Бесплатный фрагмент - Дети Вольного Бога. Срывающий оковы. Книга третья

Тебе. И всем, кому было больно. Вы не одни. И мне. Посвящается нам.

Пролог

Я обращаюсь к тебе, Солнце.

Скажи, почему ты не светишь?

Раньше прятало тени. Не пропускало к ногам темноту. Подсвечивало синюю бездну, бликами выкладывало белую пену на краях зрачков.

А сейчас исчезло. Ушло, оставив в сапфировой радужке темные пятна.

Я не слышу шепота мыслей. Он научился их скрывать. Пускал пряный дым в кудрявую голову, кожу превращал в хитиновый покров и смотрел.

Смотрел прямо в глаза, обжигая синими льдинками. Ничего не боялся — страх ушел. Все — ушло. Вместе с солнцем.

— Пожалуйста, будь настоящим. Пожалуйста, прекрати закрываться.

Я же готов умолять. Просить, чтобы вновь вдохнуть золотую пыль. Впитать ее в кровь, пустить по венам в самое сердце.

И пусть стучит твоими чувствами.

Пусть стучит.

Тук-тук-тук.

— Извини, — шепчет. Губы растягиваются в улыбке. Ямочка на щеке глотает прозрачную тень. — Я забываюсь.

Это жестоко, честное слово, жестоко.

— Разве ты не рад вернуться? — Хочется закричать. Сорвать голос, но выбить из него ответ. Разбить костяшки об этот вздернутый нос, чтобы коричневые пятна веснушек лопнули алыми брызгами. — Зачем ты отталкиваешь?

Щиколотки морозит буйная прозрачная вода. Мы сидим на берегу ручья. Сидим и смотрим, как бурлит наша не прожитая жизнь.

— Рад. Я же вас с Дэви люблю. Просто… Я забыл, как не отталкивать.

— Значит, вспомни. Это приказ.

Он прищуривается. Взгляд — острее Поющей стали.

— Когда-нибудь, Элибер… я перестану выполнять твои приказы. Когда-нибудь я просто не смогу их выполнить.

Когда-нибудь.

Но не сейчас.

Сизый дым превращается в золотую пыль.

Уходит.

И Солнце наконец отвечает…

Улыбается солеными брызгами на дне сапфировых глаз.

«Я здесь. Я никуда не уходило».

Глава первая

Ривер

В корабле раскрываются трещины. Звезды веселятся, подмигивают и заманивают в бесконечное черное пространство. Жаль, что я их не вижу. Только слышу радостный смех, что раздается над деревянными досками, там, где шумит волнами море, а мир золотится пылью и древней магией.

Все пропало, верно? Я пропал. Наверное, теперь меня можно только ненавидеть.

Судьба ведет заковыристыми тропами. Подумай, куда пришел. Подумай, до чего может довести тебя собственное самомнение, жалкий ты дерьма кусок. Подумай, в какое отчаяние впадешь, если будешь слушать только себя и игнорировать шепот мира. Ублюдок.

Обрывки фраз. Мир плывет. Кто я? Есть ли я вообще? Или же… Какой я идиот. Как же я себя ненавижу.

«Рив, они рядом. Приди в себя, я ничего не могу различить, пока все перед глазами плывет», — решительный голос. Голос-зацепка. Что-то о старой жизни, что-то о нежности и памяти. Что-то родное до ужаса. Было ли что-то роднее там, под звездами? Что-то, что выдергивало из ночных кошмаров раньше.

Музыка. Танцы. Разноцветные радужки глаз. Имболк. Колесо года. Чужие дикие обычаи на моей родине, но такие… Знакомые? Словно под кожей вибрируют.

Утопаю в золотой пыли. Сосредотачиваюсь. Где мое тело? Что сейчас с ним?

Под пальцами — деревянный настил. Руки где-то за спиной — их я почти не чувствую. Затекли, перевязанные веревкой. Сижу, скрюченный, в темноте, в кожу вонзаются занозы, а я ничего не вижу. Страшно одному во мраке. Сожрет тьма. Проглотит и даже костей не оставит, если уже, конечно, этого не сделала.

Тихая поступь шагов. Шаркает по полу подошвами ботинок. Тусклый свет свечи. Пространство окутывает призрачной оранжевой дымкой. Рыжие волосы. Ледяные изумрудные глаза. Мрачная рожа.

— Добрый вечер, Ривер. Наконец-то мы остались с тобой наедине, без цирка и показухи. — Пододвигает стул. Садится, закинув ногу на ногу. Рассматривает холодным хищным взглядом. Кажется, вся его дурость испарилась. Кажется, ее никогда и не было.

«Спроси, зачем. Спроси, понимает ли он, что будет война?» — поднимает золотой шторм. Да подожди, подожди. Что ты такой настырный? Не действуй на нервы, от них и без того мало что осталось.

— Ты… — Собираюсь задать вопросы Последнего Белого Волка, но Аэрон осекает. Поднимает ладонь и переводит взгляд на тени, ползущие от свечи по стенам. Прищуривается. Манит пальцем.

— Мой Властелин! Явитесь и осуществите задуманное. Зачем тянуть?

— Не раздавай советов! — Голос, в котором трубит рой предсмертных криков. Он словно пронизан горечью, болью и ненавистью ко всему живому. Он словно состоит из обрывков звуков, когда воины теряют руки и ноги, когда матери прижимают к груди мертворожденное дитя, когда маленький ребенок видит, как падает на землю мертвый родитель. Все эти крики — отзвук страданий, слитых в единый хор.

Пальцы мои дрожат. Не знаю, как можно разговаривать с этим существом и не свихнуться.

Тьма вибрирует. Клубится черным дымом, шевелит воздух. Через мгновение из нее формируется высокая фигура с широкими плечами. Шаг. Еще один. И вот передо мной тот самый Бог, спрятанный во мгле гостевой спальни в Черном замке.

Изящный и тонкий. Ходячая смерть. Как же в таком случае выглядит Деа, строитель Моста, если эта тварь собрала в своем образе весь человеческий мрак?

— Здравствуй, Срывающий оковы, — произносит Божество и белое, острое лицо искажается в жуткой ухмылке.

Волосы на затылке шевелятся. Ладони потеют. Ох, Эир, да я весь трясусь, как замерзшая шавка. Видать, прав был папаша. Хорошее определение. Только добавить надо, что собака я крайне глупая. Безмозглая даже.

«Ривер, пусти меня».

Нет. Если Богу вздумается меня убить — пусть делает это со мной.

«Мы вместе умрем». — Требовательно. Да что с тобой сделалось, Эличка? Имею ли я право и дальше тебя так называть? И почему ты так хочешь занять мое место? Всего мгновение, и я, может, умру, утащив тебя за собой. Разве ты не понимаешь? Все, Элибер. Конец. Пути закрыты.

