— Не так! — Катя выхватила гитару. — Ты бьешь по струнам, как по гайке на «девятке» — с размаху и до упора. А надо… надо, чтобы гитара дышала. Смотри!

Она зажала аккорд Am, и ее пальцы, не привыкшие к стальным струнам, мгновенно покраснели. Она ударила по деке, и из старого «бобра» вырвался звук, больше похожий на стон раненого вурдалака, чем на музыку.

— Боль, Олег! — выдохнула она, и ее глаза, подведенные черным, азартно блеснули. — Юрич не ноты играл, он кишки на кулак наматывал. Нам нужно почувствовать этот скрежет.

Она присела рядом с ним на старый матрас, положив свои руки поверх его ладоней, направляя его пальцы на жестких струнах. От нее пахло дымом, дешевым табаком и той самой неистовой решимостью, которая в современном мире была дефицитом.

— Давай еще раз. «Твой звонок раздался ночью…» С первой струны, плавно. Если к весне не выучим хотя бы пять треков — я эту гитару о свою голову разобью, клянусь Машметом!

В ту ночь, под завывание метели снаружи и гул печки внутри, они впервые поймали общий ритм. Это еще не было музыкой, это был только шум. Бобровская гитара отзывалась резким, дребезжащим аккордом, но в нем было больше правды Левого Берега, чем во всех нейросетях мира.

*

Февраль продолжал выворачивать Воронеж наизнанку. Снег на Левом Берегу был серым и липким, а под ним уже проступала ядреная черноземная правда. В гаражном боксе №35 пахло бензином и чем-то неуловимо древним.

— Слышь, Олег, хватит прохлаждаться. Из офиса ты уволился, и правильно сделал. Классическая работа «с девяти до шести» — это пережиток прошлого, несовместимый с ядреным образом жизни. Но существовать на что-то надо. — Катя потерла руки. — Сегодня у нас день «ресайклинга». Современная экономика требует жертв и цветмета.

Она знала все злачные места в Левобережном районе. Пока другие искали романтику или работу, Катя искала то, что плохо лежит и что можно сдать по хорошей цене. Ее называли мастером «вторичной переработки».

— План такой: сначала едем в район ВАСО, там есть заброшенный цех, где сантехнику еще при Сталине ставили. Латунь! — Катя хищно прищурилась, и ее глаза, подведенные черным, азартно блеснули. — Потом рванем на Машмет, к «Рудгормашу». Там на свалке можно найти такое антикварное железо, что музеи обзавидуются.

Олег только крякнул. Их «девятка» была не просто машиной, а передвижным пунктом приема вторсырья. Багажник был полон монтировок, кувалд и мешков для сбора хабара.

— А я тебе говорю, Олег, — Катя похлопала по торпеде. — Это не просто бомж-тур, это чистый бизнес. На разнице в цене между латунью и алюминием мы с тобой потом можем целый ящик «Февральского измора» сварганить. Или нормальную гитару купить.

К вечеру багажник был забит до отказа. Среди ржавого железа и кусков кабеля Олег нашел старую, чугунную статуэтку пионера с горном и пачку советских значков:

— Вот, Кать, гляди. Антиквариат.

— То, что надо, — Катя довольно кивнула, выруливая в сторону единственного работающего пункта приема металлолома на улице Дорожной. — Дед-приемщик этот хлам за ценителя возьмет. Получим долю с реализации, как настоящие партнеры по «ресайклингу».

Когда они возвращались в свой бокс №35 в ГСК «Ядреный», Воронеж уже тонул в сумерках. В карманах звенели заработанные монеты, а в багажнике лежала добыча.

— Видишь, Олег? — Катя прижалась к нему, и от нее пахло бензином, металлом и воронежской зимой. — В этом мире выживает тот, кто не гнушается ничем. Мы — ядреные. Мы все переработаем. И этот город, и этот год, и даже нашу бобровскую гитару. Я для нее уже легенду придумываю, чтобы продать по цене «двушки» на Машмете.

*

Март выдался злым: ледяной ветер с водохранилища выметал из ГСК последние остатки надежды на раннюю весну. Катя сидела на капоте «девятки», рассеянно потирая лысую голову, и в сотый раз переслушивала «Сумасшедшего трупа». Когда финальное «Я пал!» захлебнулось в гитарном скрежете, она резко выключила звук:

— Слышь, Олег, нах. Вот все думают, что это просто ужастик, типа «Зловещих мертвецов» на воронежский лад. Но Юрич тут глубже копнул, прямо до самого дна выгребной ямы.

Она спрыгнула на бетон и принялась мерить гараж шагами, возбужденно размахивая руками:

— «Я — недоказанный наукой элемент!» Понимаешь? Это же про нас с тобой! Нас для официального мира не существует. Мы не вписываемся в их цифровые графики, в их «умные дома» и стерильные офисы. Мы — аномалия Левого Берега. Ученые из ВГУ могут сколько угодно диссертации писать, но они никогда не поймут, как можно жить в фанерном ящике, питаться драйвом и чувствовать себя королями Вселенной, прыгая в грязную лужу.

Катя остановилась у зеркала и критически осмотрела свою лысину, потом провела рукой по небритой подмышке, словно проверяя связь с реальностью:

— А этот куплетище про «врублю рок-н-ролл»? Это же наш метод! Мы не стреляем пулями, мы расстреливаем тишину басами. Юра знал: самый мощный «чехол» на голову — это когда накрывает ядреным звуком так, что забываешь, какой сейчас год.

Она обернулась к Олегу, ее глаза лихорадочно блестели:

— И про крыс — это не чернуха. Это про самопожертвование, Правый Берег! «Я отдам вам на съедение себя» — это про то, как артист сгорает на сцене, отдавая последнюю энергию этим струнам. Но при этом — честное предупреждение: «Того мгновенно съем я». Потому что панк-рок — это не благотворительность, это взаимный абордаж. Ты либо с нами в этой «черной дыре» в полный рост, либо ты — наш обед.

Катя схватила бобровскую гитару, в которую они врезали мощный звукосниматель, и с силой ударила по струнам, имитируя тот самый «пал» в конце песни.

— Мы и есть эти сумасшедшие трупы, Олег. Старый мир сдох, мы ходим по его обломкам, но мы чертовски живые в своем безумии! Давай, наливай «Пшеничной», будем доказывать науке, что мы — самый стабильный элемент в этой таблице хаоса!

*

Наконец-то в Воронеж ворвалась весна, но с грацией пьяного десантника. Лед на водохранке треснул с таким грохотом, будто Юра Хой лично ударил по струнам гигантского баса. Воздух пах талым снегом, сырым асфальтом и тем самым предчувствием, от которого у жителей Левого Берега начинает чесаться под лопатками.

Катя стояла на пороге гаража, щурясь от наглого мартовского солнца.

— Слышь, Олег, — она обернулась, и в ее зубах дымилась тонкая сигарета. — План такой: сегодня официально открываем сезон. «Вальпургий» с января застоялся, в баке плещется чистый адреналин, а в багажнике — заветная бутылка «Ядреного заката», которую я настояла на кураге и медицинском спирте.

Олег, который за пару месяцев новой жизни обзавелся косухой и взглядом человека, видевшего истину на дне стакана, подошел.

— А как же «Лирика»? — спросил он.

— «Лирика» будет ночью, — отреагировала Катя. — А сейчас нам нужен драйв. Поедем на Машмет, там пацаны обещали выставить колонки на балкон. Весь район будет содрогаться под «Эстрадную».

Она посмотрела на него.

— Знаешь, — сказала Катя, — ты становишься другим, Олег. Надо по капле выдавливать из себя правый берег, чтобы остался только этот… наш, воронежский стержень.

Олег молчал.

— Сегодня, — выдохнула она, — мы не просто будем слушать «Сектор». Мы станем этой песней. Я хочу, чтобы ты вел «Вальпургия».

Она вскочила на мотоцикл. Катя нажала на газ, и рев мотора заглушил все звуки просыпающегося города.

— Садись! — крикнула она, и ее глаза сверкнули первобытным азартом. — Год только разогревается! У нас впереди целое лето, ящик настойки и бесконечная трасса в сторону Дивногорья!

Олег прыгнул в седло, и Катя прижалась к его спине. Они сорвались с места, оставляя после себя лишь запах жженой резины и эхо бессмертного «Я ядреный как кабан!». Воронеж смотрел им вслед, понимая: эта весна будет долгой и жаркой.

*

Март в Воронеже — это не весна, а сплошной природный стеб: с неба летит то ли дождь, то ли град, а в некоторых местах лужи бывают такой глубины, что в них можно прятать подводные лодки. Катя с Олегом забрели на заброшенную стройку торгового центра где-то в районе Отрожки. Вокруг — только голые сваи и бетонные плиты, похожие на надгробия несбывшимся бизнес-планам.

