Бесплатный фрагмент - Детство в деревне

Глава 1. Ура! Каникулы!

«Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!»

Солнечный зайчик нагло и бесцеремонно прокрался сквозь распахнутое окно, проскакал по стене с выцветшими обоями в розочку, пока не устроился на моей щеке. Он щекотал её тёплыми лапками, настойчиво вытаскивая меня из пухового плена.

Я открыла один глаз. С потолка на меня смотрел толстый комар. Звуки гимна бодро звучали из радио-приемника. «Что, опять вставать? В школу…»

И тут меня накрыло волной, стремительной и бурлящей, как во время ледохода: «КАНИКУЛЫ! Ура! Ка-ни-ку-лы!»

Не нужно вскакивать по будильнику, хватать портфель и бежать в школу. Сегодня 1 июня. Первый день самой длинной, самой сладкой, еще совершенно нетронутой поры — лета.

Из кухни доносилось уютное бряканье чугунков — баба Надя управлялась у печки. Пахло печеными оладушками и распаренным комбикормом. А сквозь открытое окно и кружевные занавески врывался ветерок, несущий с собой горьковатый аромат отцветающей сирени и пыльную теплынь проснувшейся улицы.

Я, не вылезая из-под одеяла, с наслаждением потянулась всем телом. Что-то щемяще-радостное, пело у меня внутри. Гимн звал! И это были не только слова про нашу страну, а про меня, про мой огромный мир лета и счастья!

Я с трудом выкарабкалась из перины, которая за ночь сбилась в теплую, непослушную гору. На стуле возле кровати аккуратно висело выстиранное и выглаженное платьице. Летнее, ситцевое с мелкими ромашками.

Умываться я выскочила на улицу. Рукомойник, прилаженный дедом к углу дома, сегодня был особенно блестящим. Вода из ведра была ледяной, обжигающе свежей. Я умылась, громко звеня язычком рукомойника, и потом фыркнула и подняла голову, ловя на мокрой коже лучи настоящего летнего утра.

На крыльце, щурясь на солнце, сидел дед Михаил. Из уголка его рта торчала тонкая, аккуратная самокрутка, и дымок струился в неподвижном воздухе.

— Проснулась, комиссарша? — прищурился он.

— Доброе утро, деда! — я тряхнула мокрой головой, брызги полетели во все стороны.

— Осторожнее, не залей! Садись-ка лучше. Вишь, благодать-то какая. Лето по расписанию прибыло. Точно по графику.

Я присела рядом с дедом, на еще прохладные крашеные доски. Полкрыльца уже было теплым, вторая половина хранила ночную свежесть. Совсем скоро здесь будет не усидеть — доски накалятся, как сковородка. А сейчас — самое то.

Из-под крыльца плавно выплыла Муська, потянулась, выгнув спину мостиком, и принялась тереться о мою ногу.

— Вишь, в дом не просится, — заметил дед. — Видать, ночью мышей ловила, сытая. Умница. Зимой-то сразу на печку запрыгнуть норовит.

Я гладила кошку, а сама смотрела на улицу. Тишина была звонкой, наполненной жужжанием первых шмелей, далекими петушиными перекличками. Я была счастлива. Просто так. От того что солнце, от того что у Муськи довольная морда, и что в бору, наверное, уже краснеет первая земляника.

На деревянные перила присела божья коровка. Я осторожно сняла её с деревяшки, и она поползла по моей ладошке. Я загадала — если божья коровка сейчас взлетит, значит случится что-то очень хорошее. Мысленно я прочитала заветные слова:

Божья коровка,

Полети на небко.

Там твои детки

Кушают конфетки.

Всем по одной,

а тебе ни одной.

И только я произнесла мысленно последнее слово, как божья коровка раскрыла жесткие створки, из-под них показались прозрачные тонкие крылья. Коровка встряхнулась и взлетела.

Я проводила её взглядом, желая хорошего дня. Дедушка посмотрел на меня с улыбкой.

— Пойдем, что ли, завтракать, — он потушил о подметку свою цигарку. — А то баба Надя начнет ворчать, что все остыло.

На кухне за столом, заставленным тарелками, кружками с парным молоком и стопкой румяных оладушков со сметаной, царила своя атмосфера. Баба Надя продолжала хлопотать у печки, дед под нос бубнил, что пора полоть картошку. Я слушала этот мирный гул, и счастье внутри меня распирало еще сильнее. Я была центром этого маленького, идеального мира.

С улицы донеслось знакомое бряканье калитки. Я встрепенулась — это был сигнал, пришли мои подружки.

— Бабуля, спасибо, я побежала! — я сорвалась с табурета, отправляя в рот последний, недожеванный оладушек.

— Куда так, стрекоза?

— Меня девчонки ждут! Каникулы же!

Я уже была в сенях, натягивая сандалики. Баба Надя стояла над душой.

— Осторожно там! Знаю я вас, опять по свалкам шариться пойдёте!

— Не-а, мы просто погуляем! — крикнула я уже из-за калитки, захлопнув ее с таким звоном, что проснулась бы вся улица, если бы она еще спала.

За оградой на лавочке меня уже ждали. Три фигурки, три самых родных подруги, мои одноклассницы. А еще я с ними в детский сад ходила, так что почти сестры. Каждая из нас была со своим характером, но мы не представляли жизнь друг без друга.

Наташка — самая красивая среди нас. Каштановые кудри, ямочки на щеках, кукольные губки. Она выглядела, как принцесса, даже в старом ситцевом платьице. Рядом — Ритка, маленькая, беленькая, как пушок одуванчика. «У нас в роду немцы», — говорила она, и мы ей верили, потому что Ритка была самой умной. И Оксанка — высокая, крепкая, с взглядом, от которого мальчишки постарше предпочитали отводить глаза. С нами Оксана была тихой овечкой, но я-то знала — эта овечка может своими упрямыми рогами так дать обидчикам, что мало не покажется.

Это была моя банда!

— Ну что, — с ходу закричала я, подбегая к девчонкам. — Идем купаться?

На лицах подруг расцвели улыбки. Идея была соблазнительная, но сквозь азарт читалось сомнение.

Ритка сморщила носик:

— А может, не надо? Рано еще. Мама говорила, вода еще не прогрелась, простудимся. И пацаны сказали, что на Сельповском озере воронки есть, с ледяной водой. Попадешь — ноги сведёт, и утонешь.

Я фыркнула:

— Рита, ты как всегда всего боишься. Страшилки это всё. Они сами купаются, а нам про воронки страшные рассказывают, чтоб не лезли. Не хочешь — не купайся. Постоишь на шухере.

В глазах Наташки и Оксанки уже горел азарт. Вызов был принят.

— Пошли! — хором сказали они. И наша четверка, сбившись в кучку, двинулась по суерской улице по направлению к озеру, оставляя за собой облако пыли и счастливый смех.

Мы шли купаться первый раз за это лето! Ведь оно начиналось прямо сейчас.

***

Купальный сезон мы могли открыть уже в середине мая. Как только солнце начинало хоть немного припекать, выгоняя из земли первую робкую травку, мы бежали на «пески». Так называли большие, размытые дождями и временем котлованы на окраине Суерки, где для стройки люди годами добывали песок. Эти ямы были нашим весенним морем. Каждую весну в них, как в огромные чаши, скапливалась талая вода. На песках купаться было здорово: песчаное дно, золотистое и мягкое, не давало мути подняться, и вода стояла кристально чистая, прозрачная, будто хрустальные рюмочки в буфете бабушки. А под майским солнцем она прогревалась удивительно быстро, к вечеру становясь как парное молоко. Днем здесь плескалась малышня, а по вечерам собиралась молодежь — смех, плеск, отчаянные прыжки в воду с обрывистого берега.

Именно на песках я научилась плавать. Мне было тогда лет шесть. Я до дрожи хотела научиться. Все умеют, а я чего?! Мои подруги, уже уверенно державшиеся на воде, взялись меня учить. Они поддерживали меня под живот, и мне казалось, что я плыву, чувствую опору их ладоней, вижу, как берег медленно уплывает назад. Но стоило им, обманным путем, убрать руки — я сразу, как топорик, уходила под воду, захлебываясь и пуская пузыри. У меня ничего не получалось.

И тогда я придумала свой, тихий и упрямый способ. На самом мелководье, где вода доходила всего до колена, я ложилась на воду, вытягивалась, а руками, как маленький рак, перебирала по дну. Ноги при этом послушно держались на плаву. Я ползала так вдоль берега, изучая подводный мир — затоптанные камешки, блестящие ракушки. И в какой-то момент, набравшись смелости, я поднимала руки со дна и отчаянно плюхала ими по-собачьи. Получалось! Я продвигалась вперед! Как только чувствовала, что тону и вода начинает заливать нос, снова упиралась ладонями в твердое, надежное дно. Так, за несколько дней терпеливого бултыхания, я поняла главный принцип — воду надо отгребать от себя, отталкиваться от нее. И тогда она тебя держит. Это было великое открытие! А дальше уже само получилось — главное побольше воздуха в лёгкие набрать.

На песках нынче мы уже купались. Но пески были лягушатником для мелкоты. Настоящее купание может быть только на речке или озере. Вода в Тоболе в начале июня, даже если на улице стоит жара, была ледяной, пронизывающей до костей. И пока мы опасались идти на Тобол. Но разве это могло остановить нас? Лето пришло, и пора купаться — значит на озеро!

Мы стояли на берегу Сельповского озера, в нерешительности. Озеро было круглым, как блюдце, вода перед нами плескалась темно-зеленая, ленивая. Рядом с нашим привычным местом для купания был сколочен мостик-плотик — несколько толстых, почерневших от воды досок, прибитых к сваям. Взрослые приходили сюда набирать воду для скотины и полоскать белье. Для нас же это был и причал, и вышка, и спасательный плот.

— Ну что, трусихи, слабо бомбочкой? — фыркнула Наташка, самая бойкая из нас.

— Да мы не трусы! — обиженно прошептала я, но ступни мои не хотели отрываться от нагретой земли.

Мы переглянулись. Держа друг за друга за руки и скрипя зубами от перепада температуры, мы зашли в воду. Ледяная вода охватила лодыжки, поползла выше, к коленям, заставив тело сжаться в комок, по коже побежали мурашки. Мы не визжали — визгом мы бы выдали себя моментально, и тогда нас не только выгонят с озера, но и мамам расскажут, а это грозило домашним арестом на все лето. Мы лишь тихо постанывали, закусывая губы, и упрямо шли дальше, пока вода не достигла груди. Тогда мы дружно ухватились за скользкий край плотика. Дерево под пальцами было теплое от солнца сверху и ледяное снизу, у воды.

Я чувствовала, как тело немеет, но внутри разгорался азарт. Мы сделали это! Мы купаемся в озере в начале июня! Я расхрабрилась первой. Оттолкнувшись одной ногой от илистого дна, я отплыла от берега чуть дальше других. Здесь было глубже, вода доходила до подбородка. Я гордо оглянулась на подруг. Ритка, самая осторожная, так и осталась стоять на плотике, присев на корточки и наблюдая за нами с высоты.

И тут я внезапно почувствовала, как вокруг моей левой ноги, чуть выше щиколотки, обвилось что-то скользкое и противное. Это было похоже на холодную, живую руку. В мозгу вспыхнула паника. Вода вокруг ног кишела длинными, маслянисто-зелеными водорослями и тиной, которые колыхались в глубине, но в тот миг мне показалось, что это щупальца водяного монстра, про которого рассказывали в страшных сказках. Он схватил меня и теперь тащит на дно!

Я замерла на секунду, от ужаса потеряв дар речи. Потом инстинкт сработал. Я дико забилась, начала брыкаться, пытаясь высвободить ногу из холодных пут. Вода вокруг меня превратилась в пену. В этой панике я не заметила самого главного — я больше не держалась за плотик. Опоры не стало.

Я качнулась, пытаясь найти ногами дно, но его не было. Только холодная, бездонная зелень. Я сделала неловкий гребок, как тогда на мелководье, но здесь не было дна, от которого можно оттолкнуться. Вода накрыла меня с головой.

И тут случилось странное. Паника вдруг схлынула, уступив место тихому, почти научному интересу. Я открыла глаза под водой. Она была не такая прозрачная, как на песках, желтоватая. Сквозь ее толщу, как сквозь потрескавшееся старинное стекло, я видела солнце — расплывчатый желтый круг на небе. Видела темный силуэт Ритки на плотике. Она сидела неподвижно, даже не подозревая, что происходит у нее прямо под ногами.

Мне уже не было страшно, просто было интересно наблюдать. Я видела свои волосы — они расплывались вокруг моей головы темным медным облаком. Было тихо. Глухо. И очень спокойно. Я будто растворилась в этой желтой воде, стала ее частью.

Вдруг это странное спокойствие прервали. Меня дёрнули за волосы и потащили вверх, к свету. Я еще успела подумать сквозь водяную муть: «Как странно, дергают за волосы, а мне не больно». Но когда моя голова вынырнула на поверхность, я почувствовала обжигающую боль в макушке. На поверхности-то я оказалась тяжелее, не то, что в воде.

— Дыши! Олька, дыши! — услышала я надрывный, тонкий голосок.

Из воды меня вытянула Ритка. Ее бледное, перекошенное от усилия лицо склонилось надо мной. Она, вся в мокрой одежде, тянула меня вверх, крепко вцепившись одной рукой в сваю плотика, а другой — в мой волосяной «хвост». В ее тщедушном, худеньком тельце было столько отчаянной силы, что она буквально выдернула меня из объятий воды, как морковку из грядки.

К нам уже подплыли Наташка и Оксанка, испуганные, с глазами по пять копеек.

— Хватай ее!

— Подсаживай!

Они ухватили меня под мышки, подталкивая к плотику. Я, словно огромная, неповоротливая рыба, барахталась, хватая ртом воздух. Руки подруг были твердыми и надежными. Они втащили меня на серые, шершавые доски. Я обмякла, как тряпичная кукла, и просто лежала на животе, отчаянно ловя воздух и отплевываясь от воды. Только сейчас, ощутив под собой твердую, неподвижную поверхность, я поняла, что сейчас произошло. Я чуть не утонула! А эта спокойная желтая вода могла стать последним, что я увижу в жизни. От этой мысли внутри все похолодело.