«А что ты сделаешь?! Что ты, мать твою, сделаешь?! Я связан, связан, Элибер, и никак этого не избежать!» — пытаюсь докричаться до короля, чтобы осознал, чтобы понял тщетность своих попыток.

— Не старайся, мальчик. Не старайся, — Темный Владыка цокает языком и протягивает раскрытую ладонь Верховному жрецу (взгляд мой бегает от страха, но успевает примечать детали. Ладонь Бога лишена линий. Пустая. Нет росчерка жизни, нет троп судьбы, совсем ничего… А у Кали? У Кали есть? Почему, почему я никогда не присматривался к рукам нашего мерзкого божка?).

Аэрон не отводит от меня взгляд. И на дне его глаз плещется небывалая кровожадность. Желание и нетерпение. Первобытная жестокость. Будто смерть моя осуществит самую вожделенную мечту, будто ждал он ее миллионы лет, бредил во снах и представлял, как пускает мне кровь. Да уж, а я-то думал, что нельзя так сильно мечтать о чьей-то гибели. Пусть я и многим жизнь подпортил, но так на меня еще никто не смотрел. Люди из Совета ему и в подметки не годятся…

Жрец расстегивает темную рясу. Отводит полы и обнажает бок, на котором висят два клинка. Длинный черный ритуальный нож (у Дэви похожий, только рукоять другого цвета и сталь тоньше — аккуратнее и изящнее) и моя Поющая сталь. Во тьме я замечаю, как она разгорается алым сиянием. Драконье пламя.

Интересно, я умру, а дальше что? Освобожусь, наконец-то?

Теперь во все эти клетки после смерти я не верю. Ни в одно слово Аэрона не верю. Слишком они глупые, эти ребята с Востока. Все глупые, Север или Восток — неважно. Уязвленные страхом. Это же… совсем иначе, верно? Все, что я понял перед тем, как оказался здесь. Все, что было до, — видения и заблуждения. Сейчас я вижу истину, и она — в золоте. А значит — и смерти я не боюсь. Только за Элибера и Дэви страшно. Как представлю, что ощутят они, когда почувствуют последние удары моего сердца — желание умирать отпадает.

Чувствую, как растягиваются нити, как вибрируют и скручиваются вокруг запястий ледяными оковами. Разминаю пальцы. Пытаюсь ухватиться за веревки, но не выходит. Это мне запястья сломать надо.

«Сломай. Вырвись», — говорит абсолютно серьезно. Элиберу кажется, что если я буду сражаться до последнего, то мне обязательно удастся выжить в открытом море. Глупости же. Даже если получится… Даже если я смогу справиться… По мне так умереть от ножа терпимее, чем захлебнуться в соленой воде.

«Лучше бы ты сражался. Лучше бы ты попробовал», — спорит, расслышав мои мысли. Не вылезает из головы, пихается острыми локтями, хочет выгнать из тела и занять место. Хочет сам броситься в бой.

Легко сказать, Эличка.

«Мне страшно, Ривер. Мне очень страшно».

«И мне», — отвечаю. Да, пожалуй, я еще никогда так не боялся, как сейчас. Зарежут как свинью, сдохну бесполезным куском мяса.

Сам виноват.

Аэрон вытягивает из ножен ритуальный клинок и вкладывает в раскрытую ладонь Бога.

Темный Владыка усмехается. Делает еще один шаг ко мне. Я вижу, как распахиваются глаза Аэрона, как он облизывает губы от нетерпения и пялится на меня орлом, словно я и не человек больше, а добыча — маленькая загнанная в угол мышь. Или лиса. А Аэрон, разумеется, охотник, что дымом вытравливает меня из норы.

— Давай уже покончим с этим, верно? — спрашивает у меня Бог и замахивается. Вихри соленого воздуха бьют в лицо, когда нож темной мрази рывком опускается к моей шее. Я закрываю глаза. Не хочу видеть. Не хочу слышать.

«Ривер, пожалуйста!» — вскрикивает Дэви. Рвется кожа. Пахнет железом. Шею обжигает раскаленной кочергой, тянется вдоль тонкая чавкающая кровью линия.

Лучше я буду думать о моей чародейке. Лучше буду вспоминать шелковые темные волосы. Лучше буду представлять, как пускаю в них пальцы и накручиваю на кулак.

Последний год моей жизни выдался замечательным. Так я еще никогда не жил, так я еще никогда не чувствовал.

Элибер вздымает золотые облака. Пытается прорваться в мое тело, но я держусь. Не позволяю ему. Не даю в обиду.

Удержу себя. Умру сам. Хоть на что-то сгожусь.

Резь. Кровавые всполохи. Горячая вода рвется из сонной артерии. Я бы схватился за рану пальцами, если бы мог, я бы закричал, но теперь, кажется, понимаю Нессу — потому что крика нет. Не могу издать ни единого звука, кроме хлюпающего чавканья. Кричат Дэви и Элибер. Их вопль я слышу, и мне жаль. Очень.

Одно движение — и кожа рвется пергаментом, одно движение — и воздух выходит из груди. Что такое воздух? Иллюзия. Его же никогда не существовало — было лишь золото. Сверкающая пыль. Звон монет.

Вот, значит, как оно — умирать? Сколько жизней я отнял? Пришло время откупа.

Я распахиваю глаза и вижу клинок, по которому стекают бордовые капли. Это не вино. Это кровь. Вот и все? Все кончено?

Они хватаются руками за шеи. Кричат, сгибаясь пополам. Ощущают мою агонию. «Простите, — думаю я, — это моя вина».

Яд смерти выжигает на шее ошейник. Интересно, меня предадут огню, как полагается, или сделают из моего тела ходячего мертвеца? Интересно, что там с волчьим клеймом? Разрезано пополам?

И тут я слышу шипение моря. Волны разбиваются о скалы, пенятся белой слюной, брызжут солью. А затем раздается визг. Нечеловеческий визг. Взгляд мой туманится, бежит по сторонам, словно я пытаюсь запомнить этот мир, перед тем как шагнуть в Неведомый край смерти.

Почему «словно»? Я же умираю. Прямо сейчас рассыпаюсь в прах, руша мироздание своих близких.

А ведь это ужасно. Только сейчас я по-настоящему осознаю, как больно Дэви и Элиберу. Только сейчас до идиота доходит, что у него две ноги и две руки, а не четыре или пять. Только сейчас понимаю, что оставляю после себя рухнувшие башни чужих замков, что возводились по камушку, и на них золотыми красками выписывалось мое имя — Ривер.

И вдруг я вижу. Вижу ослепительный пламенный свет, рвущийся из глотки Владыки Тьмы. Бог хватается за шею, рычит и скалится, подобно одичавшему зверю, а по бледной коже разливается сиянием тонкая распоротая рана. Огненным, солнечным, ярким. Рвется из тела. О, Эир, до чего же оно красиво и ослепительно!