Катя уселась на край бетонного блока, свесив ноги в тяжелых ботинках, и включила «Любовь загробную». Когда Юрич затянул про «скелетеночка», она хищно улыбнулась и посмотрела на Олега, в руках которого была бобровская гитара.

— Слышь, Олег, нах! Вот он — истинный триумф чувств над биологическим распадом, актуальный сегодня как никогда! — Катя вскочила, и ее идеально гладкая лысина азартно блеснула на свету. Она лихо закинула руки за голову, и ее густые «левобережные» заросли подмышками в этом пропитавшемся водой воздухе выглядели как символ той самой вечной, неистребимой жизни, которая плевать хотела на могильные плиты. — Юрич тут выдал не просто некро-хоррор, а манифест верности, которая не знает границ — ни физических, ни юридических!

Она принялась мерить пространство пружинистыми шагами, ее кожаная юбка зловеще шуршала.

— Ты зацени этот запредельный эротизм! — Катя прикусила губу, хищно прищурившись. — «Твой череп оскаленный вновь улыбается мне». Это же про то, что настоящая баба прекрасна даже через несколько лет в земле! Сегодня все парятся из-за морщинок и фильтров, а Хой пел про любовь к «мертвой плоти», потому что душа-то грешная — она вечна. Это же высший пилотаж абордажа смерти!

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом пива «Клинского» и азарта.

— «На свет мы с тобой скелетеночка произведем»… — она расхохоталась, запрокинув голову. — Боже, Олег, это же идеальная модель семьи будущего! Уютно в семейном склепе, никто не пилит, никто не требует алиментов. Только ты, она и полная луна. Юра знал: если любовь настоящая, то даже черви — это просто часть декораций.

Она выхватила у Олега бобровскую гитару и выдала тот самый минорный, тягучий рифф «Тела наши снова сольются…»:

— Пей за вечные ценности, Олег! За оскаленные улыбки и за то, что «друг другу мы сильно нужны», даже если один из нас — уже комплект запчастей. Мы в «Ядреном» тоже будем ласкать этот звук, пока из колонок не полезут скелетеночки! Погнали, пока луна не скрылась! А-а-ай!

*

Середина марта в Воронеже выдалась липкой: снег на Левом Берегу превратился в серый кисель, а воздух пах весенним безумием и жженой резиной. Катя, облаченная в старую мастерку, из-под которой виднелся неопределенного цвета лифчик, колдовала над трехлитровой банкой. В нее медленно стекала мутная жидкость из змеевика.

— Слышь, Олег, нах! — Катя хищно прищурилась, и ее идеально гладкая лысина азартно полыхнула под тусклой лампой. — Мажоры из «Долины нищих» пьют смузи и детокс-чаи, чтобы «очиститься». А мы в «Секторе Газа» очищаем душу через абордаж печени! Записывай рецепт моей фирменной настойки «Сука, сволочь, падла, тварь». Это не просто алкоголь, это ядреная квинтэссенция панк-рока!

Катя лихо закинула руки за голову, и в этом жесте ее густые «панк-подмышки» выглядели как два черных знамени, призывающих к немедленному употреблению:

— Итак, рецепт настойки «Сука, сволочь, падла, тварь» моего личного изобретения. Основой является «Сука», дающая напитку чистоту и ярость. Берем литр чистейшего 70-градусного левобережного самопала. «Сука» должна быть такой, чтобы при открытии банки у соседа за стенкой эмаль на зубах треснула. Это база, Олег. Она должна кусаться!

Олег слушал и чувствовал, как у него заочно начинает сворачиваться в трубочку не только язык, но и все содержимое организма.

— Далее идет ингредиент «Сволочь», который вносит в конечный продукт горечь и подлянку. Добавляем столовую ложку полыни и горсть сушеной цедры грейпфрута. «Сволочь» дает ту самую коварную горечь, которая догоняет тебя через минуту после глотка и шепчет: «Ну что, приплыл, Правый Берег?».

Катя расхохоталась.

— А боевые отравляющие вещества в твоем коктейле не предполагаются? — попытался пошутить Олег, которому стало немножко страшно.

— В этом — нет, — серьезно ответила Катя. — Слушай дальше. Потом следует ингредиент «Падла». Кидаем три стручка красного жгучего перца, разрезанных вдоль. «Падла» — это огонь в твоем пищеводе. Она заставит твой желудок орать «Хой!», даже если ты до этого слушал только джаз.

Когда Катя дошла до «Падлы» с ее жгучим перцем, Олег непроизвольно сглотнул, и в горле у него словно провернулся ржавый болт. Он посмотрел на банку в Катиных руках так, будто это была активная зона реактора, из которой вот-вот выскочит тот самый опарыш из песни и потребует продолжения банкета.

— Затем идет ингредиент «Тварь», придающий напитку специфический аромат. Главная фишка здесь — корень хрена и три зубчика чеснока, раздавленных старым гаечным ключом. «Тварь» дает такой амбре, что никакой парфюм не перебьет. Это запах настоящего мужика, который весь день брушил на заводе.

— Слышь, Кать… — выдавил Олег, нервно потирая переносицу. — А после этого «квартета» шнифты в глазницах вообще останутся или их сразу к затылку приварит? Это же не настойка, это какой-то абордаж здравого смысла!

Он глянул на ее идеально гладкую лысину, которая в свете переноски сияла как предвестник апокалипсиса, и понял: отвертеться не получится

— Наконец секретный компонент, — продолжала Катя, не обращая внимания на его слова. — Он придает настойке ядрености. Берем ложку меда (чтобы обмануть бдительность) и щепотку жженого сахара для цвета. Пусть выглядит как элитный коньяк из «Долины нищих», но бьет как кувалда.

— Я так прикинул, — Олег усмехнулся, пытаясь скрыть легкую дрожь в пальцах, — если я это жахну, то «Туман» в моих глазах не рассеется до следующего года. У меня ж после «Твари» дыхание будет такое, что «Вальпургий» на одном моем выхлопе до самого Дона долетит, без бензина!

Он прижал гитару к груди, словно она могла защитить его от этой ядреной дегустации.

— Не перебивай, Олег, сейчас самое главное пойдет — инструкция по применению. Настаивать в темном углу гаража ровно неделю, — Катя хищно прикусила губу. — Каждый день встряхивать банку и приговаривать: «Все заебло!». Перед употреблением профильтровать через старую марлю, найденную на любой левобережной мусорке.

Катя забрала у него бобровскую гитару и выдала яростный, обжигающий рифф:

— Пей осторожно, Олег! После первой стопки ты почувствуешь, как внутри просыпается оборотень. После второй — поймешь, что «богатые тоже плачут». А после третьей — тебе станет абсолютно наплевать на все ураганы и злые туманы! Да будет так!

— Ну, мать, ты даешь… — Олег покачал головой, и на его лице проступила смесь ужаса и дикого любопытства. — Ладно, попробую, готовь огнетушитель. А закусывать чем?

— А закусывать, Олег, исключительно левобережным азартом. Ну что, снимем пробу?

*

Апрель в Воронеже выдался ядреным: воздух на Левом Берегу пах весенней землей и жженой резиной. Катя сидела на капоте «девятки» прямо у ворот ГСК, грея лысину на первом настоящем солнце. Из колонок летело разухабистое и горькое: «Пасха-а-а!». Когда Хой запел про банку на три литра, Катя довольно крякнула и посмотрела на Олега.

— Слышь, Олег, вот это я понимаю — наш, воронежский диалог с вечностью! — Катя вскочила, поправляя лямку комбинезона, и в косых лучах солнца ее небритые подмышки блеснули той самой «левобережной» честностью, которая заменяла ей все святыни. — Юрич тут выдал главную тайну нашей души: мы даже с покойниками общаемся как с соседями по лестничной клетке.

Она спрыгнула на бетон и принялась мерить гаражную линию шагами, азартно размахивая руками:

— Ты посмотри, какая тут интимность! «Я покрашу яйца, хоть их в брюках и не видно»… Это же чистый панк-задор, Олег! Это про то, что ты делаешь что-то не для соцсетей, а для себя и для тех, кто уже в земле. Хой пришел на погост не плакать, он пришел тусить со своей родней. Сесть на скамеечку, бахнуть самогона прямо на плиту… Это же высшая степень любви — признать, что дед там может черта на себе в сортир таскать. Никакого пафоса, только жизнь, которая продолжается даже в могиле.

Катя хищно прищурилась, пригубив из банки «Апрельский КЗ». «Олег, — любила повторять она, — если у тебя в душе хоть раз в день не случается короткое замыкание, значит, ты не живешь, а просто занимаешь место в пространстве!»