Я подняла голову и посмотрела на подруг. Они стояли вокруг меня мокрые, с волосами, прилипшими к щекам, и смотрели на меня. А потом Наташка засмеялась. Сначала тихо, как будто подавилась. Потом громче. Оксанка присоединилась, закатив глаза к небу. И наконец, все трое разразились безудержным смехом.

Я смотрела на них вытаращенными, еще полными ужаса глазами.

— Че… чего ржёте? — огрызнулась я.

Наташка, захлебываясь от хохота, указала на меня пальцем.

— Ой, Олька… ты б себя видела! Вся в тине… зеленая… и рот открываешь, как рыба на берегу! Глаза, как блюдца! Русалка облезлая!

Оксанка, всхлипывая, добавила:

— А как ты ногами болтала… буль-буль-буль…

Я представила эту картину со стороны: — перепачканную тиной, с развевающимися водорослями на плечах, с глупым выражением лица. И что-то разжалось внутри. От того, что миновала беда, от того, что девчонки смеялись не злорадно, а с облегчением.

И тогда я сама начала смеяться. Сначала тихо, потом все громче, пока не закатилась в настоящем хохоте. Я смеялась до слез, до боли в животе, катаясь по шершавым доскам плотика и хватая ртом воздух, уже не от страха, а от веселья.

Когда наш смех пошел на убыль, и мы просто сидели, всхлипывая и утирая мокрые лица, Ритка сказала своим тихим, назидательным тоном:

— Правильно моя мама говорит. Ты, Олька, своей смертью не помрешь. Вечно с тобой что-то случается.

Я посмотрела на нее, на ее серьезные глаза. Потом оглядела подруг — Наташку, которая щурилась на солнце, Оксанку, выжимавшую воду из косы. На воду, которая снова была спокойной и мирной, унося вдаль мои несостоявшиеся страхи. И на свое отражение в темной воде у плотика — растрепанное, в тине, но живое.

«Может, и права твоя мама», — подумала я, но вслух не сказала. Просто сгребла в охапку мокрую одежду и полезла с плотика на берег. Солнце припекало спину. Лето было начиналось. А купальный сезон, несмотря ни на что, был открыт.

Глава 2. Наказание и награда

«Ябеда-корябеда, солёный огурец! Сахаром посыпана, никто тебя не ест!»

Как же я злилась на Светку, на свою противную сестру-малявку!

Если вчерашний день был похож на яркую, шуршащую конфетную обертку — солнечный, брызжущий смехом и ледяной озерной водой, то сегодняшний оказался серой, смятой бумажкой.

Я всё-таки получила от мамы наказание. Самое несправедливое, какое только можно придумать в разгар лета. Не сиди дома, не читай книгу, не гоняй с мальчишками в «войнушку» — а иди… полоть грядки. Унизительно, скучно и жарко.

Виновница всего этого безобразия сидела напротив меня за завтраком и с самым невинным, ангельским видом лопала манную кашу, оставляя на краю тарелки нелюбимые комочки. Моя родная, на два года младшая, сестра Светка. Прирожденная ябеда и, вообще, козявка.

Именно она, увидев вчера нашу мокрую, довольную и слегка позеленевшую от тины банду, возвращающуюся с озера, с притворным ужасом в глазах побежала сдавать нас с потрохами маме. Мол, Оля купалась на Сельповском озере, а там воронки, глубоко. А еще она чуть не утонула, я сама видела!

Я пыталась оправдаться, лепетала, что ничего страшного не было, и что Ритка меня за волосы вытащила, но мои слова прозвучали как полное признание вины. Папа только тяжело вздохнул, глядя куда-то в окно, а мама вынесла безжалостный вердикт:

— Раз не слушаешься меня, будешь не на озере с подружками, а на грядках прохлаждаться. Бабе Наде помогать. Хватит бездельничать, школа закончилась, отдохнули и хватит. И Света с тобой

Светка тут же всплеснула руками, изобразив на лице крайнее недоумение: «Я-то при чем?! Я же не купалась!» Но мамин приговор, как указ президиума Верховного Совета, обсуждению и апелляции не подлежал.

Так мы и брели сейчас по пыльной, раскаленной деревенской улице, как два ссыльных каторжника. Я — впереди, с гордым и глубоко оскорбленным видом, волоча ноги и пиная песок. Светка — сзади, на почтительной дистанции, шмыгая носом и бормоча себе под нос что-то бесконечно укоризненное про «Олькины дурости» и «несправедливость».

Бабушкин дом, обычно такой приветливый, сегодня встретил нас молчаливым, но понятным сочувствием. Из открытой настежь форточки несло неповторимым, родным ароматом — печеной картошки в мундире и свежего, с хрустящей корочкой, хлеба. Бабушка как раз вынимала из недр русской печи чугунки. Деда Михаила мы застали на крыльце, он щурился на слепящее солнце и с привычной, почти ритуальной тщательностью набивал свою вечную самокрутку с махоркой.

— А, внучки прибыли на исправительные работы! — поприветствовал он нас, и в его голосе сквозила едва уловимая усмешка. — Проходите, не задерживайтесь, бригадир вас уже заждался.

Баба Надя вышла на крыльцо следом, вытирая о фартук сильные, исчерченные мелкими морщинками и царапинами руки. Она была моим главным Учителем в жизни, и не только потому, что когда-то учила меня буквам и цифрам. Она учила меня всему на свете: как прясть на старинной прялке шерсть, как вязать носки и стричь из старых, тряпок «ремки» для лоскутных ковриков. Ее руки, всегда в движении, не знали праздности. Даже сейчас, глядя на нас строго, по-учительски испытующе, она не могла скрыть доброй, теплой улыбки, прятавшейся в лучистых морщинках у глаз.

— Ну что, русалки, поплавали вчера всласть? — спросила она, и в ее голосе не было ни капли укора, только легкая, понимающая ирония. — Отдохнули, теперь займемся земледелием. Оля, ты старшая, будешь полоть морковку. Она только взошла, смотри в оба, не выдерни с сорняками. Света — у тебя лук, его проще. И давайте, девочки, без фокусов. Я каждый корешок, каждую грядочку проверю после вас.

Мы получили по старой, эмалированной, местами облупившейся мисочке для сорняков и были отправлены на полигон. Бабушкин огород был для меня целой вселенной. Он утопал в цветах: весной тяжелые, пышные пионы, похожие на розовые фарфоровые блюдца; осенью стройные, гордые свечки малиновых и желтых гладиолусов; пестрые, кудрявые астры. А сам огород был ее опытной, экспериментальной станцией. Здесь росли гигантские, в папину ладонь, мясистые помидоры «Бычье сердце» без всякой теплицы, от которых соседи сходили с ума от зависти. И, конечно, наша, детская, суверенная зона — целая плантация душистой клубники и длинные-предлинные грядки сладкого гороха.

Но в тот день эти прекрасные огородные владения бабушки казались мне сибирской каторгой. Я уселась на корточки перед бесконечной грядкой моркови. Солнце нещадно припекало спину сквозь ситцевую рубашку, комары звенели над ухом назойливым, сводящим с ума хором, а противные, живучие травинки лебеды и пырея лезли и лезли из рыхлой земли, будто дразня. Я с остервенением выдирала их, представляя, что это волосы злой колдуньи, которая превратила меня в садового раба, или, что это щупальца вчерашнего водяного монстра, перебравшегося на сушу.

Рядом, на соседней грядке пыхтела Светка. Она работала медленно, брезгливо морщась и тщательно отряхивая пальцы от каждой прилипшей песчинки.

— Из-за тебя одной теперь обе страдаем, — шипела я, с силой выдергивая очередной пырей с белым, сочным корнем. — Ябеда корябеда. Предатель.

— А ты не нарушай! — парировала Светка, аккуратно поддевая тоненький росточек сурепки. — Мама же строго-настрого сказала, нельзя купаться до июля, вода холодная и опасно!

— А ты не ябедничай! Предательница и подлиза! — не унималась я, чувствуя, как гнев придает сил моим рукам. — Вот вырасту, выйду замуж за летчика-испытателя, он меня на своем самолете в город увезет, в большую квартиру, а ты тут одна в деревне останешься, с грядками!

— Фу-ты, ну-ты, палки гнуты! — фыркнула Светка, задирая нос. — А мой муж будет директором самого большого магазина! И я буду каждый день есть шоколадные конфеты прямо целыми коробками! И тебе не дам!

Мы замолчали, погруженные на время в сладкие, спасительные мечты о конфетном, безнадзорном и справедливом будущем. Работа, как ни странно, от этих грез пошла быстрее и даже стала чуть менее ненавистной. Моя морковка постепенно очищалась от сорняков, и ровные метелки стали выглядеть опрятно, почти гордо. Я даже начала получать какое-то странное удовлетворение, глядя на заполненную до краев сорной травой мисочку — вот он, наглядный результат, побежденные враги.

Чтобы окончательно не сойти с ума от однообразия, я стала разглядывать бабушкин дом, виднеющийся из-за яблонь. Он был для меня не просто домом, а волшебной многослойной книгой, в которой можно было читать целые истории, разглядывая каждую щелочку и каждую вещь.

С крыльца нужно пройти в дом в сени — прохладные, полутемные. Тут, на самодельных колышках, хранилась рабочая обувь — грубые сапоги деда, бабушкины боты, наши сандалии. Слева от сеней вход в застекленную со всех сторон веранду. Летом там на раскладушках ночевали гости, которых у бабушки всегда было видимо-невидимо.

Из сеней попадаешь прямиком на кухню, где царицей и кормилицей стояла большая русская печь с лежанкой. В ее темном, таинственном нутре постоянно что-то варилось, томилось, пеклось. На кухне всегда царил рабоче-деловой беспорядок: у стен стояли ведра с принесенной водой, чугунки с распаренным для кур и поросят кормом. Рядом с печкой, как солдаты, стояли три ухвата разного размера и длинная, узкая деревянная лопата для посадки и выемки хлеба. Напротив печки гордо расположился буфет. В нем царил четкий порядок: сверху за стеклянными дверцами стояли тонкие тарелки с золотой каемочкой, хрустальные рюмки, вазочки. Снизу за деревянными створками хранились мешочки с крупой, мукой, банки с вареньем.

Моя любимая комната была «зал». Здесь продолжался массив печи, и на ее широкой, теплой лежанке мы со Светкой частенько спали зимой, зарывшись в грубоватые байковые одеяла. А над печкой, под самым потолком, тянулись полати. На них, в полотняных мешочках бабушка хранила парёнки из моркови и свеклы, сушеные грибы, душистые ягоды и травы для чая. Там же, в ожидании своей очереди, лежали овечья шерсть, клубки ниток и всякая рукодельная всячина.

Я задумалась, и не заметила, как к нам подошла баба Надя.

— Олюшка, Светуля, идите, передохните, умаялись, поди? — раздался над нами спокойный голос бабушки.

Мы с облегчением отставили мисочки. Ноги затекли, в пятках щипались кусучие червячки от долгого сидения на корточках. Бабушка подозвала нас к краю клубничной грядки, где алели, подставляя бока солнцу, первые спелые ягоды.

— Вот, заработали свою первую летнюю ягоду, — сказала она, и в голосе ее зазвучала настоящая, неподдельная гордость. — Собирайте по горсточке, только аккуратнее, не помните.

Мы сидели прямо на теплой, прогретой дорожке между грядок, и закидывали в рот теплую, душистую, тающую во рту клубнику. Светка даже перестала хмуриться и бурчать.

А бабушка тем временем накрыла стол на веранде — на тарелке дымились стопкой блинчики, пахло молоком и клубничным вареньем.

— Идите, мои труженицы, обедать! — скомандовала она ласково.

Мы ели так, словно нас не кормили сто лет. Блинчики, тонкие, почти прозрачные, таяли во рту. Даже Светка, обычно привереда в еде, уплетала за обе щеки, обмакивая блины в варенье.

— Бабуль, а мы хорошо справились? — спросила я, ожидая похвалы.

— Для первого раза — сойдет, — внешне строго сказала бабушка, но глаза ее, ясные и светлые, открыто смеялись. — После обеда — свободны. Идите, играйте. Только смотри, Олька, чтобы я тебя сегодня на озере или в котловане не видела!

Я встрепенулась, и серый, бумажный день вдруг снова стал цветным, полным надежд! До вечера еще целая вечность! Сколько всего успеть можно!

— Ура-а-а! — выдохнула я, и это было счастье.

— И я с вами! — тут же запищала Светка, делая свое самое жалобное, «обиженное» лицо.

Я посмотрела на ее физиономию, вымазанную в варенье. Чувство обиды переполнило меня.

— Нет уж, ябеда, — резко заявила я, отодвигая тарелку. — Ты сдала нас — иди к своим грядкам, доделывай. Труд, как известно, облагораживает. А мы без тебя играть пойдем.

И, не слушая причитания сестры, я соскочила со скамьи и побежала с веранды в ослепительный, пьянящий свободой день. Впереди были долгие часы приключений, а вредную Светку-ябеду с собой брать никто не собирался. Пусть знает, пусть запомнит раз и навсегда: ябедничать — последнее, самое подлое дело.

Я выскочила за калитку, и солнце, еще недавно мучительное и злое, вдруг стало просто теплым и ласковым. Надо было собрать девчонок. Я помчалась к себе на улицу Мира, и сердце забилось радостно и сильно — не от бега, а от предвкушения. Наша улица была особенным миром. Ее застроили не так давно, сюда переехало много молодых семей с детьми. Улица гудела, как гигантский детсадовский улей. Когда бы ты ни вышел за порог — утром, после обеда или под вечер, — ты всегда находил компанию для игр.

А играть мы любили и умели. Игры сменяли друг друга, как кадры в любимом мультфильме. Были игры на движение, где нужно было носиться до седьмого пота, пока легкие не начинали гореть. «Двенадцать палочек», «Чижик», «Штандер-стоп!»

Были и «тихие» игры, для минут передышки или когда взрослые грозились «напомнить о тишине»: «Глухой телефон», «Колечко», «Города».

Чаще всего нам не требовалось ничего, кроме того, что валялось под ногами. Палка — это и меч, и ружье, и бита. Жестяная банка — цель, «бомба», «сейф». Веревка — это и «резиночка», и конская упряжь, и лиана для Тарзана. Наш мир был полон превращений.