— Ты спутал. Ты ошибся, поганый рыжий ублюдок, — рычит Бог и с яростью толкает Аэрона на пол. Жрец падает на бок, пытается отползти от Владыки Тьмы, который так и искрит светом. Аэрон мотает головой и закрывает лицо руками в надежде спрятаться от гнева своего повелителя.

— Не мог! Я не мог! В пророчестве говорится…

— Будь проклято твое пророчество! — грохочет Владыка тьмы, подхватывает стул и швыряет в Аэрона.

Хлопок. Глухой удар по макушке.

«Что происходит? Ривер? Ривер! Ты еще здесь?» — нежный, обеспокоенный и растерянный голос. В нем все есть. Шорох зеленой травы, журчание ручья и звон весенней капели. Такой родной, далекий, потерянный тембр.

Моя чародейка. Моя волшебница.

Прости, что больно. Прости, что нет мозга.

Не понимаю. Ничего не понимаю, лежу и хлопаю глазами.

«Ривер… Ривер, твоя рана…» — вымученно бормочет Элибер, и я спохватываюсь.

Разрез на моей шее затягивается. Я чувствую, как сходится кожа, как соединяются ткани и мышцы, как срастается проклятая сонная артерия.

Темный Бог оглядывается и щетинится. Горло его все еще искрит тонкой золотой линией света. Во взгляде темных глаз кипит ненависть, которую он вот-вот выпустит из божественного исполинского лука, притянув тетиву к острым скулам.

— Убери мразь из тени, — приказывает он забившемуся в угол Аэрону. Оглядывается через плечо на трясущегося Жреца. — Сейчас же!

— Что… что у него на шее? Это что — тьма? — испуганно лепечет Жрец, поднимаясь на дрожащих ногах.

— Это твоя ошибка! Ублюдок!

— Она… затягивает ему раны? Это ты делаешь? Тенью? — Аэрон хмурится и медленно направляется ко мне. Вот же говно… Хотел бы я на это посмотреть, но вижу лишь, что кровь больше не льется. Ранка получается? Всего лишь порез? Слабая царапина? Даже клеймо сохранилось? Я что, все еще под знаменем Белого Волка?

Взрываюсь диким хохотом.

Неистовое веселье забирается под кожу, травит ядом остатки крови. Голова моя кружится, взгляд все еще бегает по сторонам, пот стекает с висков горячими солеными каплями, волосы слиплись от крови, но я ничего не могу с собой поделать. Ржу, как скотина, и живот мой сводит от судорог.

— Видишь, да? Видишь, какой я бесполезный? Даже убить меня не получилось, — давлю сквозь смех и вновь ощущаю, как обжигает воздух легкие. Как же прекрасно дышать! Как радостно быть живым и видеть этот мир, эти глупые рожи, эту золотую пыль и поганый тусклый свет свечи!

Удивительно, а ведь совсем недавно я думал, что ничего не значу в нашем золотом треугольнике. Сегодня моя незначительность меня же и спасла. Ха! Не на того наткнулись, ублюдки! Я тот еще бесполезный охлупень!

— Вышвырни. Мразь. Из тени. Сейчас же, — цедит сквозь зубы Бог, и я замечаю, как тает сияние на его бледной шее.

— Куда? Куда мне его девать, скажи на милость? — Жрец впадает в отчаяние. Испуганно косится на своего владыку, пятится в мою сторону, не отрывая взгляда от Темного Бога, спотыкается на дрожащих ногах и еле удерживает равновесие.

Корабль взлетает на волнах. Раскачивается и кренится.

— На палубу выкинь! Пусть чайки ему глаза выклюют! — орет Властелин Тьмы, или как его там… Господин Советник?

— Так ночь придет, — глупо шепчет Жрец. Губы его трясутся, мускулы на лице дергаются. — Ночью ты его снова…

— Это не я! Это поганая магия Бальда и Деа! Ты взял не того, — рычит Бог. Он не шевелится, не сходит с места, но тень, брошенная на стену, вздымается и мчится к Жрецу. Толкает. Аэрон едва удерживается на ногах, хватается за разбитый нос, а Бог продолжает говорить, и голос его звучит угрожающе: — Ты ошибся и теперь будешь платить. И ошибка твоя дорогого стоит.

«Так, значит, мы живы», — Элибер хмурится. Хмурится и сжимает мое плечо золотыми вихрями. В прикосновении этом — тепло и тревога.

— В пророчестве… Сказано… Срывающий оковы, — бормочет Жрец, направляясь ко мне. — Я взял тебе Срывающего оковы. С Поющей сталью. Как смеешь ты оскорблять меня, когда я выполнил часть уговора?

— Это не Срывающий оковы. Срывающий оковы сдох бы. Этот выродок его часть! Значит, пророчество это выдумано для таких тупоголовых, как ты. — Бог сжимает кулаки. Вглядывается в своего подчиненного с отвращением и ненавистью. Плохо справился, Аэронушка… Со всеми бывает, я тоже косячу.

— И как ты, получается. Ты ведь сам мне на него указал, — Аэрон бросает на своего властелина гневный взгляд, а я взрываюсь очередным приступом хохота. Жизнь моя разливается по венам, ко мне возвращается возможность смеяться. Спутали, значит? Вот так просто? Значит, Кали обвел их вокруг пальца. Значит, я здесь не просто так, а защищаю Элибера. Ну вот, я снова в своей тарелке.

О, да… Темный Бог прав. Они еще поплатятся и пожалеют о том, что взяли не того. Они еще пожалеют, что пленили именно меня.

— Обидно, — выдыхаю сквозь смех. — А как это меня так зашило? Я думал, что кончусь тут.

— Он выводит меня из себя. Вышвырни его отсюда, — шипит Темный Владыка и швыряет в меня стул, которым недавно треснул Жреца по голове.

Ох, язык, мой язык. Просил же — отрежьте.

«Ривер… Рив, заткнись… Это опасно», — шипит Элибер, но меня уже не остановить.

Деревянная ножка рассекает висок и распарывает плечо. Кипятком разливается по телу боль. И тут же висок и плечо Бога Тьмы вспыхивают огненным светом. Смех вырывается из груди похрюкиваниями. Вот это ошибочка… Вот это они промахнулись…

— Мразь! Проклятая мразь! — верещит Темный Владыка и, пошатываясь, отступает в темноту. Зажимает раны, искрящиеся самим солнцем. Дэви и Элибер говорили, что я вспыхиваю, как спичка… Это вы, друзья, еще не видели, как Бог Тьмы светится!

Холодное прикосновение. Опускаю глаза на плечо. Тени причудливыми узорами скрывают раны — секунда, и ничего нет. Словно я всегда таким целехоньким и бегал.