— А этот жандарм пьяный? — продолжила Катя. — Юра правильно сказал: «ему ни грамма не дам». Потому что память — это только для своих. Сегодня люди ходят на кладбища как на субботник, а Юрич ходил туда как в гости. Он стер границу между «здесь» и «там». Для него Пасха — это не куличи в целлофане, это трехлитровая банка домашнего первача и честный разговор с бабкой.

Она подошла к Олегу и прижалась к нему, обдав запахом весны и дегтя:

— Мы с тобой в «Ядреном» тоже чтим память, Олег. Только по-своему. Наш «Орленок» — это «Вальпургий», наш погост — весь этот Левый Берег. Мы будем пить за тех, кто не дожил до сегодняшнего дня, и ставить им наши басы вместо поминальных свечей. Потому что, пока мы про них помним так — с матом, самогоном и рок-н-роллом — на них реально «нет закона».

Катя выхватила бобровскую гитару и выдала залихватский проигрыш:

— Наливай за бабку, за деда и за Юрича! Пусть им там не будет тесно, пока мы тут даем огня. Пасха-а-а, Олег! Весна пришла, а значит, мы еще повоюем! Погнали на Бакинку, навестим по-нашему!

*

Конец апреля накрыл Воронеж оглушительным цветением сирени, чей аромат на Левом Берегу мешался с запахом свежего гудрона и предвкушением больших перемен. Катя сидела на капоте «девятки», закинув ногу на ногу так, что край ее кожаной юбки опасно взлетал вверх при каждом движении.

— Все, Олег, — она отхлебнула из горлышка «Медовухи по-левобережному», — игры кончились. Наступает время большой жатвы. В парке «Алые Паруса» сегодня неофициальный слет, и мы должны выглядеть так, чтобы сам Хой на небесах попросил прибавить громкости.

Она достала из багажника черный пакет, из которого извлекла нечто, отдаленно напоминающее рыцарские доспехи, но из латекса и заклепок.

— Это мой счастливый «концертный» набор, — промурлыкала она, прищурившись. — Надень на меня этот корсет. Только затягивай так, чтобы я едва могла дышать. В «Секторе» кислород не нужен, здесь дышат драйвом.

Олег подошел к ней. Его пальцы, ставшие за весну уверенными и сильными, коснулись прохладного материала на ее спине. Шнуровка поддавалась медленно, и с каждым движением Катя выгибалась все сильнее, издавая звуки, которые не имели ничего общего с музыкой, но идеально попадали в ритм его сердца.

— Туже… — шептала она, оборачиваясь. — Еще туже. Чтобы искры из глаз, как от бензопилы.

Когда дело было сделано, Катя выглядела как богиня гаражного апокалипсиса. Она резко развернулась, обхватив Олега за шею руками, пахнущими кожей и весенним ветром.

— А теперь — последний штрих, — она вытащила из-за голенища сапога маленькую фляжку с надписью «Прощай, рассудок». — Это настойка на полыни и диком меде. Один глоток — и ты услышишь, как поют соловьи на Чижовке. Два — и ты сам станешь соловьем.

Они выпили одну на двоих, и мир вокруг окончательно потерял четкие контуры, оставив только ощущение полета. Катя запрыгнула на водительское сиденье, включила «Метаморфозу» на полную мощность, и машина, взвизгнув шинами, рванула в сторону водохранилища.

— Слышишь? — кричала она, перекрывая гитарный рев. — Это тот самый год, когда мы наконец-то перестали притворяться нормальными!

На набережной уже вовсю пылали костры. Сотни людей в коже и дениме хором выводили «Лирику», и этот звук, казалось, мог остановить течение Дона. Катя выскочила из машины и, схватив Олега за руку, потащила его в самую гущу толпы.

— Танцуй со мной! — приказала она, и ее тело в тесном корсете двигалось так провокационно, что даже суровые байкеры на мгновение забывали про свое пиво.

В какой-то момент, когда над водохранилищем бахнул праздничный салют, Катя прижала Олега к парапету. Ее губы были горячими, как асфальт в полдень, а в глазах плясали отражения фейерверков и вечного воронежского бунтарства.

— Ты прошел инициацию, — выдохнула она ему в самые губы. — Теперь ты не просто правый берег. Ты мой личный «Сектор»… и у нас впереди целое лето, чтобы сжечь этот город дотла нашей страстью.

И пока над Воронежем гремела «Демобилизация», Олег понял: эта весна была лишь прелюдией. Настоящий рок-н-ролл только начинался.

*

Май в Воронеже стартовал не с демонстраций, а с густого, липкого тумана, который выполз из камышей Коровьего озера и сожрал все фонари на ВАИ. Катя сидела на крыше гаража №35, скрестив ноги, и в свете полной луны ее лысая голова казалась магическим шаром. Из колонок рвался «хоррор-метал» — та самая «Вальпургиева ночь».

Когда Хой закричал про шабаш, Катя резко вскинула руки вверх, и Олег, стоявший внизу у «девятки», в сотый раз замер: в этом лунном свете ее «левобережные» заросли подмышками выглядели как крылья какой-то ночной птицы, дикой и свободной.

— Слышь, Олег, нах! Вот она — ночь нашего триумфа! — Катя спрыгнула вниз, едва не задев плечом край крыши. — Все эти мажоры празднуют Хэллоуин, рядятся в покупные тряпки, а у нас тут — реальный готический коктейль, замешанный на нашем черноземе!

Она хищно прищурилась, прикусив губу, и в ее глазах заплясали бесовские искры:

— Ты вслушайся в этот ядреный эротизм тьмы! «Мы с ведьмами в ромашку поиграем в эту ночь»… Это же не просто про секс, Олег, это про полное отрицание всех правил. Юрич здесь спел о том, что панк — это и есть современное ведьмовство. Нас «предали анафеме» еще когда мы первую бобровскую гитару в руки взяли и «Измор» в банку залили. Мы в черном списке этого города с рождения!

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом дегтя и какого-то странного, дикого азарта:

— Хой знал: мы чисты, потому что мы честны в своем безумии. Сегодня люди так боятся костров инквизиции — осуждения, штрафов, косых взглядов — что готовы поджать хвосты еще до рассвета. А мы — нет! Мы будем играть этот рок, даже если в полдень нас всех кинут на костры общественного мнения.

Она схватила Олега за шкибот и притянула к себе. Ее лысый лоб коснулся его лба:

— Вальпургиева ночь — это когда ты понимаешь: завтра может быть костер, но сегодня — шабаш! Бери свою монтировку. Сегодня такая ночь, что даже черти перекрестятся от наших басов.

Катя выхватила бутылку и салютовала луне:

— За всех ведьм и вурдалаков Левого Берега! За тех, кто не боится быть в черном списке! Сегодня мы — слуги драйва, и нам на все плевать! Погнали, Олег, метла заправлена, «девятка» рычит! А-а-ай!

*

Июнь заглядывал в щели бокса №35 пыльными лучами, а Катя, развалившись в старом кресле, выуженном из заброшенного санатория под Сомово, слушала хоевскую песню «Спокойной ночи, малыши!». Когда финальное «А-а-а-а!» Юрича потонуло в грохоте гитар, она стряхнула невидимую пылинку со своей идеально лысой головы и посмотрела на Олега:

— Слышь, Правый Берег, нах. Ты вот думаешь — просто стеб над детской передачей? А вот ни хуя. Это же психоанализ на языке Левого Берега. Юрич тут выдал главную тайну нашего воспитания.

Она встала, поправила лямку комбинезона, которая так и норовила соскользнуть с плеча, обнажая «левобережную» небритую подмышку, и принялась дирижировать невидимым оркестром:

— «Пела песни про волков, про чертей, про упырьков»… Понимаешь, Олег? В Воронеже нас с колыбели не розовыми соплями кормили, а настоящим хоррором. Нас не пугали бабайками, нас готовили к реальности! Мать Хоя, когда пела про упырьков, она же интуитивно вкладывала в пацана иммунитет к этой жизни. Поэтому мы и выросли ядреными. Мы мочились по ночам, да, но зато потом, когда выросли, нас уже ни один реальный вурдалак из городской администрации напугать не смог.

Катя хищно улыбнулась и ткнула пальцем в сторону динамика:

— А этот «рахитовый кусток»? Это же метафора всей нашей индустриальной зоны! Нас пугали, что волчок утащит в лесок, а на деле — мы сами стали этими волчками. Юра спел: «Из тела вырвет мяса клок, на луну завоет рок». Это же, наверное, описание его самого первого концерта!

Она подошла к Олегу и заглянула ему в глаза:

— Сегодня люди платят бешеные бабки психологам, чтобы те проработали их детские травмы. А Юрич предлагал рецепт проще: женись поскорей, спи у стены и врубай панк-рок на всю катушку. Страх не надо лечить, его надо сублимировать в басы! Если тебе снится волчок — значит, пора брать бобровскую гитару и выть вместе с ним.