Но был один предмет, появление которого на улице вызывало всеобщий трепет — мяч. Обычный, резиновый, прыгучий мяч. Он ценился на вес золота. Потому что это сразу — «Вышибалы» или «Съедобное-несъедобное». И, конечно, бесконечный дворовый футбол, в который играли на любом пятачке, используя в качестве ворот два кирпича или брошенные куртки. В футбол ввязывались все — и малыши, и подростки, и иногда даже отцы, возвращавшиеся с работы. Мяч объединял всех.

И вот, обдумывая все эти игры, я уже подбегала к дому Наташки, который был нашим негласным штабом. Я думала — во что играть сегодня? День еще длинный, жаркий, полный возможностей. И тут из-за угла показались подружки. У них были такие же озабоченные и счастливые лица — лица людей, у которых впереди целый свободный вечер.

— Олька! Освободилась! — крикнула Наташка.

— Ура! — подхватила Оксанка. — Давай во что-нибудь сыграем! Только не в «молчанку»!

Обсудив все варианты мы, как это часто бывало, пришли к самому притягательному и рискованному решению: пойти играть в прятки в Старую Церковь.

Она стояла в самом центре села, на пригорке, и была нашей местной Атлантидой, затонувшим кораблем с призраками и сокровищами. Каждый уважающий себя ребенок считал своим священным долгом туда забраться. А точнее — на то, что осталось от колокольни. Подъем на неё был обрядом посвящения. Кирпичная лестница внутри давно обрушилась, и приходилось, как заправским скалолазам, цепляться за выступы в древней, осыпающейся стене, рискуя сорваться с высоты третьего этажа. Страх сжимал горло, пальцы скользили по трухлявому кирпичу, но назад пути не было — только вверх, на плоскую, заросшую бурьяном крышу, откуда открывался вид на все село, на зависть оставшимся внизу «слабакам». Обратно уже можно было спуститься по веревке, которую старшаки привязали, чтобы никто на спуске не сорвался.

Родители, конечно, нас за игры в старой церкви нещадно ругали, но это только подогревало азарт. Церковь проверяла нас на храбрость, и мы упорно ее проходили.

Сама церковь была крепкой, несмотря на разрушения. Ее кирпичные стены, толстенные, даже с выбоинами и зияющими дырами, стояли нерушимо. Прабабушка Фёкла — мама бабы Нади, уже слепая, но зоркая внутренним зрением, говорила, что когда строили эту церковь, в раствор между кирпичами добавляли яйца. «На каждую кладку по корзине, — шептала она своим тихим, беззубым ртом. — Оттого она и стоит, как скала. Соль, известь, да куриное яичко — это ж прочнее всякого цемента».

И добавляла, грозно качая головой: «А в шестидесятые безбожники взрывать ее хотели. Динамит подложили. Взорвали — а она только тряхнулась, как пес, блох сбросить, да кирпичей несколько уронила. Не взяла ее сила антихристова. Потому что сила-то тут небесная была заложена». И затем, понизив голос до шепота, сообщала самое жуткое: все, кто участвовал в том разрушении, один за одним, как по списку, померли. Кто под трактор попал, кто от странной болезни скоропостижной скончался, кто в пьяной драке ножом заколот был. «Проклятие, — заключала она. — Так Бог наказал осквернителей».

А еще ходила легенда, что между некоторыми кирпичами при строительстве люди закладывали монетки — «на счастье», «на память», «на здоровье». Мы этому, конечно, верили. И, замирая от страха и азарта, колупали ножами и гвоздями рыхлую кладку в надежде найти заветный пятак из царских времен. И одновременно побаивались, что Бог, если Он есть, рассердится на нас за это мародерство. Вера у нас была странная, выборочная: в проклятие — верили, в наказание за порчу стен — верили, а вот в самого Бога… как-то не очень. Но на всякий случай старались не шуметь внутри.

Прабабушка Фёкла, узнав о наших походах, качала головой и шептала: «Негоже, детки, там играть. Место это особенное, хоть и оскверненное. Не для баловства оно». Но кто ее слушал? Старая церковь была для нас идеальным полигоном для приключений: с бесчисленными углами, полуразрушенными перегородками, темными закутками и отличной акустикой, превращавшей наш шепот в зловещее эхо.

Именно для «войнушки» или жутких пряток она подходила лучше всего.

В тот день компания собралась побольше: мы с Наташкой, Оксанкой и Риткой, плюс её два брата-первоклассника, Вовка и Петька, которые везде совали свой нос, и сосед, Ромка. Он и предложил: «Давайте в прятки. Только территория — вся церковь и двор вокруг. И лезть на колокольню нельзя — это вне игры!».

Считалочка «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич…» указала на водящего — им выпал Петька, младшенький. Он зажмурился, прильнул лбом к шершавому, теплому кирпичу стены и начал громко отсчитывать: «…ПЯТНАДЦАТЬ! Я ИДУ ИСКАТЬ! КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ — Я НЕ ВИНОВАТ!»

Мы разлетелись, как стая испуганных воробьев. Я метнулась не наружу, в заросли крапивы и лопухов, а внутрь церкви, в самую гущу развалин. Под ногами хрустел битый кирпич и щебень. Воздух внутри был особый — прохладный, сыроватый, пахнущий прелой травой, глиной и чем-то древним, затхлым. Лучи солнца, пробиваясь сквозь дыры в куполе и пустые глазницы окон, рисовали на полу и стенах таинственные золотые пятна.

Я протиснулась в узкий лаз, образовавшийся между обвалившейся частью стены. Это была моя заветная «нора» — тесная, но надежная. Отсюда был отличный обзор на центральное пространство, но саму меня, затаившуюся в темноте, было не видно. Я присела на корточки, стараясь дышать тише. Слышно было, как Петька топает снаружи, покрикивая: «Выходи-выходи, я тебя ви-и-жу!» — явная уловка.

И тут мой взгляд, привыкший к полумраку, упал на землю прямо передо мной. В щели между двумя огромными, наполовину ушедшими в землю фундаментными блоками, что-то блеснуло. Неярко, не как стекло, а тускло, желтовато, но явно металлически. Сердце ёкнуло.

Я осторожно, стараясь не производить шума, просунула пальцы в холодную, сырую щель. Камень оброс мхом. Кончиками ногтей я нащупала краешек чего-то тонкого и круглого. Схватила и вытащила.

На моей ладони, покрытой пылью и землей, лежала монета. Но не обычная, советская, с колосьями или профилем Ленина. Она была больше, тяжелее. Я стерла с нее пальцем грязь. На одной стороне, под слабым лучом света, проступил грубовато отчеканенный профиль мужчины в каких-то лавровых венках или короне. Борода. По краю шла незнакомая, витиеватая надпись. На другой стороне — какой-то герб, двуглавый орел, как в книжках про царя.

Я замерла, забыв про игру, про Петьку, про всё. В ушах зазвучал тихий, но отчетливый голос бабушки Фёклы: «…закладывали монетки… проклятие… Бог накажет…»

Но рядом с голосом страха в голове вспыхнул другой, ликующий и жадный: КЛАД. ЦАРСКИЙ ЧЕРВОНЕЦ.

Я слышала это слово от взрослых.

Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук эхом отзовётся в сводах. Я судорожно сжала монету в кулаке, ощущая ее холодный, твердый рельеф. Все мысли смешались. Что делать? Показать всем? Сразу? А если отнимут? А если это правда проклятая монета, и со мной что-то случится? Но с другой стороны… Это же настоящее сокровище! На него можно… можно купить сто порций мороженого! Или велосипед! Нет, велосипед дороже… Но что-то очень важное!

В этот момент прямо над моим укрытием раздался торжествующий крик:

— Олька! Я тебя нашел! Выходи!

Петька, оказывается, подкрался с другой стороны. Я вздрогнула, сунула монету в глубокий карман шорт и, стараясь придать лицу обычное, слегка обиженное выражение «найденного», выползла из своей норы.

— Молодец, — буркнула я Петьке без особого энтузиазма.

Он был счастлив и не заметил моей странной отрешенности. Игра продолжилась, но я уже выпала из нее. Я ловила себя на том, что постоянно трогаю карман, проверяя, на месте ли твердый кружочек. Он будто обжигал мне бедро. Я машинально искала игроков, но мысли были там, в щели между камнями.

Когда игра закончилась (победила, кажется, Ритка, умудрившаяся просидеть все время в пустой бочке в дальнем углу), и мы, грязные, довольные, стали собираться по домам.

— Олька, ты чего такая тихая? — спросила Наташка. — Испугалась, что ли, в развалинах?

— Да нет, — отмахнулась я. — Просто… устала. От прополки.

Мы разошлись. Я почти бегом бросилась домой, в свою комнату, подальше от любопытных глаз. Только запершись, я вытащила монету и рассмотрела ее при свете лампы. Она была прекрасна в своей древности. Я не знала, что такое «червонец» на самом деле — золотой он или просто медный, но он был настоящий. Часть той суерской легенды.

А что, если их там целый клад? Если в каждой щели, под каждым камнем? Ведь бабушка не зря рассказывала! Может, не только монетки закладывали, может, кто-то из богатых прихожан прятал здесь свои сокровища во время революции? Мысли неслись вихрем.

Я спрятала монету в свой самый надежный тайник — старую конфетную коробку из-под «Птичьего молока», где лежали мои «сокровища»: красивый голубой камушек, перо птицы, переливающееся на солнце зеленым цветом, золотые обертки от конфет.

Лежа в постели, я не могла уснуть. Перед глазами стояли кирпичные стены, щели, темные углы. У меня заныли руки — от прополки ли, или от желания скорее взяться за нож и снова лезть в те щели, колупать, искать. Проклятие, про которое говорила бабушка Фёкла, казалось теперь не страшной сказкой, а досадной помехой, как запрет родителей купаться в озере. Но даже оно не могло заглушить жгучую, сладкую жажду поиска. Ведь нашла же я одну! Значит, могу найти и еще.

Снаружи, за окном, летняя ночь была тиха и полна звезд. А мне снились сны, в которых я откапывала целые сундуки, набитые золотыми червонцами с бородатыми царями, и бабушка Фёкла качала головой, а я, не слушая, смеялась и прятала сокровище в своем тайнике, чувствуя себя самой богатой, самой удачливой искательницей приключений на всем белом свете.

Глава 3. Я иду искать

Наша семья всегда держала много птицы. Каждую весну дома появлялись маленькие цыплята и гусята. Обычно папа покупал инкубаторских цыплят от птицефермы. В Суерку приезжал большой грузовик с коробками полными желтых пищащих комочков. Продавали и суточных цыплят, и недельных, уже оперившихся. Хозяева заранее знали, в какой день приедет машина с птицефермы, и приходили с большими коробками. Цыплят покупали сотнями. «Легкое мясо», так называли птицу в деревне. Цыплята достаются почти даром, грязи от них немного и кормить почти не надо — все лето на подножном корме.

А в этом году папа решили сделать свой собственный инкубатор, чтобы не покупать цыплят, а вывести самим. Он изучил подшивку «Приусадебного хозяйства» за несколько лет, и смастерил инкубатор из старого холодильника. Для меня это было настоящим научным экспериментом. Я с сестрой радостью выполняла ежедневную рутину с яйцами: переворачивала их, следила за температурой, наливала воду в тарелочку, чтобы был влажный воздух.

А сколько радости было, когда наконец в яйцах раздался первый «тук-тук». Я, наверное, не спала всю ночь, наблюдала, как рождаются цыплята. Сначала в яйце появлялась маленькая трещина, потом цыпленок клювом раскалывает скорлупу по кругу. Затем какое-то время отдыхает перед последним рывком. И вот, набравшись сил, он упирается лапками в один конец яйца, а головкой в другой — и вываливается из своего домика! Слабенький, мокрый, но уже через несколько минут обсыхает и встает на ножки.

Первое время птенцы такие милые и беззащитные. Мне нравилось наблюдать за ними, кормить пшёнкой и мелко порубленным яичком. Цыпушки так забавно пили из самодельной поилки и бегали друг за другом, отбирая крошки. Для обогрева мама подвешивала над ними специальную лампу.

Когда на улице стояли теплые дни, мы выгуливали цыплят и гусят на травке. И тут за ними нужен был глаз да глаз. Мы не понаслышке знали поговорку «цыплят по осени считают». С ними могло произойти любое несчастье: кошка поймает, сокол утащит, промокнут под дождем и простынут. Иногда из пятидесяти цыплят к осени выживали десять.

Подросшие цыплята уже не вызывали такого бурного восторга, как малыши. Вместо милого пушка появляются жиденькие перья, ноги вытягиваются, и вообще курята выглядели неуклюжими, бегали как дуры заполошные. Мы огораживали им «клетушку» из досок и старой сетки, и они бултыхались во дворе в песке целый день.

Сегодня мне и Светке мама давала задание на день, чтобы нарвали для цыпушек травы и мелко порубили.

— Куда эта козявка подевалась? — ворчала я, закидывая очередную охапку крапивы и лебеды в ведро. Света должна была таскать траву для цыплят вместе со мной, но после первых пяти минут работы тихо слиняла.

Я зашла в дом, намереваясь устроить сестре головомойку. Тишина в комнате была подозрительной. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Я заглянула в щель — и у меня в груди всё перевернулось.

Света сидела на моей кровати. Перед ней, на одеяле лежала раскрытая картонная коробка из-под «Птичьего молока». Моя коробка! Мои сокровища были вывалены наружу: голубой камушек, перо, золотые фантики. А в центре этих сокровищ, сверкая тусклым золотом лежал Он — червонец.

— Ты что делаешь?! — Я ворвалась в комнату.

Света вздрогнула, но не испугалась. Она подняла на меня огромные, наглые глаза.

— Я искала резинку для волос, — соврала она без тени смущения. — А это что? Откуда? Это что, золотое!

Она потянулась к монете.

— Не смей трогать! — я бросилась вперед и шлепнула ее по руке. — Это мое! Ты, ябеда, еще и воруешь теперь?!

— Я не ворую! — Света вскочила, лицо ее покраснело от обиды. — Я же сестра! Ты должна со мной делиться! А ты прячешь! Ты нашла клад и молчишь! Это… это нечестно!

— А ябедничать — честно?! — я в ярости схватила коробку и начала сгребать в нее свои вещи. — Ты сначала нас сдала, теперь в моих вещах рылась! Отстань! Это моя монетка, я нашла! И мы с девчонками на неё… велосипед купим! А тебе — ничего!