— Слушай, дружище… Кали, конечно, намекал, что ты та еще поганая тварь, но вот что меня интересует… Не сочти за грубость, — слезы брыжжут из глаз, а я не могу остановить смех. — Ты случайно не растерял свои божественные гениталии? У Богов есть половые признаки? Или вы, как драконы, яйца откладываете?

Жрец хлопает глазами. Смотрит на меня, как на припадочного, пока его Владыка шипит и тает во тьме.

Иди, иди. Полечись… Не позорься.

Аэрон хватает меня за волосы и грубо тянет к лестнице. Будто мешок с зерном.

— Поаккуратней, — я все еще смеюсь, — а то отобьешь задницу. Владыка твой расстроится. Светиться у него будет небывалым огнем…

— Заткнись, шакал, — фырчит Аэрон и подтирает нос рукавом рясы.

«Рив, не думаю, что Аэрон не сможет причинить тебе боль. По затылку же Богу не прилетело, когда тебя стукнули на верхней палубе», — задумчиво бормочет Элибер.

— Нет, мне, правда, интересно… Будь на моем месте тот, кто вам нужен, он бы умер? — хихикаю, потому что замечаю, как осторожно Аэрон меня потащил.

— Я тебе язык отрежу, раз ты его угомонить не можешь, — срывается с губ Жреца. Не вижу его лица, но чувствую нервную дрожь в пальцах, что сжимают мои волосы.

— О, пожалуйста. Молю тебя. На колени встану, обеспечь только такой услугой.

— Обеспечу. Если Владыке убить тебя не удалось, может, у меня получится. Я-то светом не заискрю. Посоветуюсь с ним и прирежу тебя своими руками, раз мой господин прикоснуться не может. Но сначала ты мне всю информацию выдашь. И про истинного Срывающего оковы, и про все остальное. Понял?

— Не могу обещать. Я терпелив. И не послушен. Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты хоть понимаешь, что объявил Фелабеллю войну?

— Лучше, чем ты. Меня этим дерьмом не напугать, поверь. — Рывок. Качусь по верхней палубе и бьюсь головой об мачту. Эх, все мозги ведь выбьют.

«Не переживай, они пожалеют, — грохочет Элибер золотым штормом, — Теперь ты дашь мне поговорить с ними? Теперь, когда знаешь, что Темный Бог не в силах тебя убить?»

«Дам при первой возможности, Эличка. Все будет».

«Подождите. А что, если Аэрон убьет тебя? Что будет тогда? — тихо шепчет Дэви. Ощущаю, как ее тонкие аккуратные пальцы поглаживают шею, как поджимает чародейка губы и сжимает в другой руке кружку с водой».

«Я спрошу у Кали, когда он явится в замок. Обязательно спрошу. Но Аэрон не станет. Ривер им полезен. С помощью Ривера они могут управлять нами. Вот только… почему они не убили его раньше? Почему именно Темный Бог поднял клинок?» — голос Элибера вдумчивый и собранный. Мне бы заглянуть в твои серебряные глаза и увидеть в них того короля, которого я еще не встречал.

Ты изменился. Это слышно. И кажется, в хорошую сторону. В ту, о которой я и мечтать не мог.

«Может, чтобы оборвать нити, Бог должен сам их обрезать?» — размышляет колдунья. На секунду мне удается покинуть свое тело и пробраться в ее. Элибер и Дэви в тронном зале. Последний Белый Волк восседает на троне. Не сутулится. Не дрожит. Не сомневается. Серые волосы стянуты на затылке черной лентой. Во взгляде — сталь.

Ходр трубит. Ревет. Воет.

«А если это сделает кто-то другой? Что будет тогда? Отчего это зависит?» — спрашиваю, чувствуя, как саднит затылок. Небо светлеет. Скоро рассвет. Морской воздух треплет испачканные в крови волосы. Пахнет железом и солью.

«Тебя до этого несколько раз били по голове, и Темный Бог не источал свет. Значит, кто-то другой может тебя избить и убить. Но божественная мразь — нет. Что будет, если тебя убьет Аэрон или другой человек, я знать не хочу. Чуется, что мне это не понравится».

Переворачиваюсь на живот. К горлу подкатывает тошнота. Это мое первое путешествие на корабле. И, кажется, будет оно мучительным.

Хотя, может, дело лишь в разбитой башке. Кудрявый олух. Кстати, а мое ли это раздражение? Моя ли это ненависть к себе, или я ее перенял и позаимствовал у друзей?

Кажется, нет. Кажется, они меня простили.

Стыдно.

«Только не говори, что тебя укачивает», — бормочет Элибер, и я чувствую, что и его самого крутит. Да… Не хватало нам еще морской болезни.

«Дыши, — советует Дэви, — я поделюсь с тобой устойчивостью. Ты можешь быть в трех местах одновременно. Почувствуй, как мы стоим на неподвижной поверхности».

Золото вздымается бледным вихрем над головой. Дальше — редкие звезды, которые жадно проглатывает рассвет.

А вихри сверкают. Натягивают нити, сжимают плечи. Я дышу. Смотрю, как разгорается небо, как пожирает солнце тьму, как раскаляет воздух и день прощается с ночью.

Вот бы и не было их вовсе. Ночи и тьмы.

«Сколько мы будем плыть?» — спрашиваю. Ощущаю под ногами камни Черного замка, и тошнота уходит.

«Неделю или около того, — Элибер выдыхает с неведомым облегчением, трет свербящий затылок. — Мы тебя вытащим. Обещаю. Я закончу дела в Ходре, и мы тебя вытащим».

«Я верю. Верю тебе. Не переживай. Эта неделя окажется самой невыносимой для Темного Бога за все его существование».

«Пожалуйста, не выделывайся. Я не хочу тебя терять».

«Постараюсь, но не обещаю. Ты же меня знаешь. Иногда я просто не могу держать себя в руках. Иногда крышу мне срывает».

«Ривер, и все же будь аккуратнее. Они с тобой не закончили, — советует колдунья, накручивая на указательный палец прядь блестящих волос. Мне бы зарыться в них носом. Мне бы прикоснуться, назвать себя полным дураком и никогда больше не вылезать из-под одеял. Мне бы остаться в этих теплых объятиях, спать, утопая в кошмарах, лишь бы рядом. Охлупень. Проклятый охлупень. Дэви слышит мои мысли, грустно вздыхает, шепчет: — Эй… Ривер, все будет хорошо. Я обещаю. Если не будешь трепать языком. Помни, пожалуйста, что, если тебе его отрежут, мы все это ощутим и спасибо тебе не скажем. У нас есть план. Обещаем, как только ты сойдешь с корабля на сушу, мы тебя выкрадем. Может, не сразу, но постараемся. Долго ты в Кронэдах не пробудешь. Честное слово».

Выдыхаю. Как же тепло. Как же пахнет… Одуванчиками, медом и таволгой. Вот оно — колесо. Вот как смертоносно оно катится.