Катя схватила банку «Июньского детонатора» и салютовала потолку.

— Спокойной ночи, малыши! — проорала она. — Спите крепко, пока мы не завели мотор. Эта песня о том, что наши кошмары — это наше топливо. Не бойся кусаться за бочок, Олег, в этом городе по-другому не выжить. Погнали, «Ява» ждет, а волчки уже наточили зубы!

*

Лето в Воронеже решило окончательно сбросить тормоза: все цвело так яростно, будто завтра этот город собрались объявить столицей Вселенной. Катя сидела на старом кухонном столе, вынесенном во двор ГСК, и с азартом терзала бобровскую гитару под ритм «Травушки». Когда в колонках Хой проорал про «грудь ядреную», она вскочила, расправила плечи и захохотала на весь Левый Берег.

— Слышь, Олег! Вот она — наша космическая программа, собранная из навоза и ракетного топлива! — Катя азартно закинула руки за голову. В лучах июньского солнца ее лысина сияла, как свежевымытый иллюминатор, а густые «левобережные» подмышки выглядели как символ неисчерпаемого плодородия этого чернозема. — Ты вслушайся в этот замес: «Семьдесят лет — полет нормальный», а следом — частушки про свиноферму! Это же чистый, неразбавленный киберпанк по-воронежски!

Она спрыгнула со стола, и ее тельняшка натянулась, подчеркивая ту самую ядреность, о которой орал Юрич:

— Ты посмотри, какой здесь эротизм труда и страсти! «Я в колхозе боевая, боевая-смелая…» Это же про меня, Олег! В 21 веке «боевая» — это не та, что норму на свекле дает, а та, что может и звук нарулить, и «девятку» перебрать, и вражину монтировкой угостить. А «у тебя три трудодня»? Это же идеальный фильтр для мужиков! Юрич знал: панк-рок — это для тех, кто в работе первый, кто пашет в забой, а не просто по задворкам ходит.

Катя хищно прищурилась, прикусив губу, и подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом цветущей акации и горячего металла.

— «Ой ты, грудь моя ядреная!» — она ударила себя кулаком в грудину так, что гулко отозвалось. — Это же гимн нашей витальности! Пока мажоры с правого берега качают губы и ресницы, мы тут качаем басы и веру в то, что «Америку догоним». И плевать, что КПСС давно нет — у нас сегодня своя партия, партия ГСК «Ядреный», и мы ее успехами в труде радовать будем каждый божий день!

Она схватила Олега за воротник, и ее лысый лоб уперся в его переносицу:

— «Кто ребят наших полюбит — все равно мы отобьем!» Слышишь? Это же про нашу верность Левому Берегу. Мы по-воронежски поем и по-воронежски живем. Если кто-то сунется на нашу территорию со своим пластмассовым миром — мы его в пыль сотрем этими частушками!

Катя выхватила банку «Июньского детонатора» и салютовала пролетающей в небе птице:

— Полет нормальный, Олег! Семьдесят лет, восемьдесят, сто — мы всегда будем такими: лысыми, ядреными и поющими про травушку под рев дизельного мотора! Наливай, ударница требует дозаправки! Погнали за металлоломом, Олег, коммунизм сам себя не построит!

*

Июль в Воронеже выдался таким знойным, что асфальт на дамбе плавился, как дешевый сырок под зажигалкой. Катя, в своих неизменных рваных шортах, которые в этом сезоне стали еще короче, задумчиво разглядывала горизонт.

— Слушай, Правый Берег, — она обернулась к Олегу, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, на которой красовался свежий след от машинного масла. — В городе дышать нечем. Пора проверить, как там поживает сельский кайф. Едем в деревню. Там у деда в погребе зарыта «капсула времени» — пятилитровая бутыль первача, настоянного на зверобое и дедовских байках про то, как он под «Сектор Газа» Берлин брал.

Они загрузили в «девятку» палатку, ящик минералки (исключительно для разбавления градусов) и старую гитару. Путь лежал в сторону Каширского района. Дорога петляла между подсолнухами, а из колонок на всю округу неслось «Ява, Ява! Бабка, ух, раззява!». На одном из поворотов солнечный зайчик отразился от ее затылка и ударил в лобовое стекло иномарки, на мгновение ослепив встречного водителя с правого берега.

Деревенский дом встретил их тишиной, нарушаемой только жужжанием наглых мух и скрипом колодца. Катя тут же скинула косуху и осталась в одном купальнике, на котором вместо привычных узоров были изображены черепа и скрещенные гитары.

— Сначала — дело, потом — «Лирика», — скомандовала она, вручая Олегу лопату. — Погреб завалило в прошлом году, надо откопать вход в сокровищницу.

Они работали пару часов, и когда Олег, взмокший и запыленный, наконец вытащил на свет божий ту самую бутыль, Катя издала победный клич, который наверняка услышали даже в Лисках.

Вечером, когда солнце спряталось за сад, они разожгли костер за баней. Первач оказался коварным: он пах луговыми травами и опасностью. После второй стопки мир вокруг Олега начал вибрировать в ритме бас-гитары. Катя сидела напротив, ее кожа в свете костра казалась бронзовой, а в глазах плясали искры первобытного азарта.

— Знаешь, почему стопроцентный горожанин Юра пел про деревню? — она сделала глоток прямо из горлышка и протянула бутыль ему. — Потому что здесь все по-честному. Земля, самогон и… — она сделала паузу, медленно облизнув губы, — страсть, от которой сорняки вянут.

Она встала и подошла к нему, на ходу распутывая завязки купальника. В тишине июльской ночи этот звук был громче любого аккорда.

— Ты когда-нибудь пробовал заниматься этим на сеновале под «Вечером на лавочке»? — прошептала она, прижимаясь к нему всем своим горячим, пахнущим полынью телом.

Олег только успел подумать, что его жизнь окончательно превратилась в лучший альбом группы, как Катя потянула его в сторону старого сарая. В эту ночь сверчки пели громче обычного, а над Воронежской областью плыла огромная луна, словно одобрительно подмигивая всем колхозным панкам этой земли.

— Это определенно наш год, — выдохнула Катя в темноте сеновала.

И где-то вдалеке, словно эхо, прозвучал знакомый хриплый голос, благословляя их на новые подвиги в этом бесконечном лете.

*

Здесь, в Каширском районе, среди заброшенных домов и лопухов в рост человека, время замерло где-то в эпохе развитого панк-рока. Катя, взобравшись на остов ржавого комбайна, с хищным восторгом слушала «Сельский туалет». Когда Хой запел про «бульки на поверхности», она со смехом едва не скатилась в заросли крапивы.

— Слышь, Олег, нах! Вот он — истинный триллер нашего черноземного «Сектора», куда покруче любого Стивена Кинга! — Катя спрыгнула на землю, и ее идеально гладкая лысина азартно блеснула в закатных лучах. Она лихо закинула руки за голову, и ее густые «панк-заросли» подмышками в этом знойном мареве выглядели как символ той самой дикой природы, которая всегда берет свое через гнилые доски. — Юрич тут выдал гениальный хоррор о том, как опасно повышать кругозор, когда под тобой бездна!

Она принялась мерить пятачок перед комбайном пружинистыми шагами, азартно жестикулируя:

— Ты зацени этот фатальный эротизм момента! Тетка увлеклась романом, вибрировала от страсти, и — бах! — «башкою вниз». Сегодня люди тонут в информационном дерьме в соцсетях, а Хой пел про вполне реальное. Это же манифест безопасности, Правый Берег! Если муж «пузыри пускает из жопы» и не чинит доски тыщу лет, то романтика неизбежно закончится похлюпыванием в выгребной яме.

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом лета и дедовского самогона.

— «Нет ужасней и смешнее смерти на всем белом свете»… Боже, Юра — бог черного юмора! — она расхохоталась. — Он знал: в нашем мире прогнивший сортир опаснее всех вурдалаков вместе взятых. Это гимн бытовому марафету. Мораль-то какая ядреная: хочешь читать романы в тишине — проверь балку, иначе пизданешься так, что только ноги торчать будут!

Она перехватила бобровскую гитару и выдала тот самый бодрый, почти праздничный рифф «Туалет!»:

— Пей за новые туалеты, Олег! Чтобы сверкали на солнце и балки не трещали. Мы в «Ядреном» тоже за чистоту — звука и помыслов. А-а-ай!

*

На следующий день деревня под Каширским подверглась настоящему тропическому ливню. Гром грохотал так, будто Хой устроил на небесах саундчек, а молнии разрезали небо в такт соло-гитаре из «Плуги-вуги».