Светка смотрела на меня, и ее нижняя губа предательски задрожала. В её глазах, помимо злости, плескались самые настоящие, горькие слезы.

— Я тоже хочу с вами, — прошептала она жалобно. — Вы всегда вместе, а я одна. Я тоже хочу клад искать… — и она разревелась.

Мой гнев, горячий и острый, вдруг наткнулся на эту детскую, такую знакомую тоску. Я сама помнила это чувство, когда старшие сестры уходили гулять, оставляя меня «с маленькой». Я вздохнула, плюхнулась на кровать рядом со Светкой.

— Он не один, — неожиданно для себя сказала я тихо. — Там, в церкви, наверное, их много. Надо просто хорошо поискать.

Света перестала хныкать и уставилась на меня с открытым ртом.

— Правда?

— Правда. Но, — я подняла палец, — это большой секрет. И ябедничать нельзя. Ни-ког-да. Договорились?

Она кивнула так усердно, что её хвостики запрыгали.

— Клянусь! Я буду молчать, как… как партизан!

Я протянула её мизинчик для примирения. Она обвила его своим, и мы хором произнесли:

Мирись, мирись, мирись

И больше не дерись,

А если будешь драться,

Я буду кусаться,

А кусаться не причем,

Буду драться кирпичом,

А кирпич ломается — дружба начинается!

Эти простые слова совершили привычное волшебство. Сестра больше не казалась противной козявкой. Она же родная! Мы сидели в нашей комнате и строили планы. Моя тайна перестала быть только моей. Но, глядя на горящие энтузиазмом глаза сестренки, я поняла — так даже лучше. Вдвоем мы точно найдем целый сундук.

В зале шел телевизор. Послышалась знакомая, бодрая музыка из мультика про Простоквашино.

Мы переглянулись. Вражда мгновенно испарилась, уступив место более важному делу. Мы мигом слетели с кровати и помчались в зал. Уселись рядышком на потертом диване, уткнувшись в экран.

Сколько раз мы этот мультфильм уже смотрели — не сосчитать. Но вот в этот раз нам запомнился больше всего момент, как Дядя Фёдор в лесу клад нашел. Это ж надо, просто в лес пошел, просто начал копать и сразу на клад наткнулся!

Меня осенило! Если Дядя Федор смог, и мы тоже сможем! К такому выводу мы с сестрой пришли и отправились решительно в огород за лопатой.

Мы взяли лопату, которой мама грядки копала, и пошли на улицу. Начали копать в разных местах. То под деревом, то возле водокачки. Силёнок-то нет, лопата тяжелая, а земля везде плотная, с дерниной.

Светка захныкала, надоело ей со мной ходить. Мне, в общем-то, тоже надоело, но клад-то найти страсть как хочется!

И тут я подумала, что в огороде будет легче клад искать, там ведь земля мягкая! Вернулись мы в огород, и я стала тыкать лопатой на каждом шагу. В грядки не лезла, знала, что от мамы достанется. И вот иду я, тыкаю, и тут лопата ударилась о метал «дзынь!»

Мы, подражая Матроскину и Шарику из Простокавшино, закричали «Ура! Склад!»

И в этот момент из-под лопаты мощной струёй брызнула вода. Как мы испугались! Лопату бросили, сами домой с плачем побежали.

Оказалось, что я «удачно» воткнула лопату в водопроводную трубу. И именно в то место, где она сильнее всего проржавела. Весь день потом папа воевал с протечкой водопровода и ругался с соседями, потому что из-за нас вода по водопроводу не шла дальше по улице.

Наказывать нас в тот день не стали. Мы и так сильно испугались. Но с тех пор, если мы в руки лопату брали, то родители нам в шутку напоминали, чтобы мы больше «склад» не искали.

***

После неудачи с «кладом» и строгого, но справедливого внушения от мамы, нам со Светкой стало немного стыдно. Но идея найти что-то ценное не оставляла нас. Если не получается найти, решили мы, значит, надо сделать клад самим!

Мы вспомнили про «секретики» — так девчонки называли спрятанные в земле сокровища. Это было куда интереснее и безопаснее. В дальнем углу огорода, под раскидистой черемухой, мы выбрали укромное место. Лопатой, осторожно озираясь, выкопали маленькую, но основательную ямку.

Главным было — сокровище. Мы принесли мою коробочку из-под «Птичьего молока». В неё торжественно положили спорную монетку, которую я нашла в церкви — теперь она стала общей. Добавили самые красивые пуговицы из бабушкиной шкатулки: одну перламутровую, другую в виде цветка. Горсть ракушек с Тобола, которые мы собирали прошлым летом, и несколько синих стеклышек, отполированных водой до идеальной гладкости.

Я аккуратно вывела на клочке бумаги: «Не трогать. Это секретики Оли и Светы». Записка была самым важным. Закрыв крышку, мы похоронили коробочку, тщательно разровняли землю и сверху положили для маскировки пару камней и дощечку.

— Теперь мы никогда не будем ругаться, — шепотом сказала Светка. — Потому что у нас есть общий секрет. А в церкви еще монетки найдем!

Я кивнула. В тот момент казалось, что под черемухой зарыта не коробка с безделушками, а самая настоящая магия дружбы, крепкая и нерушимая. Мы пообещали друг другу раскопать его, когда станем совсем взрослыми.

***

Вечернее ленивое летнее солнце клонилось к горизонту, а это значит, что пора было идти на зады за коровой. В нашей семье жила корова Марта. Она была крупная, сильная и с большим выменем. А еще она была очень спокойная и умная. Ни разу Марта не убегала от нас, и после пастбища шла всегда домой, а не гуляла по окрестностям, как многие деревенские коровы. Это качество всегда восхищало моих подружек, которые почти каждый день бегали за своими коровами по чужим картофельным полям или выманивали их из силосной ямы. «Тебе можно и не ходить с нами встречать свою корову, сама домой придёт» — говорили они. А я всё равно шла вместе со всеми, потому что мне нравился этот вечерний ритуал встречи коров!

Все деревенские ребятишки летними вечерами собирались на задах — за картофельными огородами, прямо возле леса, и ждали появления стада. Это было наше любимое время и место сбора по вечерам.

Мы разделялись на маленькие группы и устраивались на старых сосновых бревнах, которые лежали там годами. Брёвна от времени посерели, кора отвалилась, а верх отполировался детскими задами. На многих бревнах ножичками были вырезаны признания в любви: «Саша + Лена» или тривиальное «Катька дура»

Чтобы скоротать время, мы придумывали всякие игры. Играли в «глухой телефон» и в ножички, травили анекдоты и делились секретами.

Сегодня с девчонками мы играли в «Вы поедете на бал?» с ее каверзными вопросами и запретными словами «да», «нет», «черное», «белое». А еще в «Молчанку».

Сначала вОда говорил заклинание-начало. Его произносили с мрачной, торжественной интонацией: «Ехали цыгане, кошку потеряли. Кошка сдохла, хвост облез. Кто слово скажет, тот ее и съест».

Я так ярко, так до омерзения подробно представляла себе эту самую дохлую, облезлую кошку, что у меня сводило желудок. Мысль о том, что придется её есть — даже не по-настоящему, а символически, — вызывала такую тошноту, что даже мне, вечной болтушке и хохотушке, удавалось замолчать. Ненадолго. Особенно если компания собиралась большая. Кто-то обязательно начинал строить рожи, скашивать к носу глаза. Кто-то щекотал соседа. А чаще всего находился герой, который, продержавшись минуту, с вызовом заявлял: «А я и не играю в вашу дурацкую молчанку!». Всеобщий хохот, облегчение, и игра благополучно перетекала во что-то более шумное.

Потом играли в «Колечко». Наташка вынула из кармана поблёскивающую в луче солнца жестяную пробку от лимонада. Мы сели в кружок на примятую траву, сложили ладони лодочкой. Наташка прошла круг, делая вид, что вкладывает «колечко» в каждые ладошки. Её лицо было невозмутимым маской. Сердце билось громко каждый раз, когда её пальцы касались моей ладони. Потом она отбежала и крикнула: «Колечко-колечко, выйди на крылечко!»

И тут началась суматоха! Все с подозрением оглядывались друг на друга. Я боялась пошевелиться, хотя знала, что пробки у меня нет. Колечко оказалось у Светки, которая сидела, покрасневшая от напряжения, и пыталась изобразить невинность. Её быстро раскусили, и Наташка с визгом бросилась догонять её. Хохот стоял такой, что с берёзы слетела встревоженная сорока.

Мы сидели, лузгали семечки, которые принесла Ритка. Из газетного свертка она всем отсыпала по горсточке, и мы уже заплевали шелухой пяточек, радом с которым сидели. Ждали коров, перебивая друг друга, делились самыми важными событиями дня. Кто помогал полоть морковь, кто ходил в лес за земляникой. Потом разговор перекинулся на планы: завтра рано утром — на рыбалку за гольяном, или, может, рискнуть еще сходить на озеро?

Оксанка — любительница анекдотов и разных смешных стишков, рассказала нам новую считалку.

Жили были три японца:

Як, Як-Цыдрак, Як Цыдрак-Цыдрак-Цыдрони.

Жили были три японки:

Цыпа, Цыпа-дрипа, Цыпа-дрипа-лимпомпони.

Поженились:

Як на Цыпе, Як -Цыдрак на Цыпе-дрипе,

Як-Цыдрак_Цыдра-Цыдрони на Цыпе-дрипе-лимпомпони.

Родились у них сыночки:

у Яка с Цыпой Шак,

у Як-Цыдрака с Цыпой-дрипой Шак Ширак,

у ЯкЦыдрак-Цыдрак-Цыдрони с Цыпойдрипой-лимпомпони Шак Ширак Широни.

Как мы не пытались, а повторить за ней эту белиберду не могли. А Оксанка стояла важная, с видом профессора.

И тут Ритка, самая зоркая, закричала.

— Идут!

Из глубины леса послышались звуки приближающегося стада. Первыми выкатились овечки, позвякивая колокольчиками, а за ними, как большие корабли, выплывали коровы. Вокруг них вился волчком пес-пастух, он не лаял на скотину, но бдил, чтобы никто не отделялся от стада.

Последним выезжал пастух на своём коне, размахивая кнутом и покрикивая на своих подопечных. «Н-но, цыля!» Мне не понятно было, что это за «цыля», но коровы его слушались и не разбредались далеко.

Сам пастух был жилистым мужиком лет сорока, даже в начале лета черным от загара, как пират. В выцветшей кепке и с длинным кнутом. Он ни с кем не общался, дети его боялись, а взрослые молча уважали. Без него пришлось бы туго — хоть и платили пастухам хорошо, но никто не соглашался всё лето шляться с коровами по лесам и пастбищам.

Когда коровы выходили из леса, начиналось веселье. Все наперебой начинали звать своих коров: «Апрелька! Февралька», а я кричала «Тамартамартамар».

До сих пор не понимаю, как мы различали своих коров в стаде, где было больше сотни животных, ведь все они были на «одно лицо» черно-белыми. Свою Марту я находила легко, у неё на левом боку была нарисована карта мира! Может не совсем точная, но материки можно было различить.

И вот, все находили своих коровушек, и вели домой. Коровы с невозмутимым видом шествовали вдоль улицы как королевы, боясь расплескать молоко из вымени. Эти королевы, конечно, оставляли за собой заминированную дорогу, но мы к этому привыкли с ранних лет, и умело лавировали между лепешками.

Дома нас с Мартой ждала мама, встречая любимую коровушку с ведром нарезанной картошки с комбикормом. Марта уже издалека видела хозяйку и протяжно мычала, зная, что её ждет угощение и дойка. Вымя уже распирало от молока, иногда капельками срываясь с сосков.

Мне нравилось смотреть, как мама доила корову, как подойник наполнялся молоком, покрываясь пеной, которую мама позже сливала кошкам. Они уже поджидали ежедневного лакомства, сидя неподалеку.

— Мам, а ты научишь меня доить Марту? — с надеждой спросила я.

Мама хмыкнула, оценивающе посмотрела на меня, а потом пообещала.

— Ладно, Олюшка, научу! Завтра и попробуешь…

И от этого обещания меня переполнило восторгом. Впереди еще целое лето, я научусь доить корову, кататься на велосипеде и обязательно со Светкой найду клад!

Глава 4. Ботаник с чемоданом

— Мам, ну еще минуточку!

— Оля, вставай! Ты же хотела научиться доить корову.

Сон мгновенно улетучился. Я подскочила, мигом оделась и вышла в летнее утро. Мама уже обмывала вымя Марты и вытирала его чистым полотенцем. Затем она намазала соски топленым маслом и стала показывать, как доить. Казалось, что это так легко! Молочные струйки звонко ударялись о подойник, руки мамы ловко двигались по соскам коровьего вымени, и с каждой минутой подойник наполнялся молоком. На поверхности парного молока толстым слоем плавала пенка

Кажется, я тысячу раз видела, как это делать, и думала, что сразу всё получится легко. Но не тут-то было! Тугие коровьи соски никак не хотели выпускать струйки молока, как бы я их не дергала.

Тогда мама объяснила, что нужно не тянуть за сосок, а как бы выжимать его. «Как тюбик с зубной пастой!» говорила она. «Или представь, что вымя резиновая перчатка, а там молоко, так и жми, чтобы вылить. На сосок кладешь всю пятерню и начинаешь давить сначала большим и указательным пальцами, потом подключается средний, потом безымянный и мизинец. Получается волна пальцами, которая выдавливает молоко мягко и безопасно для коровы».

Я попробовала, как учила мама — и получилось! В первые минуты у меня болели пальцы и кисти рук. Мне понравилось, что всё получается, что я всё делаю правильно. Мама меня уже не контролировала, и отошла по своим делам.

В этот момент Марта чего-то испугалась или её укусил паут. Она неожиданно дернулась и наступила копытом в подойник уже полным молока. Мне было жалко своих трудов, и я не сказала об этом маме. Но всё тайное становится явным! К вечеру моя хитрость раскрылась — все десять литров утрешнего молока превратились в вонючую простоквашу, которую пришлось отдать поросятам.

Мама не ругалась, она знала, что с первого раза не у всех получается идеально. Но попросила предупреждать, если что-то такое еще случится. Я клятвенно пообещала быть осторожной в дойке и ничего больше не скрывать.