«Не раскисай. Слушать твое нытье невыносимо, — ворчит Последний Белый Волк. — Рив, Дэви права. Это не конец. Тебя будут пытать. Справишься?».

«А ты?» — тихо посмеиваюсь, но глазами чародейки вижу, что лицо Элибера спокойно.

«За меня не переживай. Разберусь».

«Так вот, как оно? А я думал, что дело во мне. Правда, отчего-то мне казалось, что именно я Срывающий оковы. Оказывается, был не прав».

«Ну и самомнение у тебя, Рив, — уголки губ Элибера ползут вверх. Король Севера покачивает головой. — Не надейся. Для Срывающего оковы у тебя слишком неотесанный вид. Разве может пророчество рассказывать о каком-то неряхе?».

«Я вообще-то в плену, родной. Нашел, когда надо мной насмехаться».

Дэви задумчиво подпирает подбородок ладонью. Чувствую, как тяжел оказался для нее сегодняшний опыт с перерезанием глотки. Мне бы ее обнять, извиниться или на колени встать, умоляя о прощении. Честное слово, я на все готов. Чародейка отмахивается от меня, как от назойливой мухи и тихонечко шепчет себе под нос: «И тот, кому служит Поющая сталь… Все сходится. Только не дословно. Дело не в ножике. Это ты Ривер, предполагаю. Это ты сталь».

«Да еще и Поющая, — фыркает Элибер. — Бесполезное оружие».

«Поющая — это на фелабелльском?» — внезапно спрашиваю, слегка приподнявшись на локтях. Буквы. Буквы висят в воздухе и искрят золотом. Вот оно как бывает — когда осознание наваливается на плечи незримым грузом, а мир слишком резко становится простым и понятным.

«Да. Поющая — это на фелабельском. А… А! Точно!» — Присон заливается звонким детским смехом, и все мироздание смеется вместе с ним, вздымая вихри древней пыли. Божественной или нет — уже все равно.

«Что? Что вы смеетесь? Я не понимаю…» — Дэви озадаченно хмурится и прикусывает губы.

«Да вот что! — поясняю. — В Либертаском нет такого слова. У нас „поющий“ равноценен „танцующему“. То есть если в Фелабелле говорят „Поющая сталь“, то у нас сказали бы „Танцующая сталь!“».

«Да уж, — фыркает колдунья, — ты у нас тот еще плясун. Доплясался, раз-два-три?».

«Да ладно тебе, не злись. А я дурак — сразу не сообразил. Это же здорово! Здорово, Дэви, верно?».

«Здорово. Только это ничего не значит. Раньше соображать надо было. Мы сейчас будем заниматься делами, Ривер. Если что — связывайся, только не подглядывай. Боль ломает разум. Я переживаю, что, если тебя будут пытать, ты можешь выдать врагу наши планы не по своей воле».

Одуреть. Значит, она считает меня слабаком?

«Нет. Ты должен понимать мои опасения».

«Да ладно тебе… Я скорее сам их запытаю, нежели они меня. Даже не используя физическую силу. Обещаю, вас еще удивят мои способности. Что-что, а ножиком махать и языком трепать я умею лучше всех. У меня накопилось очень много вопросов, и я обязательно задам их Жрецу и темному ублюдку. Поверьте, они сами захотят мне все рассказать, лишь бы я отстал. Клянусь, напрашиваться на побои не буду. Так… Чуть-чуть раскачаю кораблик, чтобы поездка скучной не казалась».

«Рив, ты полный недоумок. Напоминаю просто, — Эличка журит, похлопывает по плечу золотыми нитями и тихонько смеется. — Если из-за тебя у меня что-то заболит — будешь жить по возвращении в Ходр в темнице. Поселю тебя там рядом с пыточными, придется трепаться с заключенными. Сам к тебе в жизни не спущусь».

Смеюсь. Лежу, как идиот, под рассветным небом и ухохатываюсь. На меня оглядываются моряки, крутят пальцами у висков. А я не могу успокоиться, катаюсь из стороны в сторону, силясь разорвать веревку, стянувшую запястья и схватится за живот, чтобы унять смех.

«Эличка, — вздымаю золотой шторм, — да я даже в темницах буду тебя донимать, и никуда ты не денешься. Даже сейчас, за тысячу миль и верст, я могу довести тебя до праведного гнева несколькими словами, каким бы сдержанным царенком ты ни стал. Смирись».

«Еще недавно ты прощения просил, — он выгибает серые брови. — А теперь условия ставишь?»

«Просто напоминаю, как и ты».

«Да… Меня, пожалуй, от тебя только смерть спасет».

«Ох, дорогой, да даже на другой стороне я тебя не оставлю. Даже там ты сбежать от меня захочешь».

«Не-а, — вставляет свое слово Дэви, — там, на другой стороне, мы все друг друга примем. Там все иначе. Там приют. Приют и покой. Другая энергия. Существует. Горит. Сияет. Но не пытается обжечь своего близкого. Там мы все возьмемся за руки и будем водить хороводы».

«Зануда», — фыркаю, но продолжаю смеяться.

«А ты — ишак, — защищает чародейку Элибер и отвешивает мне невидимый золотой подзатыльник. — Смотри, на тебя уже оборачиваются кронэдцы. Дохохочешься — скинут в море связанного. Будет не до смеха».

«Не тревожься. Они сами виноваты. Не надо было меня по башке лупить, был бы я адекватнее».

«Да кто тебя лупил-то? Ты такой в замок пришел. По дороге отхватил?»

«Не. Отец всему виной, знаешь ведь, чего спрашивать?» — смех стихает, я почти успокаиваюсь. Лежу. Первые солнечные лучи согревают кожу летним теплом, шелестят волны, море поет свою вечную песнь о скалах и ветре, и мне даже хорошо. Сколько лет я не видел море? Видел ли вообще?

Если раньше, путешествуя по Либертасу и выполняя задания Братства, я и проходил по пляжу под пение чаек, то не придавал этому значения. Теперь море раскинулось передо мной надеждой. Сапфировой гладью и белой пеной. Теперь мир другой. И я тоже.

«Может, поспишь?» — голос Элички успокаивает. Да… Поспать мне так и не удалось. Ночь выдалась тяжелой, и только сейчас я понял, как сильно устал и вымотался.

«У вас там утро раньше пришло», — замечаю.

«Да. Ты все дальше и дальше от Ходра», — расстроено шепчет Дэви, и я посылаю ей золотые объятия. Крепкие и теплые. Домашние. Представляю, как целую в смешную оспинку на виске и поглаживаю большим пальцем мягкую бледную кожу на подбородке, в том самом месте, где растянулся крошечные рубец. Милый шрам. Детский.

Вспоминаю, как закидывала она на меня ногу, когда мы спали под одеялами в нашей спальне. Как сплетались пальцами. Все эти моменты — отдаю ей. Делюсь. Показываю, как люблю.