— В баню! — скомандовала Катя, хватая Олега за руку. — Там у деда предбанник — настоящий филиал ДК Карла Маркса конца восьмидесятых!

В предбаннике пахло сушеным веником, старой кожей и тем самым «первачом», который они предусмотрительно прихватили с собой. Катя, мокрая насквозь, стянула с себя остатки купальника. Капли воды стекали по ее татуировкам, заставляя «Ядрену вошь» на бедре казаться почти живой.

— Слышь, Олег, нах, — она плеснула самогона в две жестяные кружки. — Во всем мире виртуальная реальность и метавселенные, а у нас здесь — метафизика! Чистый продукт и голая правда.

Она придвинулась вплотную. В тесном пространстве бани было жарко от печки и еще жарче от ее близости. Катя поднесла кружку к его губам, и Олег почувствовал, как обжигающая жидкость встречается с ледяной водой, капающей с ее волос.

— Знаешь, — прошептала она, и ее голос вибрировал в унисон с громом снаружи. — «Сектор Газа» — это ведь не просто музыка. Это когда ты чувствуешь кожей каждый удар барабана. Когда тебе не нужно слов, чтобы понять: сейчас будет взрыв.

Она резко толкнула его на скамью, устланную свежим сеном. В руках у нее невесть откуда взялся старый кассетник на батарейках. Щелчок — и по предбаннику разнесся надрывный хрип «Лирики».

— Под эту песню в Воронеже было зачато больше людей, чем под все гороскопы мира, — хохотнула она, нависая над ним. — Давай проверим, не разучился ли ты держать ритм, Правый Берег.

Ее пальцы, пахнущие грозой и азартом, скользнули по его телу. В этот момент мир за пределами бани перестал существовать. Остался только этот безумный ритм, запах сена и Катя — стихия, которую невозможно было приручить, но в которой Олег теперь растворялся без остатка.

Когда ливень стих, и над деревней выплыла огромная, как головка сыра, луна, они лежали на остывающей скамье. Катя лениво выводила пальцем узоры на его груди.

— Слушай, — вдруг сказала она, — завтра надо в город возвращаться. Поедем? Там у «Юбилейного» концерт памяти намечается.

Олег посмотрел в ее счастливые, шальные глаза и понял, что он нашел то, что искал всю жизнь. Не комфорт, не стабильность, а вот этот ядреный драйв, от которого звенит в ушах.

— Поедем, — ответил он. — Только сначала допьем «капсулу времени». Не оставлять же деду недопитое сокровище.

Катя рассмеялась, и этот смех улетел в открытую дверь, в душную воронежскую ночь, где под звездами продолжалась вечная дискография их общей жизни.

*

Катя и Олег возвращались в Воронеж из Каширского, и этот июльский день был самым жарким за все лето. Асфальт на трассе дымился, как свежий косяк, а над водохранкой висело марево, в котором трубы ТЭЦ казались рогами гигантского зверя. Не доезжая до города, они остановились на «диком» пляже, чтобы освежиться. Катя взобралась на бетонный волнорез, скинула тяжелые ботинки и, сверкая идеально гладкой лысиной на беспощадном солнце, врубила песню «Рога».

Когда Юрич затянул про «сорок рог», Катя звонко расхохоталась и лихо закинула руки за голову. В этом знойном мареве ее густые «левобережные» заросли подмышками выглядели как два черных флага абсолютной свободы от семейных драм.

— Слышь, Олег, нах! Вот он — гимн эволюции левобережного мужика! — Катя хищно прищурилась, глядя на проплывающую мимо моторку. — Юрич тут выдал гениальный психологический кульбит: превратил позор измены в личный капитал! Если у тебя растут рога, не надо ныть — надо гордиться их размахом, чтобы даже лось в лесу курил от зависти!

Она принялась мерить волнорез пружинистыми шагами, азартно размахивая руками.

— Ты зацени этот ядреный эротизм возмездия! — Катя прикусила губу, хищно улыбаясь. — «Я наставил ей в ответ не рога, а просто шик». Это же манифест активной позиции, Правый Берег! Сегодня люди обсуждают полиаморию и куколдизм, а Хой пел про честный, симметричный ответ. Это же высшая степень коварства — растить рога на голове жены по весне, пока любовник «усами шевелит».

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом первача и разогретого бетона.

— «Мои рога — мое богатство!» — она расхохоталась, запрокинув голову. — Юра знал: в нашем «Секторе» все, что тебя не убивает, делает тебя ветвистее. Это же про статус! Чем больше рог, тем больше опыта. Мы в «Ядреном» тоже по-своему рогатые: нас жизнь бодает, а мы только крепче становимся.

Она перехватила бобровскую гитару и выдала залихватский, «олений» рифф:

— Пей за тех, кто не боится носить свои рога с гордостью, Олег! За жару и за то, чтобы «аппетит» у нас никогда не пропадал. Погнали бодаться с этой реальностью, пока она сама в осадок не выпала! А-а-ай!

*

Июль плавил Воронеж так, что даже тени от памятника Петру Первому казались горячими. Катя и Олег вернулись на Баррикадную, когда над Левым Берегом зависло марево — густое, как Катина домашняя наливка «Чернобыльская вишня».

— Все, Олег, завтра день памяти Юрия Николаевича Клинских, — Катя бросила ключи от «девятки» на тумбочку. — Весь город будет на ушах. Мы должны быть во всеоружии.

Она подошла к окну и распахнула его. Снизу, со двора, доносилось знакомое «Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…» — это местная молодежь впитывала классику через портативные колонки. Катя обернулась, и в ее глазах плясало то самое опасное пламя, которое Олег научился узнавать с полувзгляда.

— Иди сюда, — прошептала она, и ее голос был низким, как рокот прогретого двигателя.

Она была в одной черной майке-сетке, которая ничего не скрывала от взгляда человека, прошедшего с ней огонь, воду и медные трубы Машмета. Катя достала из шкафа старую кассету в пожелтевшем футляре.

— Это «Черный вурдалак». Редкая запись. Говорят, если слушать ее в темноте и пить чистый спирт, можно увидеть будущее, — она прищурилась. — Но спирт кончился. Осталась только страсть. И чудок «Воронежского».

Она прижалась к нему, и Олег почувствовал, как металл ее многочисленных пирсингов холодит его кожу, а жар ее тела обещает ночь, по сравнению с которой «Вальпургиева ночь» покажется детским утренником.

— Знаешь, — она прикусила его за ухо, обдавая ароматом мяты и терпкого табака, — многие ищут смысл жизни в книгах. А он здесь. В этом ритме. В этом городе. В том, как ты сейчас сжимаешь мои бедра.

Она потянула его на пол, устланный старыми афишами и кожаными куртками. В колонках заскрежетали первые такты «Сожженной ведьмы».

— Сегодня мы не будем спать, — выдохнула она, расстегивая его ремень. — Сегодня мы будем гореть так, чтобы на правом берегу подумали, будто на ВАСО снова что-то взорвалось.

Над Воронежем вставала душная, пьяная и бесконечно прекрасная ночь. Олег знал: завтра будет похмелье, завтра будут песни у могилы и крики «Хой жив!». Но сейчас была только Катя, ее неистовые руки и вечный, хриплый драйв «Сектора Газа», который стал саундтреком их личного, бесконечного лета.

— На костре сгорела в огне… — прошептала Катя, закрывая глаза, и мир вокруг них окончательно перестал существовать, растворившись в черном золоте воронежской ночи.

*

Катя сидела на перевернутом баке в гараже, меланхолично обкусывая край засохшего чебурека, и слушала «Богатые тоже плачут». Когда Хой в припеве выдал свой классический надрыв, она вскочила, и ее лысина азартно блеснула в свете керосинки.

— Слышь, Олег! Вот она — главная психотерапия нашего «Сектора»! — Катя лихо закинула руки за голову, и в спертом воздухе гаража ее густые «левобережные» заросли подмышками выглядели как манифест первобытной справедливости. — Юрич тут выдал формулу счастья для тех, кто сегодня остался за бортом этого цифрового рая. Если у тебя в кармане вошь на аркане, тебя греет только одно: мысль о том, что мажоры за заборами своих коттеджей в Отрадном тоже захлебываются соплями. Потому что им приходится нюхать ту же вонь от локальных очистных сооружений. Перед этим «ароматом» равны и владельцы особняков, и жители хрущевок! И каким бы дорогим ни был автомобиль у жителя элитного коттеджа, он стоит в той же многокилометровой пробке, что и переполненный ПАЗик.

Катя принялась мерить гараж шагами, азартно размахивая куском чебурека.