***

Прошло несколько дней, лето тем временем катилось неспешно. Пыльная дорога белела, как кость, выжаренная дневным зноем, и даже вечера не приносили прохлады. Мы с моей бандой играли, купались уже без оглядки, помогали родителям, по вечерам встречали коров. Быт наш стал размеренным, почти ленивым, пока в одно июньское утро не случилось событие, всколыхнувшее всё наше девчачье сообщество.

К тёте Любе, маме Оксаны, приехал племянник из города. Из самой Тюмени! Его звали Коля, и он был старше нас на два года. Он появился внезапно, словно инопланетянин: вышел из районного автобуса, в кепке, в немыслимо синих джинсах, с рубашкой в клетку, в очках и с настоящим кожаным чемоданом. Он шел рядом с тётей Любой, с любопытством оглядываясь на сельскую улицу, а мы, притаившиеся за забором, замирали от любопытства.

Сперва мы видели его мельком: Коля помогает тёте Любе, так же как и мы, рвал траву для гусят, ходит с оцинкованным ведром к колонке за водой. Но главное — он читал. Мы видели из-за невысокого забора, как он сидел на завалинке с толстой книгой в руках, в очках с большими линзами. Он был совсем не похож на наших пацанов, которые либо пропадали на реке, либо гоняли на велосипедах по улицам Суерки.

— Глаза у него… голубые, как небо, — вздохнула Наташка. Мы сидели на нашем привычном месте на лавочке у моего дома, жевали краюху чёрного хлеба с крупной солью.

— А еще читает! — мечтательно добавила Рита, любительница сказок и фантастики.

— Он у нас живет, брат как-никак сродный. Ой, такой интересный! Вы бы слышали, как он разговаривает? — прошептала Оксана, самая романтичная из нас. — «Здравствуйте», «благодарю». Как по книжке!

Я слушала их и ёрзала. Мне Коля не нравился. Вернее, он меня раздражал. Эта городская чопорность, эти очки, этот чемодан. Наши парни пахли сеном, дымом, речкой, а он, казалось, должен пахнуть нафталином и страницами новых учебников.

— Да ну, выдумываете, — буркнула я, отламывая кусок хлеба. — Зазнайка. Смотрите, даже гуляет один, нос в книгу уткнул. Наверное, нас, деревенских, за людей не считает.

Но мои слова разбились о единый фронт. Девчонки набросились на меня.

— Олька, да ты просто завидуешь! — фыркнула Наташка.

— Он не зазнайка, он интеллигент! — защищала его Рита.

— Мама говорила, он призёр какой-то олимпиады по физике, — авторитетно заявила Оксана. — Умный он.

Наше «девичье единство» дало трещину. Теперь все разговоры вертелись вокруг Коли. Мы «случайно» проходили мимо дома тёти Любы, когда он поливал из лейки чахлые астры. Мы дежурили у колонки, чтобы набрать воду одновременно с ним. Однажды Наташка, красная как рак, даже уронила своё ведро, а он кивнул ей и сказал: «Девочки, давайте я помогу».

А потом случилось то, что окончательно возвело его в статус героя среди подруг. Мы забежали как-то к Оксане в гости и застали Колю за такой картиной. Он сидел на крылечке и держал в руках маленькую черную коробочку, с упоением тыкая на неё в мелкие кнопки.

— Это что? — не выдержала я, забыв про свою неприязнь.

Коля обернулся. В его «небесных» глазах мелькнула усмешка — не злая, а скорее снисходительная.

— «Ну, погоди», — ответил он, как будто это было так же просто, как «лопата» или «ведро». — Игра такая.

Мы, все четверо, застыли с открытыми ртами, наблюдая, как на экране коробочки волк из мультика собирает яйца в корзину. Это было волшебство, сравнимое разве что с первым полётом в космос. Даже я на миг забыла, что он зазнайка.

— Надо собирать яйца, которые бросает заяц. С каждым уровнем всё быстрее. А когда пройдешь все уровни, то покажут мультик.

Мы затихли в благоговении. Настоящий мультик «Ну, погоди» в этой коробочке?!

— А можно попробовать? — робко спросила Рита.

Коля пожал плечами.

— Можно. Только аккуратно. Дорогая вещь.

Мы толпились вокруг, передавая друг другу черную пластиковую коробочку. Наташка тут же проиграла, не успев начать собирать яйца. Оксана визжала от восторга. А я, стараясь сохранить независимый вид, молча наблюдала, как Коля терпеливо объяснял Оксане, какую кнопку жать.

Коля пах не нафталином, а чем-то новым, городским, непонятным. И это было одновременно и притягательно, и досадно. Потому что он был из другого мира. И девчонки, мои верные подруги, смотрели на этот мир, широко раскрыв глаза, забыв про нашу речку, про брёвна у сарая и про самодельные свистульки из стручков акации. А я сидела среди них и чувствовала себя чужой — упрямой и почему-то очень одинокой.

***

Каждое лето из послушных домашних девочек и примерных учениц мы превращались в свободолюбивых индейцев и Робинзонов. И как настоящие Робинзоны, мы строили себе летние жилища, кто во что горазд!

В начале лета мы просто переезжали из дома на веранду ночевать. На веранде здорово! Комаров нет и светло от окон. Но клетка тоже хорошо. В прошлом году мы с сестрой рядом с баней себе домик сделали. Нам даже папа помогал, крышу настоящую сделал и большую кровать. Мама отдала нам две табуретки и журнальный столик в наш домик. И мы жили там как барыни!

В этом увлечении мы были не одиноки. Кто-то строил шалаши из веток, кто-то домики на больших деревьях. В качестве стройматериалов использовалось всё, что лежало под рукой: доски, шифер, палки, тряпки. И ведь получалось относительно крепкое жилище, не разваливалось от первого ветерка, и мы могли всё лето «жить» в своих домиках!

В таких клетушках мы проводили немного времени. Обычно мы бегали по улицам весь день, но нам надо было своё место, чтобы отдохнуть от постоянных летних дел. В этих летних хибарках мы чувствовали себя совсем взрослыми и самостоятельными. У нас был свой собственный мир, куда взрослым вход был воспрещен! Они, правда, и сами не стремились к нам заходить. Родители просто знали, где мы ночуем, и не волновались.

В этом году мы решили построить «клетку» во дворе у Оксанки. Её мама, тётя Люба выделила нам место в саду с яблонями, достала с антресолей старые одеяла и подушки, а в качестве стройматериалов показала на кучу обрезков досок, которые лет сто лежали за сараем.

— Стройте! Только с ножовкой поаккуратней.

И началась стройка! Мы пыхтя и кряхтя таскали доски, пытались соорудить из них подобие домика. Ножовка не слушалась, выскальзывала из рук, скрипела на ржавых гвоздях.

На всё это «строительство» издалека посматривал Коля, стараясь не мешать девчачьим плотницким забавам. В какой-то момент, когда Наташка всё-таки ойкнула, порезавшись о зубцы ножовки, он не выдержал.

— Слушай, дай-ка сюда!

Мы притихли. В нашу банду врывалось что-то новое, мужское. Обычно мы не принимали в свои игры мальчишек, но тут признали своё поражение.

И Коля не подвел. Сначала он спросил у нас, чего мы хотим добиться в конечном итоге. Затем на листке бумаги нарисовал конструкцию дома с четкими измерениями. Мы только рот открывали от удивления. А Коля уже командовал.

— Вот эта доска еще не пересохла, и длина подойдет — возьмем для основы. На крышу натянем клеёнку, с досками дольше и сложней. Оксана, найди у папы гвозди пятерки. Рита — подержи вот тут.

Это было не наше привычное «строительство» из палок и чего попало, а настоящий архитектурный проект. Не прошло и трех часов, как у стены сарая в саду уже стоял наш летний домик.

Вечером, уставшие, но довольные, мы впятером сидели в домике и ели бутерброды с маслом и сахаром, запивая малиновым морсом.

— Ладно, девочки, я пойду, не буду вам мешать. Если надо чего еще приколотить — зовите.

И, не дожидаясь нашей реакции, Коля ушел в большой дом. Мы долго молчали. Потом Наташка выдала.

— Да, Оксанка, брат твой клёвый парень!

И мы все с ней были согласны.

***

Тобол — большая сибирская река, и вода в ней нагревалась только в середине июня, но нас это не останавливало. Все лето на купалке можно было наблюдать компанию раздетых синегубых ребятишек.

Всегда горел пляжный костер, чтобы можно было согреться, выходя из реки. Было такое правило: пришел купаться — должен принести с собой пару полешек из дома. Тогда ты мог быть полноправным купальщиком в этот день. А если дрова не принес — было одно наказание: тебя пускали в воду — плавай, сколько хочешь, а вот обратно уже не вылезешь. Проштрафившегося купальщика начинали забрасывать комьями синей речной глины. Снова приходилось заходить в воду, чтобы отмыться, и так по кругу. Посиневший штрафник мог уйти домой только грязный, или, оставив одежду на купалке. Он отплывал на другой пляж, где мог спокойно выйти на берег. Вся эта экзекуция проходила без злобы и агрессии. Обычное рутинное предупреждение для новичков и лентяев. Назавтра этот же горе-купальщик мог быть принят тепло и без подколов со стороны завсегдатаев.

Нужно отметить, что такое наказание применялось только в отношении мальчишек.

Вдоль берегов Тобола росли огромные ивы, и нашим любимым развлечением была тарзанка. На самый высокий и толстый сук ивы привязывали крепкую веревку с перекладиной на конце. Каждый прыгал с тарзанки, как умел. Я любила просто раскачиваться на ней и уже в конце, когда переставала качаться, прыгала солдатиком в воду. Среди ребятишек были настоящие акробаты, которые совершали в воздухе невероятные кульбиты и прыгали в воду щучкой.

В Суерке было два пляжа, или «купалки», как их называли. Малая купалка для детей называлась «лягушаник». Здесь купались, в основном ребятишки до 10 лет, тут же часто ходили мамаши с малышами. Именно присутствие взрослых мешало взрослым ребятам устраивать опасные развлечения.

В другом конце села, недалеко от школы была расположена «взрослая» купалка. Здесь берег реки резко уходил в глубину и тех, кто не умеет плавать, на эту купалку не пускали. Взрослые ребята сделали на этом пляже еще одно экстремальное развлечение: трамплин для прыжков в воду.

На высоченной иве устроили три уровня высоты: два метра — для новичков, три — для подготовленных и пять — для совсем сумасшедших. Мало кто забирался на самый высокий уровень. Ступенек никаких не предусмотрено, нужно было взбираться по скользкому стволу старой ивы. В любой момент смельчак мог сорваться и шмякнуться с высоты в воду. Со стороны казалось — ерунда, но как же сильно можно было отбить себе все внутренности. Сколько раз взрослые грозились отпилить верхушку этой ивы, чтобы никто не убился, но так сами и не смогли забраться на такую высоту.

Мы с девчонками на взрослую купалку стали ходить только в этом году. Мы себе казались совсем взрослыми девушками, но на трамплин все равно не лазили. Сначала от души наплюхались в холодной воде, а потом улеглись загорать на полотенцах, подставляя уже загорелые бока жаркому июньскому солнцу. Мы лежали разморенные и счастливые. Как вдруг услышали резкий крик, прозвучавший со стороны кучки пацанов, которые грелись у костра.

— Эй, городской! Ты чё сюда приперся?

Мы непроизвольно вздрогнули, оглянулись и увидели, как к купалке подходит Коля. Он шел неторопливым шагом, в своих неизменных очках, неся в одной руке полотняную сумку с полотенцем, а другой прижимал к груди небольшую охапку дров. Пацаны сгрудились у костра в боевой стойке. Коля шел спокойно, не обращая на них внимания. Это разозлило хозяев купалки еще больше.

— Ты чё, глухой? Вали, отсюда. Эта купалка для местных.

Обстановка накалялась. Коля нерешительно замер, но обратно уходить не собирался.

Кто-то выкрикнул

— У кого четыре глаза, тот похож на водолаза.

Оксана резко подскочила с полотенца и уперла руки в боки.

— Дебилы? Вы чего к моему брату лезете. Щас как дам по башке — улетишь на горшке!

И двинулась в сторону пацанов. Они не ожидали такого напора и отпрянули. Один мальчишка ойкнул. Он наступил на горячую головешку, которая откатилась от костра.

Почувствовав смятение в стане врага, Оксана сделала ещё шаг вперед. Мы мигом выстроились рядом — я, Ритка и Наташка. Не смотрите, что девчонки, в обиду себя не дадим. И своих тоже.

Один парень, видать заводила, скривился и сплюнул.

— Да ну их, ребзя! С девками связываться. Еще матерям нажалуются, а те нашим.

Другой подхватил.

— Ой, да чё, пусть сидит со своими няньками. Девки за него заступились! Ха-ха-ха!

Коля прошел мимо них, высыпал дрова у костра и отошел в сторону раздеваться. Проходя мимо нашей четверки, он кивнул нам с легкой улыбкой.

Мир на купалке был восстановлен. Мы довольные вернулись на свои лежанки, а Оксана зорко высматривала, как плавает сродный брат, чтоб ни один местный парень больше не смел приставать…

Глава 5. Земляничная пора

Началась ягодная пора! В садах жимолость осыпала свои синие горьковато-кислые ягодки, на грядках с садовой клубникой уже призывно краснели ягодки. Еще чуть-чуть и пойдет малина, ирга, смородина. Но это всё ягоды культурные, садовые, за ними ухода много, но и отдают они сполна.

А вот в лесу ягодный сезон всегда непредсказуемый. Никогда не знаешь, будет ли урожай — то засуха, то проливные дожди, то вредители всё сожрут. Но не было для меня ничего вкуснее лесной дикой ягодки!

Земляника лесная! В ней горечь и сладость поровну. Хоть и мелкая, но столько в ней аромата. Это для меня главный символ лета. Созрела земляника — значит лето пришло!

Земляника росла в нашем сосновом лесу, недалеко от Суерки. Только в первые сосенки зайдешь, и вот они полянки земляничные. И не заблудишься — село недалеко, видно, как на ладони. А мы с подружками и не заходили в глубину леса, знали, что дальше начинается Тайга, а там и животные дикие, да и заблудить недолго.