«Спасибо, Рив. А теперь поспи. Жрец ушел. Думаю, ненадолго», — Дэви улыбается, но пальцы ее дрожат. «Как бы мне тебя не потерять», — различаю в мыслях колдуньи. Расстраиваюсь. Идиот. Спи теперь. И никому не мешай.

Не чувствуя рук, заваливаюсь на бок. Наверное, на запястьях и лодыжках будут фиолетовые синяки. Главное, чтоб не отсекли. Лучше язык. Он мне совсем не друг.

«Хороших снов тебе, Рив», — желает Эличка, и я чувствую, как он поднимается с трона, чтобы покинуть Черный замок.

Интересно, когда Элибер путешествовал в последний раз? Уж не тогда ли, давным-давно в детстве, когда отправился в чародейскую хижину на окраине Заговоренного леса? И можно ли теперь говорить «окраина», если Лес на самом деле — один сплошной отрезанный край, золотистая каемка нашего мира?

Что я скажу Деа, когда переступлю порог Великого моста? Извини? Или, может: «Был не прав на твой счет?». Или: «Это все мысли мои поганые»?

Мне жаль.

Вот, что я точно скажу.

«Прости».

И больше ничего говорить не нужно.

Все остальное скажут за меня золотые нити. А может, уже сказали.

Напоследок вглядываюсь туда, куда ушел Аэрон. Что он делает сейчас? Может быть, плачет? Кажется, жизнь его хуже моей, и мне его даже жаль. Не повезло ведь — с рождения стремиться схватить героя древнего пророчества, но в последний момент так глупо ошибиться. Да уж, не мне одному предначертаны страдания. Не мне одному сопли на кулак наматывать.

Моя ли это жалость? Странно. Без магии я бы и в жизни его не пожалел.

Элибер. Это его. Не мое. Но я, пожалуй, возьму. Приму к сведению эти чувства. Разделю их с Последним Белым Волком.

Элибер Весенний. Нет. Он Зимний. Самый, самый зимний. Кто будет отрицать — честное слово, дам в рожу.

Прикрываю глаза. Слушаю, как волны разбиваются о нос корабля, как разрезает киль соленые воды, как шумит ветер и поют чайки, а в воздухе шипит золотая пыль, забивается в нос и проникает в вены, наполняя кровь сиянием.

Свет будет. Свет есть.

А значит, я справлюсь.

Элибер

Я знал, что он не заставит меня долго ждать.

Знал, потому что не собирался терять время, и кому, как не Богу, должно быть это известно?

Хорошо видеть развилки. Хорошо знать будущее и повелевать временем. Всегда понимаешь, что задумал тот или иной человек, и ни один людской поступок не сможет тебя удивить. Выгодная позиция — быть Богом Времени, а Кали был именно им. Я в этом не сомневался.

Ривер укутался сновидениями, как стальным щитом. Растворился в золотом шуме. Спрятался под драконьей чешуей, выловил из пруда всех сверкающих рыбок и выложил перед собой самоцветы своих видений, что служили отвлекающим маневром от кроющейся в душе тревоги и горечи. Поменял свое обличье. Разбросал фрагменты цветных витражей, скрыл среди них истинное существо. Попробуй отыскать. Мне удалось разглядеть эти обрывки: белые волки, борьба с тенями, морские глубины, буйные волны, росчерк золотых крыльев на безоблачном небосводе.

Тяжелое испытание выпало на нашу долю, отрицать бессмысленно. Я знал, что Либертасцы не отличаются умом, но что поделаешь? Видимо, это урок и для меня. Перестань клеймить людей (в прямом и переносном смысле) — никогда не знаешь, будет ли этот человек тебе дорог и чем ты будешь готов пожертвовать ради спасения его жалкой душонки. Никогда не причиняй боли, иначе в будущем рискуешь утонуть в чувстве вины, ибо боль ближнего станет твоей. И тогда ты будешь вынужден смотреть на белые полосы оставленных тобой шрамов и вспоминать дни, когда возомнил себя Богом и решил, что имеешь право распоряжаться человеческими жизнями, вгоняя в плоть заостренный кончик ножа. «Это я сделал, — думаешь ты, — это мои руки так решили. Это мой голос приказал». А человек давным-давно все тебе простил, каждую свою рану, каждую царапину и ожог, каждый лопнувший гнойный пузырь — все простил. «Сможешь ли ты простить сам себя?». Когда-нибудь — возможно.

Но шрам никуда не денется. Однажды твой взгляд снова зацепится за него — и ты все вспомнишь. И, может быть, вновь себя простишь.

Когда-нибудь.

Интересная штука — жизнь. Сталкивает нас с теми людьми, которые, казалось бы, совсем на нас не похожи. И в этом есть свой урок. Каждый человек на пути — важен. Каждый расскажет тебе историю, и она навсегда останется в тебе. Словно память — бесконечная башня, и любой, кто приходит в твою жизнь, вкладывает в нее черный камушек, и только благодаря этим камушкам она поднимается к солнцу. Каждый камушек, каждое «привет», «пока», «люблю» и «спасибо» влияют. Создают из тебя того, кем ты являешься. Это эгоистично, когда человек по глупости считает, что создал себя сам. Без чьей-либо помощи. Это не так. Я знаю. На себе проверил. Нас создает окружение. Случайные встречи, знаки на пыльных дорогах, тавернщики в неприметных харчевнях, лавочники и очереди к ним, ведьмы и стражники на границе Заговоренного леса. Иначе не бывает.

Вот тебе и пристанище легенд. Пирра, Кирка, Иеримот — в конце тропы. Так сказал Элизиум и был прав, ведь даже обычные сказки на ночь лепят из тебя того, кем ты станешь в будущем. Мы все в конечном итоге — буквы. Буквы, запятые и точки, кляксами раскиданные на пергаменте. Знание — вот наша суть, вот составляющая. Вот наша душа — и собрана она из того, что мы однажды получили, присвоили и прочувствовали. Я есть Иеримот. Я есть Кирка. Я есть Эрдали. Я часть извечных историй, потому что однажды полюбил их, перенял и присвоил себе. Так и с Ривером и Дэви. Пришли ко мне Боги, стукнули по голове, посмеялись: «Ты все поймешь, Эличка. Ты все осознаешь про себя и свое существо, когда жизнь твоя дополнится недостающими частями. И будут они главными твоими врагами. Ты не захочешь их признать, они замучат тебя, вскружат твою серую глупую голову — и мир станет другим. Потому что в непохожести рождается человек. Потому что там, где лед — проявится и пламя. Потому что за ночью всегда приходит рассвет, а солнце проглатывает звезды. Только так ты изменишься. Только так разгоришься собственным огнем. Только когда оборвется привычное тебе и внутри родится нечто новое, родится и станет самым важным куском твоей души», — шептали Создатели и похлопывали по макушке.