— Ладно, шутки в сторону. Ты извини, конечно, Олег, что я твой правый берег постоянно с говном смешиваю. Это у меня поэтическая гипербола срабатывает, классовая ненависть, знаешь ли, — она наконец-то остановилась и посмотрела на него. — Мы тут, на Левом Берегу, варимся в своем соку, и нам кажется, что там, за мостом, — сплошной рай с единорогами и фонтанами из «Амаретто».

Катя с ненавистью выкинула чебурек за дверь гаража, где его уже через секунду подхватила обрадованная дворняжка.

— Я знаю, — продолжила девушка, — что за Чернавским мостом тоже хватает районов, где жопа, как у нас. И там тоже водятся свои панки, которым плевать на чистый воздух и модные тренды. В каждом секторе есть свой андеграунд, своя изнанка, которую не показывают по телевизору.

Катя вдруг бросилась к стеллажу и, покопавшись с минуту, достала оттуда карту Воронежа. На ней жирным красным маркером был обведен район между Центральным парком и Северным микрорайоном. Из колонок продолжала доноситься тихая, почти зловещая музыка — «Богатые тоже плачут».

— Слышь, Олег, вот это — наша воронежская Барвиха. Или Рублевка, как угодно, — Катя ткнула пальцем в обведенный участок. — «Долина нищих», как ее народ окрестил. Юмор-то какой!

Она повернулась к Олегу, и ее идеально гладкая лысина блеснула в тусклом свете переноски, как холодное солнце над этой самой «Долиной». Девушка привычно закинула руки за голову. Ее густые «левобережные» заросли подмышками выглядели как два черных флага, поднятых над их гаражным царством.

— Ты зацени этот цинизм, Правый Берег! Там, где у нас ТЭЦ и Шинный завод, у них — Центральный парк и особняки. Там, где мы на аванс едим чебурек на помойке, они болеют от переизбытка икры. И называют это «Долиной нищих». Это же издевательство! Вот кого я имею в виду, когда говорю про правый берег, а не твой облезлый бульвар Фестивальный.

Она снова принялась мерить гараж тяжелыми шагами:

— Подобные коттеджные поселки — это как раз символ того самого разрыва, о котором Хой пел. Он знал, что богатые тоже плачут, только слезы у них дорогие, да и поводы другие. Не потому что похмелиться не на что, а потому что их любимый вонючий сыр под санкции попал или охрана попросила зарплату повысить. Мы тут, в ГСК, живем честнее — у нас все на виду, и грязь, и радость, и отчаяние.

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом настойки «Третья мировая» (смешиваешь спирт с тремя ложками растворимого кофе и щепоткой марганцовки для цвета; и после первой стопки у тебя внутри включается реактор ТЭЦ-1, а глаза начинают светиться в тумане).

— Но мы не рвемся в эту «Долину». У нас своя гордость. Мы — панки Левого Берега, мы выбираем жизнь без фальшивых названий и заборов в три метра.

Она выхватила у Олега бобровскую гитару и выдала яростный, грязный рифф, от которого со стен посыпались гайки:

— Пей за тех, кто в своей «Долине» пухнет от икры, но дохнет от тоски, Олег! За тех, кто не знает, что счастье — оно здесь, в нашем гараже, где мы можем петь песни Хоя так, чтобы окна дрожали. Нам их слезы по барабану.

Катя с минуту помолчала, а потом продолжила:

— Но Юрич уже сказал в своих песнях, что делать. Тут жизненная философия простая! — девушка блеснула глазами. — «Когда мой кулак внедрился в него»… Это же прямое действие, Олег! Сегодня многие прячутся за экранами гаджетов, а Хой предлагал решать вопросы через прямое взаимодействие. Это же понимание — увидеть, что под дорогими одеждами такая же плоть, которая умеет чувствовать боль!

*

Утро 27 июля в Воронеже началось не с кофе, а с того, что Катя торжественно водрузила на кухонный стол двухлитровую банку рассола, в которой плавал одинокий, как забытый аккорд, лавровый лист.

— Все, Олег, хватит нежности, — Катя поправила сползающую лямку майки, обнажая плечо с временной татуировкой «Сектор — сила». — Сегодня тот самый день. Весь город уже гудит, как трансформаторная будка. Юрич отмечал бы свои вторые тридцать лет, если бы он был с нами. Но он и так с нами, я его кожей чувствую.

Она достала из холодильника бутылку беленькой, на которой маркером было выведено: «Святая вода ВАИ».

— План такой, — Катя присела к нему на колени, и Олег почувствовал, что ее кожа пахнет недавним костром и свободой. — Сначала едем на Левобережное. Там сегодня будет весь цвет нации: от профессоров до работяг с «Шинника». Потом — автопробег по Ленинскому проспекту. А вечером… вечером я покажу тебе место на дамбе, где слышно, как бьется сердце Хоя.

Через час их «девятка», украшенная флагом с черепом и костями, влетела в поток таких же безумных экипажей. Из окон машин неслось «Пора домой», «Гуляй, мужик!» и «Туман». Воронеж превратился в одну огромную рок-площадку.

На кладбище было тесно и жарко. Катя шла сквозь толпу, как ледокол, приветствуя каждого второго:

— Здорово, панки! Какие дела? Хой жив!

У могилы Юрия Николаевича стоял густой аромат гвоздик, дешевых сигарет и дорогого коньяка. Катя молча положила на гранит пачку «Примы» и маленькую гитарную струну. Она закрыла глаза, и Олег увидел, как по ее щеке, смывая черную подводку, скатилась одинокая слеза.

— Знаешь, — прошептала она, когда они отошли к забору, — он ведь про каждого из нас пел. Про то, как мы любим, как пьем, как выживаем в этом гребаном мире. Без пафоса. Просто по-нашенски.

Она вдруг резко обернулась к Олегу и притянула его за воротник косухи. В ее глазах, влажных и диких, горел такой огонь, что Олег понял: сейчас начнется настоящая «Газовая атака».

— Поехали в гараж, — выдохнула она. — У меня там заначен альбом «Наркологический университет миллионов». Будем слушать громко. Будем пить жадно. И любить так, чтобы завтра весь Левобережный район обсуждал наши стоны вместо курса биткоина.

Когда они ввалились в свой гараж, Катя первым делом сорвала с себя одежду, швырнув сапоги в угол, где стояли пустые канистры. В красном свете гирлянды, которая работала здесь круглогодично, ее тело казалось ожившим пламенем.

— Поставь «Лирику»… — попросила она, запрыгивая на капот «девятки». — Но ту, концертную, где гитара рвет душу.

В этот вечер в ГСК «Ядреный» не было слышно сверчков. Был слышен только надрывный голос Хоя и ритмичные удары по металлу капота. Катя выгибалась, вцепляясь пальцами в плечи Олега, и в каждом ее движении была вся мощь и вся нежность этого города, который никогда не сдается.

— Я люблю тебя, Правый Берег… — шептала она в экстазе, когда музыка достигла финала. — Но только попробуй завтра не опохмелить!

Над Воронежем вставала душная июльская ночь. Город затихал, но в одном маленьком гараже жизнь только начиналась — ядреная, хмельная и бесконечная, как песни великого Юры.

*

Август в Воронеже плавился, как брошенный на асфальт медиатор. В боксе №35 ГСК «Ядреный» стоял такой аромат брожения и азарта, что мухи на лету исполняли мертвую петлю. Катя, облаченная в одни лишь сетчатые колготки и безразмерную мужскую рубашку, завязанную узлом под самой грудью, колдовала над медным змеевиком.

Когда из динамиков грянули «Самогонщики», она пустилась в пляс, призывно помахивая Олегу рукой.

— Слышь, Олег, нах. Вот это я понимаю — бизнес-план на века! — Катя хохотнула, лихо закинув руки за голову. — Юрич тут не просто про выпивку спел, он воспел «Самогонщик корпорейшн» как символ нашей непобедимости. Это же гимн импортозамещения, за тридцать лет до того, как это стало мейнстримом!

Она подошла к нему вплотную, обдав запахом горячего сахара и свежей полыни. Олег невольно засмотрелся на ее небритые подмышки — в лучах света они золотились, как ковыль в степи под Рамонью.

— Смотри, какая страсть в этих строчках: «Мы гоним! Мы гоним!» — Катя прикусила губу, хищно прищурившись. — Это же ритм самой жизни, Олег. Это как пульсация вен под кожей, когда ты понимаешь, что система хочет тебя оштрафовать на кусок, а ты ей в ответ — свекольный первач! Сегодня, когда за паленый виски просят почку, мы с тобой — короли Левого Берега. Свой суррогат, он ведь как первая любовь — бьет в голову и заставляет коленки дрожать.

Она прижалась к нему, и Олег почувствовал жар ее лысой головы, пахнущей летним зноем.