Землянику я любила всем сердцем, а вот собирать её, как любой ребенок, терпеть не могла. Если можно было только собирать сразу в рот, то тогда еще согласна. Но собирать много, для варенья — нет уж, увольте! Я вообще не понимала, зачем такую вкуснятину, как свежую землянику, превращать в невкусное варенье. Зимой я его никогда не ела. Мама каждый год варила из всей собранной земляники варенье, я только ковырялась в этой непонятной массе коричневого цвета и сладко-горького вкуса, но уже без запаха той настоящей земляники.

Я узнала от подружек, что в лесу уже полно земляники. Одну меня мама в лес не отпускала, сказала, найдешь себе попутчика, тогда иди. Но даже с компанией Свете в лес нельзя — она непоседа, точно потеряется. Сестра сначала расстроилась, начала дразниться.

— Ольга — дура, в лес подула, в лес пошла, ягод не нашла. Ну и иди со своей бандой, а я на купалку. Бе-бе-бе.

С кем идти в лес? Конечно с подружками! Я пошла к тёте Любе и стала просить, чтобы она меня и Оксанку в лес отпустила за земляникой. Тётя Люба нам разрешила, но еще сказала, чтобы Колю с собой взяли, шепнув по секрету.

— Сидит дома один, на улице пока никого не знает. Пусть хоть в лес с вами сходит, и вам не так страшно.

Мы с Оксаной переглянулись. Всё-таки пока мы с Колей не сильно сдружились, какой-то он необщительный. Но раз надо…

Тётя Люба дала каждому для ягод по маленькому красному в белый грох бидончику с деревянной ручкой и вечно дребезжащей крышечкой.

Перед тем, как мы в лес пошли, тётя Люба, напомнила нам секрет из сказки «Дудочка и кувшинчик», как собирать ягоды. «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится». Я очень любила эту сказку, и заветные слова меня вдохновили. Я решила, что уж на этот раз точно наберу полный бидончик ягод, чтобы мама похвалила!

В лес мы пришли быстро, совсем от деревни недалеко он растет, стоит черной стеной за картофельными огородами. И как только зашли в первые сосёнки, так и увидели целые поляны земляники! Сначала, как полагается, собирали только в рот.

Какое это счастье, сорвать маленькую упругую ягодку и, положив её в рот, почувствовать этот взрыв вкуса! Первая земляничка не просто сладкая, а с нотками кислинки и горчинки, а самое главное — это её волшебный аромат, не сравнимый ни с одной другой ягодой! Кажется, что, сколько ни ешь эти чудесные ягодки, а никогда не наешься.

Но я вовремя вспомнила, зачем пришла в лес. Моё желание удивить маму пересилило желание просто поесть любимую ягоду. И я начала собирать ягодки в бидончик. Полянка чистая, травы лишней нет, ягоды как на ладони. Я ползала по поляне, собирая одну ягодку за другой, и приговаривала: «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится».

Как-то незаметно для себя я набрала полный бидончик. Даже обидно стало! Только во вкус вошла! Неужели уже домой идти?

Оксанка увидела, что я уже набрала полный бидон, подсказала мне — потряси его немного, и еще место появится. Я так и сделала. Потрясла бидончик, и правда место появилось! Я еще пособирала ягод, еще потрясла. И так несколько раз. Видела краем глаза, что Коля с Оксанкой не отстают, повторяют за мной.

Мы так увлеклись этой игрой — «собрал-потряс», — что совершенно не заметили, как углубились в лес. Полянки с земляникой вели нас, как путеводные огоньки, все дальше от села. Казалось, вот за этой сосной с обломанной веткой будет последняя полянка, а там еще одна, и еще. Мы ползли по-пластунски, не разговаривая, только слышно было наше сопение и звон деревянной ручки бидончиков.

А потом я подняла голову. Сосны стояли вокруг высокие, одинаковые. Солнце, которое раньше щедро лилось на полянки, теперь пробивалось сквозь густую хвою лишь редкими, пыльными столбами. Было тихо. Непривычно тихо. Даже птицы не пели.

— Ой! — сказала я, и мой голос прозвучал почему-то слишком громко. — А где деревня?

Все разом выпрямились, вглядываясь в чащу. Никаких огородов, никакой колокольни на горизонте. Только стволы, стволы и бурелом под ногами. В животе похолодело. Все детские страшилки о лесе, которые рассказывали старшие, разом полезли в голову: и про лешего, и про болото, которое затягивает, и про то, как люди «ходят кругами» и не могут выйти.

Оксана, хоть и была храбрая, но шмыгнула носом, как будто собиралась заплакать.

— Я же говорила, что не надо далеко уходить! — прошептала она, и в ее голосе задрожали слезы.

— Так! Без паники! — резко шикнул Коля, но я видела, как он сжал свой бидончик так, что побелели костяшки пальцев. — Мы же от опушки недалеко. Надо просто… в обратную сторону.

Но какая сторона была обратной? Все тропинки, протоптанные нами в поисках ягод, слились в одну запутанную сеть. Мы начали идти, как нам казалось, «обратно», но знакомой полянки с большой корягой не встречалось. Вместо нее появлялись все новые и новые незнакомые деревья. Паника затуманила голову. Бидончики с драгоценной земляникой стали вдруг нелепой, ненужной тяжестью.

И тут раздался звук. Громкий, резкий и страшный. Что-то между храпом, фырканьем и визгом. Он донесся справа, из густых зарослей. Мы замерли, прижавшись друг к другу.

Из-за чащи показалось оно. Крупное, темно-бурого, почти черного цвета, с мощной грудью и злобно поблескивающими маленькими глазками. Кабан. Он был не один, чуть поодаль копошились несколько полосатых поросят. Зверь тяжело дышал, водя пятаком по земле, и его взгляд, тупой и сосредоточенный, скользнул в нашу сторону. Он нас учуял.

В этот момент время остановилось. Страх, который до того был холодным комком в животе, вдруг взорвался внутри безумной волной. Никто не скомандовал. Мы развернулись и бросились бежать. Не думая, не выбирая путь, просто отчаянно, с одной мыслью: «Прочь!»

Мы мчались, спотыкаясь о корни, хлеща ветками по лицу, не чувствуя боли. Бидончики дико гремели, но выпустить их руки не смели — это было теперь единственное, что связывало нас с миром людей, с домом, с мамой. За спиной я ждала страшного топота и хрюканья, но слышала только собственное сердце, стучавшее в висках, и хриплое дыхание Оксанки и Кольки.

Бежали мы, наверное, недолго, но в панике это показалось вечностью. И вдруг сквозь деревья брызнул солнечный свет — не столбами, а широкой полосой. Еще несколько отчаянных прыжков через овражек — и мы вылетели на знакомую тропинку, ведущую к картофельным полям. Наше село лежало пред нами, такое родное и безопасное, что на глаза тут же навернулись слезы облегчения.

Мы остановились, держась за бок и не в силах вымолвить ни слова. Только бидончики в наших руках все еще тихо звякали, полные помятой, но такой желанной теперь лесной земляники.

Мы вернулись на родную улицу, еще не остывшие от ужаса и бега, но уже захлебываясь гордостью. Испуг потихоньку отпускал, сменяясь чувством выполненного долга. Оксана с Колей пошли к себе, а я побежала домой.

Дома на кухне хлопотала мама, готовила ужин. Светка где-то пропадала на улице. Я, все еще задыхаясь, протянула маме свой бидончик.

— Мам! Смотри!

Мама обернулась. Её лицо озарилось удивлением, а потом теплой улыбкой.

— Ой, Олюшка! Да ты у меня какая молодец! — Она взяла бидон в руку, и её брови поползли вверх от неожиданности. — Тяжелый какой… Ты там на дно камушков для весу не наложила, часом?

Я аж вспыхнула от такой несправедливости.

— Ма-а-ам! Да что ты! Я же все сама собирала, каждую ягодку! — обиженно протянула я.

Мама, улыбаясь, потрепала меня по волосам, выбирая из них застрявшие хвоинки.

— Ладно, ладно, верю. Пойдем, будем смотреть на твое богатство.

Мы расположились за большим кухонным столом. Мама достала медный таз для варки варенья. Сердце заколотилось от важности момента.

— Ну, давай высыпай, помогу, — сказала мама, подставляя тазик.

Я торжественно перевернула бидончик. Сверху высыпались целые, пусть и помятые, красивые ягодки. А потом… Потом содержимое будто застряло. Мама слегка потрясла бидон, и в тазик с глухим, сочным «плюхом» вывалилась плотная, темно-красная масса. Это была не земляника, а настоящая, густая ягодная каша, где угадывались лишь отдельные семечки и кусочки кожицы. От неё тут же, волной, разнесся божественный, концентрированный земляничный дух, даже сильнее, чем от целых ягод.

Мы с мамой замерли, глядя на это. На её лице боролись удивление, жалость к ягодам и смех. Смех победил. Она рассмеялась — не зло, а светло и звонко.

— Вот оно что! Так ты их, бедных, не собрала, а… утрамбовала, как цемент!

Я, сгорая со стыда, рассказала, как дело было, но мама не ругалась. Она аккуратно разделила содержимое тазика: немного мне в миску, остальное на варенье.

— Эта — твоя заслуженная добыча, — сказала она, подвигая ко мне миску с душистым месивом.

Она налила в ягоды холодного молока из трехлитровой банки. Молоко тут же окрасилось в нежно-розовый цвет. Потом мама отрезала толстый ломоть белого хлеба, густо намазала его свежим маслом и положил рядом. Ложка с длинной ручкой уткнулась в миску.

— Ешь-ешь, это твоё королевское угощение!

Я зачерпнула. Это было невероятно. Сладкая, ароматная, чуть терпкая ягодная масса с холодным молоком и сливками… Никакое варенье, даже самое лучшее, не могло с этим сравниться. Это был вкус настоящего, добытого трудом и страхом лета, умноженный на мамину ласку. Я ела, обмакивая хлеб в розовое молоко, и чувствовала себя самой счастливой на свете.

А мама тем временем поставила на плиту медный таз с ягодной кашей и начала засыпать её сахарным песком. В воздухе постепенно смешивались два запаха: мой — свежий, дикий, и её — сладкий и томный, запах варенья, которое я никогда не любила, но которое мама варила для долгой зимы, для гостей, для папы. И в этот момент оба эти запаха казались мне одинаково правильными и нужными.

Я доедала последние кусочки хлеба, выскребая ложкой розовое, сладкое молоко со дна миски. Вкус был таким блаженным, что хотелось закрыть глаза и просто жевать, растягивая удовольствие. Но я открыла их и увидела маму.

Она стояла у плиты, помешивая половником варенье в тазу. Её фигура в синем ситцевом халате, перехваченном на талии тесемкой, казалась какой-то совсем маленькой и сгорбленной. Я вдруг, будто впервые, разглядела маму.

Её волосы, обычно пышные и кудрявые, легли тонкими прядями на виски и шею, слипшись от жары и пара. Плечи были опущены, и каждое движение половника давалось ей с тихой, едва уловимой тяжестью. Она на секунду отвлеклась, чтобы протереть платочком лоб, и в свете лампочки под абажуром я увидела глубокие тени под её глазами. Такие темные, будто их нарисовали синим карандашом.

И тут на меня, как холодная волна, нахлынуло понимание. Я просто никогда по-настоящему не смотрела. Мама же целый день на ногах! С самого рассвета: корову подоить, в стадо её отвести, потом на работу в детский сад бежать — там тоже шум, крики, чужие дети, которых надо накормить, уложить, утешить. Потом обратно, домой, где ждут свои дела: огород, который нужно полить, грядки прополоть, скотина, ужин приготовить, стирка… А ещё мы со Светкой.

Мысль пронзила меня, как иголка. Мы со Светкой с утра до вечера гоняли на улице, играли в «клады» и «секретики», мы вечно ныли, когда нас просили подмести пол или полить огурцы. Мы устраивали в комнате бардак, а мама, придя вечером, молча, вздохнув, просто раскладывала по местам наши разбросанные платья и книжки. Мы капризничали за столом, отодвигая тарелку с супом, который ей, наверное, после работы совсем не хотелось варить. Мы были ещё одной, самой тяжёлой, постоянной работой в её бесконечном списке.

А она никогда не ругалась, не жаловалась. Только вот эти тени под глазами, эта сгорбленность у плиты, этот тихий вздох, когда она находила очередную нашу забытую вещь не на месте.

Стыд подкатил к горлу горячим комком. Он был горше любой полыни, острее маминых упрёков, которых не было. Моя земляника, моя гордость — это же была лишь крошечная капля в море её ежедневного труда. И даже эту каплю я принесла не сама — меня проводили, дали бидончик, меня чуть не съел кабан, и я, в сущности, просто баловалась, пока она тут, в этой душной кухне, стояла у горячей плиты, чтобы зимой у нас было сладкое чаепитие.

Ложка с тихим лязгом упала в пустую миску. Я отодвинула тарелку и встала. Мама, услышав шорох, обернулась. Её глаза были влажными не то от пара, не то от усталости.

— Наелась, солнышко?

Я молча кивнула. Не могла вымолвить ни слова, боялась, что голос дрогнет. Вместо ответа я подошла к раковине. Там стояли две тарелки, сковорода и наши утренние чашки. Я набрала полный таз теплой воды и нашла тряпочку для мытья посуда.

— Что ты? — удивилась мама. — Оставь, я сама потом.

— Нет, — тихо, но твердо сказала я. — Я сама.

И начала мыть. Тщательно, как она меня учила: сначала чашки, потом тарелки. Это был не каприз, не «надо», а что-то другое. Попытка стереть со стола крошки своего эгоизма. Попытка хоть на чуть-чуть уменьшить эту огромную, усталую тень на её лице.

Я чувствовала на себе мамин взгляд. Стояла к ней спиной, склонившись над раковиной, и вдруг услышала её шаги. Она подошла сзади. Не говоря ни слова, мама положила свою теплую руку мне на голову. Не погладила, просто положила, как бы благословляя. В этом молчаливом прикосновении было всё: и удивление, и тихая радость, и бесконечная усталость, и капля облегчения. Мне снова захотелось плакать, но теперь — от какой-то новой, щемящей нежности.