При всей несправедливости мир обошелся со мной так, как ему было угодно. Однажды тот, от кого не ждешь света, поднимет последний факел.

Печально, что это я. Ибо я последний, кто этого заслуживает. Но раз это так — пришло время заканчивать с меланхолией. Рано или поздно мне придется поднять меч и встать на пути тьмы. Вот он я. Вот мои израненные черствые части. Во мне ничего нет. Все вырвали с корнем мои братья, заплевали, слепили смолой серебряные волосы и вытряхнули того ребенка, которым я когда-то был. Выкорчевали прежний свет, сравняли с землей детство, выпили сверкающую золотом кровь. Подобно упырям на другом конце мира, оставили лишь блеклую тень Элибера — Лорда Одуванчика. И теперь у меня нет ничего, кроме надежды на то, что свет есть даже там, где его проглотило море. Если не я, то никто. Никто не сожмет рукоять золотого клинка. Никто не вынырнет из кошмара. Никто не заглянет в глаза своим темным сторонам.

Они у меня есть, это точно. Звери, что родились вместе со мной, а затем затаились в тени, чтобы однажды встать на место разбитого ребенка и склеить его так, как им показалось правильным. Да, они помогали мне справляться с враждебным миром, шептали на ухо зловещие указания: «Лучше ударь, пока не ударили тебя. Отрави, пока тебя не отравили. Убей, пока дышишь сам». Да, звери эти жестоки. Но жестоки они лишь потому, что знают только один способ защиты и другие пути им неизвестны. Я знаю, они делали это не со зла, они пытались меня спасти. И я их прощаю. Теперь мне понадобится их сила. Звери эти знают лишь один выход — выпустить когти, ощетиниться и зашипеть. Разодрать морды, пустить кровь, напасть первыми. Без них я не справлюсь. Не потому, что не знаю, как справляться. Знаю. Отдаю отчет. Но вместе с золотым сиянием, что есть во мне сейчас, я нуждаюсь и в темных частях. Я нуждаюсь в своих жутких древних тварях, ибо только так смогу стать полноценным и использовать ярость по назначению. Сейчас звери не будут командовать мной, сейчас — они станут моими помощниками. Главное — не забывать о свете и золоте.

И я не забуду.

— Фаррис обыскал замок, — говорит чародейка. Она сидит на ступеньках из черного камня, прижав к груди длинные ноги в кожаных штанах. Я восседаю на троне и обдумываю планы. В Черном замке стоит тишина, плывет по коридорам смесь запахов — таволга, море и мед. Десять минут назад нам перерезали горло, но мы живы. Целые и невредимые. Ни капли крови. Вот она магия. Вот она — справедливость.

В глазах у Дэви плещутся слезы, переливаются сверкающими самоцветами. Плакать не стыдно. Если бы я не плакал, вряд ли бы изменился.

Слезы исцеляют. Очищают.

— Перестань. — Она бросает на меня раздраженный взгляд, сходу считывает мои мысли, но и я далеко не ухожу. Разглядываю ее переживания так, словно они лежат у меня на ладони. Дэви думает о бескрайних водах Спящего Моря, о восточных улицах Архипелага, которые даже представить не может — нет ни единого их описания или сноски в пыльных книгах, лишь слухи и легенды. — Я и не стыжу себя за то, что плачу. Мне просто кажется, что я еще ни за кого так не переживала, как за Ривера. Возможно, для тебя это прозвучит обидно.

— Нет, — улыбаюсь. Ни капли. Мне даже приятно.

Я бы, может, и сам расплакался рядом с ней, но сердце мое объято пламенем, и ничего я не чувствую, кроме желания отомстить. Хорошо бы себя удержать, успокоить и вразумить, придумать лучший план, но я ощущаю себя взбешенным драконом, который целый город может сравнять с землей и обратить мир в пустошь. Если бы не чародейка и наемник в моей голове, я бы так и поступил, но они уравновешивают меня сиянием золотой пыли. А значит, я в порядке. Обдумываю следующие слова. Произношу:

— Ты меня не обидела. На самом деле я даже рад, что не оказался таким болваном. Я даже рад, что ты считаешь меня самостоятельным и можешь за меня не переживать.

Дэви кивает. Хмурит тонкие брови, перебирает рукава шелковой черной рубахи и добавляет:

— Так вот. Насчет Фарриса.

— Слушаю.

— Он обошел весь замок и заручился помощью у гвардейцев. Никто не видел ни Сигурда, ни Кали с того дня, как в столицу прибыл Аэрон. — Дэви судорожно прикусывает ноготь на большом пальце и прикрывает глаза. — Все поиски тщетны. Что если Кали сам ждет твоего отчаянного шага? Что если именно он ему и нужен?

— Не грызи ногти, — усмехаюсь, заметив до боли знакомый жест. — Это моя дурная привычка. Не перенимай ее, прошу.

Дэви ойкает, выхватывает палец изо рта и виновато косится в сторону трона. Губы поджаты, глаза сверкают, на щеках — нездоровый румянец. Колдунья только и делает, что роняет слезы, с того момента, как нашего охлупня забрали на кронэдский корабль.

— Что касается Фарриса, — вновь подаю голос. — Кали сказал, что одной ногой будет в тени, а другой — на Мосту. В темницах его не видели?

— В темницах его нет. Стражники обошли каждую камеру. — Она задумчиво осматривает ногти. Подтягивает к себе затекшую ногу и разминает пальцы в сапоге. Вот только ноги затекли не у нее. Я тоже чувствую, как ноют лодыжки, и в стопы впиваются тысячи огненных иголок. Это все из-за пут Ривера. Все всегда из-за его пут.

Чародейка хмыкает. Не всему виной Ривер, мол. Поджимает губы и спрашивает:

— Элибер? Ты не ответил на мои вопросы.

— Прости. Я не знаю, Дэви. Правда, не знаю истинного ответа. Может, именно этого Кали и ждет. Значит, дождется. Я настроен решительно. Поверь мне, я призвал даже тех, кого раньше боялся. Всю свою гниль. Мы теперь работаем в команде, дорогая, — улыбаюсь, наклонив голову на бок. — Нас теперь нужно бояться, ибо страшен не тот, кто жесток. Страшен тот, кто способен переплавить жестокость в острый клинок и влить в него раскаленный солнечный свет. Меч — орудие убийства. Убийство не есть хорошо, верно? Ты никогда не думала, зачем украшают мечи, расписывают рукояти, вставляют драгоценные камни и дают им имена? Ты никогда не размышляла, для чего на смертоносных орудиях надписи на старом, давно забытом языке: «За честь и долг»? Это — не оправдание убийства. Это — я. Один из таких мечей. И создан я из мести, зла, света, огня и золота. Я здесь, чтобы сразиться с тьмой. Если Кали этого не видит и не хочет моей борьбы — он потеряет все. И мне будет абсолютно плевать, что будет дальше с этим миром и с Божественным разладом.