— «Борьба за трезвость нам приносит только барыши»… Гениально! Пока правый берег давится смузи из сельдерея, мы тут устраиваем «самогонный сейшн». Понимаешь, Олег, в этом и есть скрытый драматизм процесса: когда из мутной жижи и старой свеклы рождается чистая, как слеза вурдалака, энергия. Это же акт сотворения мира в отдельно взятой канистре!

Катя выудила из-под верстака запотевшую банку и плеснула в две алюминиевые кружки.

— «Филя, ну не будь скотом, не сиди с раскрытым ртом»! — подколола она Олега цитатой из другой песни. — Пей за «Корпорейшн»! Пока у нас есть дрожжи и воля к победе, мы на ветер деньги не бросим. Давай, за наше «Натуральное хозяйство»! Чтобы текло густо, а вставляло ядрено. Гоним, Олег, гоним до самого утра!

*

Сентябрь навалился на Воронеж внезапно, как похмелье после Дня города. Золото на деревьях в парке «Алые Паруса» выглядело как дорогая инкрустация на деке старой гитары, а воздух стал прозрачным и колючим, словно свежеоткупоренная «Зубровка».

Катя стояла на балконе своей хрущевки, одетая лишь в безразмерную футболку Олега с надписью «Все идет по плану» и кружевные чулки, которые она хранила для «особых тектонических случаев». В руках она сжимала граненый стакан с мутной жидкостью.

— Слышь, Олег, — она обернулась, и ее глаза в утреннем свете казались опасно-зелеными. — Осень — это время хоевских баллад. Пора переходить с бодрого панка на тяжелую меланхолию с градусом не ниже сорока.

Она подошла к нему, бесшумно ступая по скрипучему паркету. Этот паркет был уже почти историческим памятником, но Катю волновала только текущая акустика. Она поставила стакан на тумбочку, прямо на стопку кассет, и медленно, с расстановкой, начала стягивать футболку через голову.

— Знаешь, в чем секрет «Сектора» осенью? — прошептала она, прижимаясь к его груди прохладной кожей. — В том, что под «Туман» обниматься теплее. А под «Пора домой» — осознавать, что тебе никуда не надо, потому что твой дом — здесь, между Левым Берегом и моими коленками.

Она потянула его на кровать, которая ответила им знакомым скрипом, идеально попадающим в ритм вступления к «Святой войне». Катя была ненасытна, как воронежские черноземы в сезон дождей. Ее руки, пахнущие яблочным жмыхом и табаком, блуждали по телу Олега, находя те самые «аккорды», от которых у него перехватывало дыхание.

— Сегодня не будет вина, — выдохнула она, прикусывая его губу. — Сегодня будет только чистая энергия. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня так, как Хой чувствовал свою гитару в девяносто девятом — на грани разрыва струн.

В какой-то момент из старой колонки, оставленной включенной на подоконнике, донеслись первые такты «Ночи страха». Ритм ускорился. Катя выгибалась, и ее татуировки в полумраке комнаты казались ожившими тенями древних панк-богов. Мир мог обсуждать колонизацию Марса, но здесь, в Воронеже, колонизировали только сердца — огнем, спиртом и искренностью.

— О-о-о-о… заебцом… — Катя вцепилась ногтями в его спину, оставляя следы, похожие на нотный стан. — Юра… если ты слышишь… мы все еще в «Секторе»!

Когда все закончилось, и они лежали, глядя на облетающую сирень за окном, Катя лениво дотянулась до стакана.

— Знаешь, как мы поступим? — она сделала глоток, и на ее лице расплылась блаженная улыбка. –Хватит мотаться через мосты. Переезжай ко мне на ВАИ, здесь воздух честнее. А свой бульвар сдавай — пусть капает копейка на наше общее дело. На первые деньги мы купим тебе кожаный плащ. Настоящий, до пят. Чтобы ты выглядел как вурдалак, но с душой комсомольца.

Она прижалась к нему, и Олег понял: эта осень будет самой жаркой в его жизни. Потому что в Воронеже зима наступает только для тех, у кого в плеере тишина, а в крови — вода. У них же впереди был целый плейлист вечности.

*

Последние теплые сентябрьские деньки превращали воздух на Баррикадной в густой сироп из пыли и выхлопных газов. Катя, развалившись на капоте «девятки» прямо под палящим солнцем, слушала, как Олег разучивает на гитаре «Ангела секса». Когда парень в финале выкрикнул: «Сектор Газа», она звонко шлепнула ладонью по раскаленному металлу и подмигнула ему.

— Слышь, Олег, нах. Вот это я понимаю — настоящая женская доля по версии Левого Берега! — Катя хохотнула, демонстративно закидывая руки за лысую голову. В лучах солнца ее небритые подмышки казались какими-то античными артефактами, символом первобытной честности. — Юрич тут выдал такой замес из мистики и суровой бытовухи, что никакой Шекспир рядом не валялся.

Она спрыгнула с капота, и ее кожаная юбка хищно блеснула на солнце:

— Ты посмотри, какой эротический хоррор! К девке в окно залетает «ангел», прыгает на нее, как на дикого коня… Это же чистый драйв, Олег! Пятиминутный рай, от которого плавится койка. Но Юра не был бы Юрой, если бы не приземлил эту сказку об асфальт Машмета. Ангел оказался обычным подлецом, помахал концом и адью — в небеса, к своим облакам.

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом разогретой кожи и ядреного «Хойского ханства» (литр чистейшего самопала, разведенного пополам с горькой росой, собранной с железных ворот бокса №35), который она потягивала из банки.

— «Птица счастья завтрашнего дня»… Слышишь иронию? — она улыбнулась. — Сначала ты балдеешь, а потом живот растет, как на дрожжах, и ты остаешься одна с этим «ангельским» приветом. Сегодня этот совет про «берегите честь» звучит как лютый стеб, но в нем есть железная логика Левого Берега. Хой говорит: бабы, не ведитесь на крылья и красивые слова, за ними всегда прячется обычный козел, который смывается при виде первых трудностей.

Она провела ладонью по своей лысине и громко рассмеялась. Потом схватила Олега за воротник и притянула к себе.

— Так что, мой «царь и раб», — прошептала она, — крылья не отращивай, а то монтировкой обломаю. Слово пацанки! Нам летать не надо, нам надо, чтобы бобровская гитара качала и в баке плескалось. Пей, Олег, и не кашляй! За честных грешников и за то, чтобы наши «ангелы» всегда имели воронежскую прописку!

*

Октябрь в Воронеже выдался таким серым и промозглым, что даже Левый Берег, казалось, хотел укутаться в огромную фуфайку. Но в хрущевке Кати на Баррикадной царил микроклимат тропического ада. Квартиру, кстати, она «отжала» по случаю у уехавших в Москву родственников. Для нее это был переход в «высшую лигу» автономности. ВАИ — это уже не степенный заводской район, а суровая, пропахшая бензином вольница, где музыка Хоя звучит из каждого второго окна.

В своей квартире она может врубать «Лирику» на полную мощность, не боясь, что папа придет и скажет, что у Юры в этой песне гитара расстроена. Данное жилище и ВАИ в целом — это для нее место, где «воздух пахнет волей и чудок керосином».

О родителях Катя никогда не забывала и периодически совершала «тактические маневры». Она могла заскочить к отцу, чтобы «одолжить» канистру дедова самогона или банку соленых огурцов, аргументируя это тем, что «Олег совсем отощал». Так что родители в любой момент могли услышать из своего окна, как Катя подъезжает на «девятке», оглашая округу «Туманом», и одобрительно кивнуть: «Слышь, мать, наша едет! Кучно берет, ядреная!»

— Все, Правый Берег, доставай свой новый плащ, — Катя вышла из ванной, обмотанная полотенцем с символикой рок-фестивалей прошлых лет. С ее тела на пол падали тяжелые капли, пахнущие дегтярным мылом и дерзостью. — Пора наводить шороху. Сегодня в «Юбилейном» трибьют-фест, и мы пойдем туда не зрителями, а стихийным бедствием.

Она скинула полотенце с той же небрежностью, с какой Хой бросал микрофон в толпу. На ее спине, прямо между лопатками, за лето появилась новая маленькая татуировка — «Олег».

— Знаешь, — она подошла к Олегу, который уже облачился в тот самый кожаный плащ до пят, купленный на «Птичке» у подозрительного деда. — В этом прикиде ты похож на Дракулу, который только что вернулся с ночной смены на авиазаводе. Эротично до жути.

Она притянула его за воротник плаща, и прохладная кожа материала встретилась с ее горячим телом. Катя достала из заначки бутылку, на которой красовалась надпись: «Осеннее обострение. 50 градусов».

— Это настойка на боярышнике, чили и слезах бывших фанаток попсы, — пояснила она, наливая по полстакана. — Пей. Нам нужно внутреннее сгорание, чтобы не замерзнуть в этом тумане.