Я продолжила мыть посуду, а её рука ещё секунду лежала на моих волосах. Потом она тихо отошла обратно к плите, к своему варенью, к своему вечернему посту. Но в кухне что-то изменилось. Тень на стене уже не казалась такой одинокой. А я впервые в жизни поняла, что значит «помогать». Не за похвалу, не из-под палки. А просто потому, что видишь эти усталые руки и больше не можешь оставаться в стороне.

Глава 6. Пришкольный лагерь

К началу июля деревенское безделье, такое желанное в первые дни каникул, начало слегка надоедать. Мы с Наташкой, Оксаной и Ритой наигрались во все свои игры, перечитали все сказки в библиотеке, перещелкали тонны семечек и даже начали скучать по… школе. Поэтому, когда мама сказала, что с первого июля открывается пришкольный лагерь, мы встретили новость не стоном, а ликующими воплями. Целых две недели под присмотром веселых вожатых! Игры, конкурсы, а главное — все вместе!

Первого июля мы явились к старому зданию школы в своих лучших платьицах. Вожатыми оказались наши же старшеклассники, Ленка и Витька, которые пытались выглядеть суровыми начальниками, но по их перемигиваниям было ясно — они рады этой передышке от домашних огородных работ не меньше нашего.

Дни закрутились, как весёлая карусель. Утром — зарядка под хриплый динамик «Рекорда», потом «Веселые старты» на вытоптанном школьном стадионе, где мы таскали друг друга на одеялах и бегали в мешках. После обеда — тихий час с чтением сказок, вкусные обеды от тёти Вали и самое сладкое купание всей оравой в Сельповском озере.

Вожатые вытащили из недр школы всё, во что играли ещё наши родители. Мы гоняли «Чижика», выбивая деревянную чурку заостренной палкой, и визжали от восторга. Играли в «Казаки-разбойники», пока не стемнеет, оставляя мелом стрелки на заборах и калитках. Но королевой всех игр, бесспорно, стали «Двенадцать палочек».

Для непосвященных: нужно было положить на кирпич на дощечку двенадцать маленьких палочек, наступить резко на доску, чтобы палочки взлетели, и, пока водящий собирает разлетевшиеся от удара палочки, все игроки прятались.. Суть — успеть выскочить из укрытия, крикнуть «Двенадцать палочек!» и ударить по дощечке раньше, чем водящий соберёт все палочки и поставит их обратно на кирпич. Адреналина — на год вперёд.

Именно в эту игру мы играли в тот день. Солнце пекло немилосердно, воздух звенел от стрекоз и нашего смеха. Я, Наташка и Рита были в одной команде. Водящим был Коля, который тоже за компанию с Оксаной стал ходить в пришкольный лагерь. Он, к нашему всеобщему удивлению, ходил в лагерь исправно и играл азартно, без всякого городского высокомерия. Джинсы сменились на обычные спортивные шорты, коленки были ободраны и замазаны зеленкой, как и у всех деревенских ребятишек.

— Ну, Коля, давай, покажи тюменскую прыть! — крикнул Витька, когда Коля замахнулся ногой на дощечку.

Коля ударил сильно и точно. Палочки с веселым треском разлетелись по сухой траве, а мы бросились врассыпную. Я, пригнувшись, юркнула за турник, поставленный на школьном стадионе. Сердце колотилось. Слышно было, как Коля быстро, шаркая сандалиями, собирает палочки. «Быстрее, быстрее, — думала я, выглядывая из-за поленьев. — Сейчас он побежит к кирпичу».

И тут я увидела, что Наташка, прятавшаяся за углом железной горки, уже приготовилась к броску. Наша стратегия была проста: один отвлекает, другие выбегают. Я сделала глубокий вдох и рванула со своего укрытия.

— Двена-а-а… — начала я кричать, устремляясь к заветному кирпичу.

Но Коля был ближе. Он уже нёсся туда же, с охапкой палочек в руках. Мы столкнулись у самого кирпича почти лоб в лоб. Я попыталась юркнуть мимо, чтобы всё-таки ударить по дощечке, но он, инстинктивно пытаясь помешать, схватил меня за руку выше локтя.

— Ага, попалась! — выдохнул он, удерживая меня.

Всё длилось секунды три, не больше. Но для меня время встало. Я не чувствовала ни жары, ни смеха товарищей, наблюдавших за нашей схваткой. Всё моё внимание сузилось до одной точки — до его пальцев, обхвативших мою руку. Его ладонь была сухой и тёплой, пальцы — длинными, и я заметила, что ногти у него аккуратно подстрижены, не как у наших пацанов. От его прикосновения по всей моей коже пробежали мурашки — не противные, а странные, будто током ударило слабым, тёплым разрядом. Я вспыхнула так, будто меня поджарили на том же кирпиче.

— Оля, давай! — завизжала Наташка, и это меня встряхнуло.

Я дёрнулась, вырвала руку и отпрыгнула назад, как ошпаренная. Коля, улыбаясь, уже ставил последнюю палочку на место.

— Всё, Оля водит! — торжественно объявил он.

А я стояла, тупо глядя на то место на руке, которое он только что держал. Оно будто горело.

— Олька, ты чего встала как истукан? Води! — толкнула меня в бок Рита.

Игра продолжилась, но я уже была не в состоянии. Я водила рассеянно, всё время чувствуя на себе его взгляд (или мне так казалось?) и этот странный, не проходящий жар на коже. Когда мы, уставшие и довольные, пошли после лагеря домой, подруги не умолкали.

— Видела, как он тебя поймал? Настоящий спортсмен! — восхищалась Оксана.

— Да ерунда, — пробурчала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Просто повезло.

— Ничего не ерунда! — Наташка подмигнула мне. — Он на тебя, между прочим, пялился, когда мы в «Цепи кованые» играли. Я заметила!

— Перестаньте выдумывать! — огрызнулась я, но внутри что-то вздрогнуло.

«Пялился». Глупое деревенское слово. Но от него по спине снова побежали те же мурашки.

Вечером, помогая маме накрывать на стол, я машинально терла то место на руке. Казалось, отпечаток его пальцев всё ещё там. Я злилась на себя. Этот зазнайка, этот «ботаник с чемоданом», который играл в «Ну, погоди» и говорил странные слова. Почему его прикосновение вызвало не злость, а эту дурацкую, сбивающую с толку теплоту? И почему теперь, когда мы с девчонками договаривались завтра снова идти в лагерь, я думала не об игре в «Чижика», а о том, будет ли водить Коля, и придётся ли нам снова бежать к одному кирпичу? Лето внезапно стало не просто сладким и долгим. Оно стало тревожным, как тихий перезвон колокольчика где-то в груди, который я никак не могла заставить умолкнуть.

***

В лагерь я теперь ходила, как на праздник. Каждое утро выбирала платье тщательнее обычного — не то, в котором удобно бегать, а то, в котором я была красивее. Каждая косичка заплеталась с особым пристрастием. Я шла туда не просто за играми. Я шла за одним единственным моментом: увидеть его.

Коля уже давно перестал быть для меня «ботаником с чемоданом». Это прозвище теперь казалось глупым и несправедливым. Он вовсе не был занудой. В играх он был азартен, но честен, не хитрил, как некоторые местные пацаны. Когда его команда проигрывала, он не дулся, а лишь коротко кивал: «Бывает». Он смеялся громко и открыто, закидывая голову, когда в «Веселых стартах» Витька запутывался в своих же длинных ногах. Он помогал подняться девчонкам, если те падали, и делал это просто, без глупых ужимок.

И я ловила себя на том, что наблюдаю за ним. Как он отбрасывает со лба темные, чуть вьющиеся волосы, когда разбегается для удара в «Чижике». Как он щурит свои глаза на солнце, как он разговаривает с вожатым Витькой о чем-то своем, мужском — то ли о мотоцикле, то ли о рыбалке, — и в его голосе не было и тени высокомерия.

Он был одним из нас. Но в то же время — нет. В нем оставалась какая-то… собранность. Городская аккуратность в движениях. И эта двойственность сводила меня с ума. Я, то пыталась привлечь его внимание, громко смеясь с подружками, то, поймав его случайный взгляд, тут же отводила глаза и вся деревенела, чувствуя, как по щекам разливается малиновый румянец.

Да, пришкольный лагерь стал для меня праздником! Но был в лагере один враг, один ненавистный час, который терпеть было невыносимо. «Тихий час». После обеда нас всех, от мала до велика, загоняли в прохладный спортзал. На полу были разложены пыльные гимнастические маты и принесенные из дома одеяла. Мы должны были час лежать тихо. Абсолютно тихо. Для меня, наэлектризованной присутствием Коли, это было пыткой.

Лежать и просто… думать о нем? Это казалось невозможным. Мысли путались, сердце начинало стучать как сумасшедшее, и я боялась, что этот стук услышат все на соседних матах.

К счастью, мы с подружками придумали противоядие от этой скуки и от своих же смущающих мыслей. Мы шепотом играли в «прозвища». Нужно было, глядя на спящего (или притворяющегося) человека, придумать ему самое меткое и смешное прозвище.

— Смотри, на Витьку, — шептала Наташка, лежа на животе и подпирая голову руками. — Он храпит, как трактор «Беларусь».

Мы давились беззвучным смехом. Рита, указывая глазами на Ленку-вожатую, которая и правда уснула, уронив голову на стол, прошептала:

— А она — «Спящая Красавица на посту». Красавица, правда, сильно потрепанная. Сейчас «Белорусь» храпнет и она проснется. И поцелуя не надо.

Потом очередь дошла до наших одноклассников. «Арбузик» прозвали мы Ваньку за круглую голову и полосатые шорты, «Пузырь-бульбулятор» получил прозвище Мишка который постоянно что-то бубнил себе под нос.

Сердце у меня ёкало, когда взгляд невольно скользил в его сторону. Коля лежал на мате в дальнем углу, положив под голову свернутую кофту. Он не спал, а смотрел в высокое окно, где плыли облака. Профиль у него был четкий, нос прямой. От него веяло таким спокойствием, что даже моя суета внутри понемногу утихала.

— А Коля… — начала было Оксана, самая романтичная.

Я инстинктивно впилась в неё взглядом, в котором была и мольба, и угроза. «Не смей!»

— …Коля, — продолжила Оксана, поймав мой сигнал, — он же «Тюменский экспресс». Приехал, всех обогнал в играх, а скоро и уедет.

Проглотив странный комок в горле от её слов, я кивнула. Прозвище было нейтральным, не обидным. И в нём звучала правда, о которой я старалась не думать. Коля в Суерке — временный. Приезжий. Как красивая бабочка, залетевшая в наш огород. Посмотрит, покружится и улетит обратно в свой городской мир асфальта и толстых книг.

В этот момент Коля повернул голову. Его взгляд скользнул по нашему шепчущемуся кружку и на секунду задержался на мне. Мне показалось, что в уголках его губ дрогнула улыбка. Я мгновенно уткнулась лицом в складки своего одеяла, чувствуя, как горит всё — и уши, и щеки, и то самое место на руке, которое он держал.

— Олька, ты чего? — прошептала Рита.

— Жарко, — выдавила я из-под одеяла.

Тихий час кончился оглушительным звонком будильника у Витьки-«Белоруса». Все повскакивали, потягиваясь, сонные и потные. А я встала с чувством, будто прожила целую жизнь. Жизнь, в которой было всё: и смех подруг над глупыми прозвищами, и щемящая мысль о его отъезде, и этот мимолетный взгляд, который, как мне хотелось верить, был предназначен именно мне.

Первая влюбленность — это не только про бабочки в животе, как говорят в книжках. Это про жар в щеках во время «тихого часа», про тайный язык взглядов и шепота с подругами, и про горьковато-сладкое понимание, что это счастье — хрупкое и не навсегда, как сама эта жаркая, скоротечная лагерная смена.

***

Идея конкурса «Маленькая мисс лагеря» повисла в воздухе еще накануне, как запах жареных пирожков из столовой — манящий и тревожный. Вожатые, Ленка и Витька, объявили об этом с пафосом, выстроив нас всех в линейку. Конкурс будет не простой, а с испытаниями! «Мисс Очарование» — нужно прочитать стихотворение или спеть песню. «Мисс Хозяйка» — быстро и аккуратно пришить оторванную пуговицу. И «Мисс Грация» — пронести на голове книгу, не уронив, пройдя по залу по прямой линии. Заявки принимались от всех желающих.

Среди девчонок нашей компании тут же вспыхнули дебаты. Рита, самая артистичная, метила в «Очарование». Наташка, чья бабушка уже учила её обращаться с иголкой, уверенно заявила, что возьмёт «Хозяйку». Оксана мечтала о «Грации», хотя была немного неуклюжей.

У меня внутри всё переворачивалось от желания и страха. Я отчаянно хотела участвовать. Не ради звания «мисс», а ради одного-единственного зрителя. Я представляла, как стою на импровизированной сцене, а он смотрит на меня — не на рассеянную девчонку из игры, а на кого-то собранного, талантливого.

Я решила: буду участвовать во всех трёх конкурсах. Стихотворение у меня было — «Муха-Цокотуха», я знала его наизусть с детского сада. Пришить пуговицу мама учила — получалось коряво, но держалось. А с книгой я тренировалась дома полвечера, ходя по комнате с учебником «Родной речи», пока Светка валялась от смеха, глядя на меня.

Утром дня Икс я надела своё лучшее платье — белое с мелким синим цветочком и кружевным воротничком, который мама когда-то пришила к простому платью, сделав его нарядным. Я крутилась перед зеркалом в прихожей, и мама, поправляя мне косу, улыбнулась: «Красавица моя». Эти слова придали мне уверенности.

В лагере царило предпраздничное возбуждение. Мальчишки, в основном, косились на всю эту суету с пренебрежением, но в глубине глаз горел интерес — всё-таки зрелище. Я ловила себя на том, что ищу в толпе Колю. Он стоял в стороне с Витькой, что-то обсуждая, и мое сердце пело от надежды: он останется смотреть.

Перед конкурсом был обед. Столовая гудела. На первое давали гороховый суп — густой, наваристый. Мы с девчонками, взволнованные, болтали без умолку. Я, стараясь не запачкать платье, ела аккуратно, почти церемонно. И вот, в момент, когда Наташка что-то эмоционально рассказывала, размахивая руками, она нечаянно толкнула мой локоть.

Ложка, полная горячего супа, дрогнула в моей руке, и жирная желтая капля, будто нарочно, шлепнулась прямо на белую грудь платья, чуть ниже кружевного воротничка. Она расплылась мгновенно, превратившись в безобразное, маслянистое пятно размером с пятикопеечную монету.

Мир сузился до этого пятна. Гул столовой отдалился, стал каким-то подводным.

— Ой, Оль… я нечаянно! — виновато прошептала Наташка.

— За нечаянно — бьют отчаянно! — на автомате пробурчала Оксанка, пытаясь салфеткой оттереть мне пятно.

Но я уже ничего не слышала. Весь мой трепет, вся моя собранность, весь нарядный фасад рухнули в одно мгновение.

Я сидела, уставившись на это пятно, чувствуя себя самой глупой свинюшкой на свете. И тут мой взгляд, сам того не желая, встретился с взглядом противной одноклассницы Машки Семёновой. Она сидела за соседним столом, и на её лице играла такая откровенная, торжествующая усмешка, что у меня перехватило дыхание. Она что-то шепнула своей свите, и та закивала. Я резко отвернулась, но было поздно — семя стыда и злости уже дало корень.

Слезы подступили к глазам, и я изо всех сил сжала веки, чтобы они не потекли. «Всё пропало», — стучало в висках.

Конкурс начался через полчаса. Пятно я замаскировать не смогла, только ещё больше размазала. Оно проступало на ткани, как клеймо. Я вышла на «сцену» с опущенной головой, чувствуя, что все смотрят не на меня, а на это уродливое желтое пятно. И снова, как назло, прямо перед собой я увидела Машку. Она посмотрела на пятно, потом подняла глаза на моё лицо, и громко рассмеялась.

«Мисс Очарование». Рита спела «Прекрасное далёко» чисто и звонко, ей хлопали. Когда настала моя очередь, язык будто прилип к нёбу. «Муха, Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо…» — начала я дребезжащим голосом и на второй же строчке запнулась, сбилась.

В зале послышался сдержанный смешок. А сквозь этот смешок, из первого ряда, где сидели отличницы во главе с Машкой Семёновой, пробился чёткий, нарочито громкий шёпот:

— Ну конечно, запнулась. На уроках чтения тоже вечно слова забывает. А всем хвастается, что бабушка у неё — учительница. Так ей и надо, курице помада!

Рядом с ней её подружки, Ленка и Ирка, фыркнули, прикрыв рты ладошками. Эти слова, будто раскалённые иголки, вонзились в меня. «Курице помада» — это же наша, дворовая дразнилка для тех, кто важничает.

Я пробормотала стих до конца и сбежала…

«Мисс Хозяйка». Нужно было пришить пуговицу на лоскут. Мои пальцы дрожали, иголка не слушалась, я укололась, на белом лоскуте выступила капелька крови, которую я в панике размазала. Пуговица пришилась криво и на живую нитку. Наташка пришила свою аккуратно и быстро. Я была последней.

«Мисс Грация». Книга «Война и мир» в потрёпанном переплёте казалась мне пудовой гирей. Я поставила её на голову, сделала шаг — и она тут же съехала набок и грохнулась на пол. Кто-то из мальчишек в первых рядах, кажется, Петька Шустров, громко загоготал: «Ну и грация, как корова на льду!»

И тут, поверх этого хохота, прозвучал звонкий, чёткий голос Машки, уже не шепотом, а на весь спортзал:

— Ну да, воображала — первый сорт, собралася на курорт. Только забыла, что она — грязнуля. На конкурс даже чистое платье надеть не смогла.

Её слова повисли в воздухе, на секунду затмив даже смех Петьки. Это было не просто злорадство, это был приговор, публичное клеймо. «Грязнуля». От этого слова внутри всё оборвалось.

Это стало последней каплей. Всеобщий хохот, который уже давно булькал в зале, вырвался наружу. Я стояла, прижав руки к груди, пытаясь прикрыть пятно, чувствовала, как горит всё лицо, и готовая провалиться сквозь землю. Слезы, которые я сдерживала, предательски потекли по щекам, оставляя на пылающей коже солёные дорожки.

Я не видела ничего сквозь эту мутную пелену унижения. Повернулась, чтобы бежать, спрятаться, исчезнуть.

И тут сквозь общий гул пробился спокойный, негромкий голос:

— Петька, сам-то ты на одной ноге простоишь, не качнувшись? Или только языком чесать горазд?

В зале на секунду стало тише. Я подняла опухшие от слёз глаза. Коля стоял в толпе зрителей. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к краснеющему теперь Петьке. В его голосе не было ни заискивания, ни показного рыцарства. Была простая, плохо скрываемая досада на общую глупость.

— Конкурс на смех, что ли? — добавил он и пожал плечами, как будто констатировал неоспоримый факт.

Его слова для меня прозвучали как глоток ледяной, чистой воды в кромешной жаре. Это не было спасением — провал остался провалом. Пятно на платье никуда не делось, но в этой всеобщей травле его голос стал островком защиты. Коля не заступился за меня, просто указал на несправедливость. И в этот момент это значило всё.

Я выбежала из зала, не оглядываясь. Позже, когда все разошлись, а я отсиживалась за дальним углом школы, ко мне подошла Наташка.

— Коля Петьку потом отчитал, — сообщила она, глядя на меня исподлобья. — Сказал, что стыдно девочек обижать. Он… он крутой.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В груди бушевал ураган из стыда, обиды и какой-то новой, странной признательности. Он увидел, что мне больно. И этого оказалось достаточно, чтобы самый провальный день в моей жизни окрасился одним-единственным, тихим, но очень важным лучом.

Глава 7. Наше лето

Лето медленно поворачивало на август. Жара стояла такая, что малина в нашем саду, обычно кисловатая, наливалась тёмно-рубиновым, приторно-сладким соком. Мы со Светкой, вооружившись литровой кружкой, пробирались в самую чащу малинника — туда, где ягоды были крупнее, а тень гуще.

Тишину нарушало только наше шуршание да редкое жужжание осы. Мы собирали молча, с серьёзным видом тружениц, потому что мама пообещала: после малинника можем хоть на весь день идти бегать. И тут…

— Оль, — тихо, сдавленно позвала Светка. — Ты слышишь?

Я замерла. Из-под дальнего куста у забора доносилось странный звук. Не птица, не кот… Что-то вроде фырканья и сопения одновременно. Мы переглянулись настороженно.

— Медведь? — шёпотом выдала Светка.

— Да ну, дура! — я толкнула её локтем, но самой было страшновато. — Какой в нашем саду медведь? Может, котёнок заблудился?

Осторожно, на цыпочках, мы раздвинули колючие ветви. И увидели Его.

Под кустом, на примятой прошлогодней траве, сидел ёж. Не сказочный, с яблоком на спине, а самый что ни на есть настоящий. Небольшой, с серо-бурыми иголками, он свернулся в тугой шар. Из этого шара доносилось то фырканье — негромкое, возмущённое, будто он ворчал на нас, на солнце и на весь несовершенный мир.

— Ой-ой-ой! — выдохнула Светка, заворожено протягивая палец.

— Не трогай! Уколешься! — я схватила её за руку.

— А он живой?

— Фыркает же! Значит, живой. Напугали мы его, бедного.

Мы уселись на корточки в двух шагах, с любопытством разглядывая гостя. Ёж был одновременно смешным и грозным в своей колючей броне. Наше присутствие его явно напрягало, но бежать он не собирался. Видимо, и правда, испугался.

— Знаешь что? — решительно заявила я. — Его надо покормить. А то пришёл в гости, а мы его не угощаем. Непорядок.

Идея пришлась Светке по душе. Мы бросили стремглав в дом. На кухне я, стараясь быть незамеченной, схватила глубокое блюдце из сервиза «для гостей», а Светка, привстав на цыпочки, дотянулась до банки с молоком в холодильнике.

— Нальём немного, а то мама ругаться будет, — прошептала я, и мы, словно два конспиратора, с драгоценной ношей вернулись в малинник.

Ёжик сидел на месте. Мы осторожно, чтобы не спугнуть, поставили блюдце на землю и плеснули в него молока. Белая лужица заблестела на солнце. Сначала никакой реакции. Колючий шар не шевелился.

— Не хочет, — разочарованно протянула Светка.

— Подождём. Он унюхает.

Мы затаили дыхание. Прошла минута, другая. И вдруг — чудо! Между иголок показался влажный, чёрный носик. Он задёргался, втягивая воздух. Потом показалась острая мордочка с блестящими бусинками глаз. Ёжик не спеша, с достоинством, развернулся. Он был меньше, чем казалось в клубке. Осмотрелся, фыркнул ещё раз в нашу сторону, и неловкой, переваливающейся походкой подошёл к блюдцу. Опустил мордочку и… принялся лакать. Громко, с аппетитом, причмокивая.

— Ест! — Светка захлопала в ладоши. — Ой, смотри, как ему нравится!

— Тише, спугнёшь! — зашикала я, но сама не могла сдержать улыбки.

Это было волшебство. Дикий лесной зверёк, такой пугливый, ел из нашего блюдца! Мы сидели, поджав под себя ноги, и наблюдали, как исчезала молочная лужица. Чувство, что мы совершили нечто невероятно доброе и важное, переполняло нас.

Когда блюдце было вылизано до блеска, ёж, не обращая на нас больше внимания, деловито шмыгнул обратно под куст. Мы же, окрылённые успехом, помчались домой с триумфальным докладом.

— Папа! Мама! У нас в саду ёжик! И мы его молочком напоили! — выпалили мы с порога, перебивая друг друга.

Мама улыбнулась:

— Ну и ладно. Только блюдце моё потом вымойте хорошенько.

А папа, который искал в шкафу плоскогубцы, поднял голову, и на его лице появилась озабоченная складка между бровей.

— Молоком, говорите? — переспросил он, откладывая инструменты. — А вы знаете, что ёжикам молоко вредно?

Мы остолбенели.

— Как… вредно? — недоверчиво спросила я. — Он же всё вылакал!

— Вылакал-то вылакал, но от молока у них, у диких-то, животы болят. Они его не переваривают как следует. В книжках вам рисуют, будто они яблоки таскают да грибы — так это сказки для маленьких. На самом деле ёж — хищник. Жуков ест, червяков, мышей если поймает… Падаль, бывает. Санитар леса.

Мы со Светкой слушали, разинув рты. Наш милый, пыхтящий дружок — хищник? Поедатель червяков и падали? Картинка из детской книжки с яблочком на колючей спинке треснула и рассыпалась, уступая место чему-то более дикому, странному и оттого ещё более интересному.

— Так чем же его кормить? — спросила я, чувствуя, как наша благая инициатива обернулась чуть ли не преступлением.

Папа подумал, почесал затылок.

— Рыбкой мелкой можно. У меня тут для кота карасики есть. Возьмите одного, попробуйте.

Мы, уже не так бодро, но с новым интересом, взяли у папы небольшого карасика и вернулись в сад. Положили рыбу на то же место. Ждали дольше. Ёж, почуяв новый, более подходящий запах, вылез быстрее. Он обнюхал добычу, потом, прижимая её лапками к земле, принялся есть. И это было совсем не похоже на лакание молока. Это был деловой, сосредоточенный обед хищника. Он съел полрыбки, а вторую половину, ухватив крепче острыми зубками, потащил куда-то вглубь своих владений под забором.

— Видишь? — прошептала я. — Уносит про запас. Или детям.

— У него есть дети? — глаза Светки округлились.

— Может быть.

С этого дня у нас появилось тайное, удивительное занятие. Мы подкармливали ежа. Не каждый день, чтобы не приручать совсем, но регулярно. Папа снабжал нас мелкой рыбёшкой, и мы сами копали в огороде дождевых червей. И однажды вечером, подкравшись к малиннику, мы увидели не одного, а сразу трёх колючих гостей! Один, наш «старший», деловито трапезничал, а двое других, поменьше, робко ждали своей очереди поодаль.

— Семья! — ахнула Светка. — Оль, они всей семьёй к нам пришли!

Я кивала, и сердце моё распирало от гордости и нежности. Мы не просто нашли ёжика, а нашли целый мир, скрытый в нашем же саду. Мы стали его частью, его добрыми духами-кормильцами.

Этим нашим «научным открытием» и ответственностью мы похвастались всем подругам. Водили Наташку, Риту, Оксанку и просто соседских ребятишек в малинник, как в музей, заставляя шептать и двигаться как индейцы, чтобы не спугнуть «экспонаты». За нашу тайну подруги даже делились с нами конфетами или красивыми фантиками. Но главной наградой было разрешение… покататься на велосипеде.

Своего велика у нас не было. Зато у соседского Алёшки был не просто велосипед, а монумент — тяжёлый, неуклюжий «Урал» мужского типа. Забраться на него мне, худенькой и невысокой, было все равно, что взобраться на лошадь. Но мы с девчонками нашли способ.

— Держи руль крепче! — командовала я, продевая правую ногу в треугольник рамы под седлом. Педаль оказывалась где-то сбоку, и крутить её приходилось вполоборота, согнутой в колене ногой. Со стороны это, наверное, выглядело как конвульсии гигантского насекомого. Вторая подруга висла на багажнике, а третья бежала рядом, готовая подхватить и толкнуть.

Поездка на «Урале» по песчаной дороге была подвигом. Песок в Суерке был везде. После дождя он мгновенно впитывал воду, и можно было бегать босиком, не боясь луж. Но в сухую погоду от любого ветерка или проходящей машины поднимались тучи пыли, которая покрывала всё: листья на деревьях, бельё на верёвке, наши лица и руки. Песок скрипел на зубах, забивался в сандалии, натирая ноги до мозолей. Поэтому мы, как и все деревенские ребята, скидывали обувь при первой же возможности. Босиком по тёплому, шевелящемуся под ступнями песку — это было особое, первобытное удовольствие. Пятки становились жёсткими, как подмётки, и мы уже не боялись ни сухой травы, ни мелких камушков.

Но кататься по нашим песчаным дорогам на велосипеде было невозможно. Колёса увязали в рыхлом песке, руль вырывался из рук, нога соскакивала с педали. Мы врезались в кусты у края дороги, падали, хохотали до слёз, отряхивали песок из волос и снова лезли на эту железную махину. Это был не спорт, а чистое, абсурдное веселье, доступное только детям, для которых сам процесс борьбы с неподъёмным «Уралом» и был главной радостью.