Они выпили залпом. Жидкость прошла сквозь Олега раскаленной лавой. Катя тут же прижалась к нему.

— Слышишь? — она замерла, прислушиваясь к гулу ветра за окном. — Туман… «Плюнем и пойдем через туман…» Сегодня эта песня будет звучать как гимн.

Она начала одеваться — быстро, словно предвкушая вечер, натягивая черные кожаные лосины.

— Мы не просто пойдем на концерт, — она прикусила губу, глядя на него в упор. — Мы окунемся в эту атмосферу с головой.

В «Юбилейном» было тесно от косух, перегара и искреннего счастья. Когда со сцены ударили первые аккорды «Святой войны», Катя вцепилась в руку Олега. Сегодня этот драйв ощущался еще острее — как последний бастион настоящей жизни в мире цифровых подделок.

Они танцевали в самом центре слэма. Катя двигалась как безумная фурия, ее искусственные зеленые волосы хлестали Олега по лицу, а в каждом столкновении тел было больше энергии, чем в самом дорогом кино. Они кричали слова песен вместе с толпой, чувствуя себя частью чего-то большого и настоящего.

Позже, уставшие, но довольные, они вышли из зала. Над городом плыл настоящий, густой туман, скрывая огни Чернавского моста. Этот октябрь стал для Олега чем-то большим, чем просто серым месяцем. Он почувствовал себя живым, рядом с Катей, под звуки песен, которые напоминали о молодости и бунтарском духе.

Осень в разгаре, но их личное лето в «Секторе Газа» не собиралось заканчиваться.

*

В этот октябрьский день в Воронеже было так сыро, что, казалось, даже стены ГСК «Ядреный» начали пускать слезу. Катя сидела на верстаке, свесив босые ноги, и самозабвенно ковырялась в ухе дужкой от очков. Из колонок неслось надрывное: «Я мочился в ночь!». Когда Хой в середине трека проорал «Панк-рок!», Катя едва не свалилась с верстака от восторга.

— Слышь, Олег, нах. Вот ты, как человек с правого берега, небось морщишься? — она спрыгнула на бетон, и ее лысина блеснула под тусклой лампочкой, как полированный поршень. — А ведь это самая глубокая песня о мужской уязвимости в истории Воронежа!

Катя закинула руки за голову, выставляя напоказ свои «левобережные» кудряшки подмышками — в этом жесте было столько же первобытной силы, сколько в самой песне.

— Юрич здесь вывернул мехом внутрь все то, о чем современные мачо боятся признаться даже своим психологам. Секрет, медкарта, энурез… Это же метафора фатального невезения, Олег! Человек хочет быть героем, а просыпается «с мочой тет-а-тет». Это же высшая степень экзистенциального тупика!

Она хищно прищурилась и подошла к нему вплотную, обдав запахом «Октябрьского вурдалака»:

— И без эротизма, как всегда, не обошлось. Ты вслушайся в этот замес: «у меня под утро встал», а кругом — мокрые простыни. Это же конфликт между телом и духом, между желанием и позором! И это предложение врача надевать презерватив, чтобы мочиться в него… Юра гениально высмеял всю нашу медицину, которая лечит симптомы, но не лечит душу дурака.

Катя схватила бобровскую гитару и выдала яростный ритм, имитируя финальный проигрыш:

— Мать стирает простыни в поте лица, отдыха нет от «гада конца»… Это же про вечную инфантильность нашего брата-панка! Мы можем строить из себя вурдалаков и штурмовать небеса, но утром все равно возвращаемся к маме и своим мокрым проблемам.

Она рассмеялась, запрокинув голову, так что ее лысая макушка отразила пламя буржуйки:

— Сегодня все такие идеальные, стерильные, сухие… А мы с тобой, Олег, не боимся быть «с мочой тет-а-тет». Мы принимаем свою физиологию со всеми ее закидонами. Потому что настоящий панк-рок — это когда ты можешь проорать о своем позоре на весь мир и сделать это так, чтобы ГСК содрогнулся! Пей «Опал» — в смысле, кури «Опал», пей «Вурдалака» и не бойся мокрых простыней, пока мы вместе!

*

Ноябрь в Воронеже превратился в сплошной затянувшийся «Туман». Город утонул в серой взвеси, и только неоновые вывески на проспекте Революции пробивались сквозь нее, как габаритные огни «девятки», летящей в вечность.

Катя сидела на полу в гараже, привалившись спиной к теплому радиатору, который они с Олегом героически притащили сюда неделю назад. На ней были только его безразмерная фланелевая рубашка в клетку и черные кружевные подвязки — контраст, который выбивал искры из глаз Олега эффективнее, чем короткое замыкание.

— Слушай, Правый Берег, — она медленно помешивала в кружке дымящееся варево, которое называла «Грог Машмет-стайл» (черный чай, бадьян и полбутылки ямайского рома, купленного на сдачу от продажи старого аккумулятора). — Ноябрь — это время самой темной «Лирики». Время, когда хочется сорвать с себя все лишнее и остаться просто двумя голыми душами в этом холодном мире.

Она потянула его за край кожаного плаща, заставляя сесть рядом на старое автомобильное сиденье.

— Знаешь, что Юра пел в своих песнях про нечисть? — прошептала она, и ее дыхание, пахнущее пряным ромом и осенним дождем, коснулось его шеи. — В темноте все становится честнее. Нет лиц, нет социального статуса, нет правого и Левого берега. Есть только ритм и… жажда.

Она поставила кружку на пол и одним плавным движением расстегнула пуговицы на рубашке. В полумраке гаража, освещенном только красным светом обогревателя, ее кожа светилась, как драгоценный перламутр. Катя медленно подалась вперед, и ее татуировка на ключице — маленькая гитарная струна — коснулась его губ.

— Сегодня не будет танцев, — выдохнула она, и ее пальцы уверенно скользнули под ремень его джинсов. — Сегодня будет погружение. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня так, будто мы — один аккорд, который звучит бесконечно.

В колонках в это время хрипел «Твой звонок». Катя двигалась медленно, тягуче, подстраиваясь под меланхоличный бит. Когда мир вокруг становился все более стерильным и цифровым, здесь, в бетонном боксе №35, кипела жизнь — ядреная, пахнущая машинным маслом, ромом и дикой, первобытной страстью.

— О-о-о-о… заебцом… — Катя закинула голову назад, и ее лысина отзеркалила свет прямо в глаза Олега. — Это и есть наш «Сектор»… наш личный рай в тумане.

Когда на улице окончательно стемнело, и только редкие капли дождя барабанили по железной крыше, Катя прижалась к нему, укрывшись полой его плаща.

— Слышь, Олег… — ее голос был сонным, но в нем все еще вибрировал тот самый драйв. — Знаешь, что мы сделаем на следующий Новый год? Мы затащим «Вальпургия» прямо в квартиру. Будем встречать праздник в седле, с бутылкой самогона и под «Ночь перед Рождеством». Ты готов к новому кругу ада?

Олег посмотрел на нее — свою личную ведьму из Воронежа, свою страсть и своего проводника в мир, где музыка Хоя никогда не смолкает.

— Я готов, Кать, — ответил он, крепче сжимая ее в объятиях. — С тобой я готов даже на Машмет пешком в три часа ночи.

Над Воронежем-на-Дону плыл густой туман, скрывая тайны Левого Берега. Но в одном маленьком гараже два сердца продолжали биться в унисон — громко, хрипло и абсолютно счастливо.

*

Ноябрьская погода превратила воронежские дороги в полигон для выживания: жирная грязь пополам с первым гололедом, а туман такой, что фары «девятки» бессильно вязнут в нем в двух метрах от капота. Катя сидела за рулем, вцепившись в баранку, и когда какой-то мажор на китайском кроссовере подрезал их у Вогрэсовского моста, она выдала такую тираду, что даже Олег покраснел.

— Ты посмотри на этого еблана, Олег! — Катя захохотала, перекрывая рев мотора и гитарный лязг из колонок, из которых звучала песня «Авто-мат». — Вот тебе наш воронежский «Авто-мат» в действии! Юрич эту песню написал как инструкцию по эксплуатации реальности!

Она прибавила громкости на припеве, где Хой перечисляет запчасти вперемешку с родственниками.

— Слышь, Правый Берег, ты вот думаешь — просто набор слов? А ты вслушайся в эротизм этой механики! «В три кардана, в три цилиндра, в карбюратор, в крестовину, в мать!» Это же как Камасутра для тех, кто вырос в гаражах! Когда железо тебя предает, когда буфер целует капот — у тебя внутри происходит детонация. Матерщина здесь — это не грязь, это смазка для шестеренок бытия. Без хорошего авто-мата у нас даже «девятка» с места не сдвинется.