Она напряженно стискивает зубы. Подается ближе ко мне, прикусывает губу.

— Да, но ты ведь уже отдал первые указания. Разослал срочные письма на самых быстрых птицах, призвал армию Либертаса, послал отравителей и созвал лордов и леди, да даже к людям успел выйти. Сколько еще ты готов терпеть? Кто будет разбираться со всем этим после, когда тебя не станет?

— Я же сказал. Мне все равно. Я жду до сегодняшнего вечера. Я уверен, что Кали придет и не могу терять время. Уж лучше начать подготовку заранее, чем убить целый день на ожидание, пусть и есть вероятность, что будет оно бессмысленным.

— Когда мы отправимся в Лес?

На лице колдуньи скорбное выражение. Под глазами — синие мешки после неспокойной ночи, уголки губ кривятся от внутренней боли, глаза — как два шрама, но на дне их — нетерпение и злость. Пусть вид у чародейки уставший, но пока во взгляде проскальзывают крупицы упорства и стойкости, я знаю, что не все потеряно.

— Как только я улажу дела в столице. Обещаю, Дэви. Надолго мы не задержимся. Пришло время доверять своим людям. Столько лет я игнорировал всех, словно аристократия — моя тень. Но это не так. Есть и хорошие. Кастро, может, тот еще избалованный оболтус, но он поддерживал меня все это время, относился с уважением с отрочества и наших первых охот. Я знаю, он хороший человек, не раз доказавший мне свою преданность. Я должен принять его помощь. И не только его — всех. Мне пора посмотреть в глаза своим людям.

— После той речи на площади многие отвергнут тебя. Думаю, некоторые даже захотят свергнуть короля, который решил даровать простолюдинам свободу. Разве ты этого не понимаешь?

Усмехаюсь. Неужели я похож на дурачка?

Нет уж. Каждый мой шаг обдуман до мелочей, словно я на самом деле разделился. Словно теперь на одну тропу могу смотреть с трех сторон. Никто не сможет упрекнуть меня в глупости. Возможно, теперь я ближе к Богу Времени, чем к любому живому человеку. Впрочем, как и Дэви с Ривером.

— Конечно, понимаю. Именно поэтому и собираю лордов и леди. Хочу увидеть их настрой и выяснить, кому можно доверять.

Чародейка печально качает головой. Накручивает на палец прядь шелковых волос и грустно вздыхает.

— Элибер, ты развяжешь гражданскую войну именно тогда, когда больше всего нуждаешься в своих вассалах. Они не пойдут за тобой. Почему ты решил, что они не смогут тебя обмануть и вонзить нож в спину?

— Одни обманут. Другие последуют. — Чувствую, как в груди разливается пламя. Сжимаю зубы. Хмурюсь. — Если они вздумают устроить очередной бунт — окажутся в темницах Ходра. Мои гвардейцы — люди из народа. У них есть семьи. Думаю, защитников Фелабелля не обрадует восстание зажравшихся ублюдков.

— Ты продолжаешь играть в шахматы, но теперь пользуешься пешками.

— Лишь благодаря пешкам можно одержать победу.

Мы замолкаем. Смотрим друг на друга в тишине, делим мысли, тревогу, волнение и разгорающееся стремление.

— Говоришь, как полный болван или настоящий король, — нарушает молчание Дэви, усмехается и вновь вздыхает: — Значит, ты надеешься на силу простолюдинов и готов положиться на них? С чего ты взял, что после стольких твоих оплошностей они захотят встать на твою сторону?

Я стаскиваю с ладоней перчатки и отбиваю ритм Срывающего оковы по подлокотникам трона.

— Потому что я обращусь к ним за помощью. Покажу их значимость в этой войне. Скажи мне, как найти «Колдовские тропы»?

Дэви фыркает. Складывает руки на груди и яростно трясет головой.

— Не вздумай. Они тебя предадут.

— А тебя?

— И меня. Я бы с большим желанием доверилась Циммерману, чем кучке этих колдунчиков. Они только и делают, что судачат о твоих деяниях да проклинают по ночам.

— Мне не нужна кучка. Мне нужен человек. Один чародей, имеющий значимое имя.

— Бесполезно. Тари — ублюдок Циммермана, — обрубает она. «Нет, Элибер. Нет. Даже не надейся», — скользит в золотой пыли.

— Так даже веселей. Не думаешь? Циммерман — такой же раб богов, как и все мы. Думаю, многие жители Ходра видели, как кронэдцы погоняли лжеца плетьми. Может, к Тари можно найти подход? Так я перетащу на свою сторону самых враждебных людей в королевстве.

— Это ты отдал Циммермана Архипелагу. Это ты лишил его статуса.

— Да. Но разве это позволяет обращаться с бывшим лордом, как с рабом? Тари к нему привязан. Но как поступят с Циммерманом на Архипелаге? Мы можем лишь предполагать по тем событиям, которым стали свидетелями. Лорду в мясо изодрали спину, кровь все еще на мостовых у ворот. Его унизили и оскорбили. Я же лишь держал в темнице да оставил волчье клеймо. Вина Циммермана в том, что он нарушил законы своей страны. Он поклялся служить Жрецу, нарушив клятву Присонам. Мирный договор аннулирован. Кронэды не собираются его соблюдать. А значит, Циммерман мой. И Тари, думаю, захочет помочь своему хозяину.

— Да, но… Он пропал у Кастро. Ты помнишь ваш последний разговор? Циммерман послал Тари на Лисий холм, там он и пропал. Но когда Циммермана задержали, я столкнулась с ним в таверне Рэйнара. Это все неспроста. Что если он и лорда Белой бухты предал?

— Дэви, мы все камушки, — подмигиваю ей и улыбаюсь. — Ну пойми же ты эту простую истину. Увидь ее. Циммерман для Тари — камушек. Возможно, один из самых значимых. Как бы он ни поступил с ним, предал или нет, но смотреть, как унижают человека, который дал тебе кров, это пытка. Только представь — если бы не лорд Белой бухты, его, может, до смерти затравили бы за грязную чародейскую кровь. А этот человек пришел, неважно с какими помыслами, забрал и воспитал, как сына. Теперь же Тари каждый вечер слышит, как смеются над его «отцом» в тавернах, как вспоминают его искаженное от боли лицо, как смакуют подробности его унижения. Вот. Камушек. Апофеоз. Думаю, если в Тари есть хоть капля человечности, он захочет занять место рядом со мной и освободить своего лорда. И вот на нашей стороне есть простолюдин. Простолюдин, который имеет влияние на целую организацию недовольных колдунов. Хочешь предложить Тари такую авантюру?

Дэви прикусывает губу. Морщится, но смиренно кивает.

— Только ради тебя.

— Ради нас. Троих. Нет тебя и меня. — Я сдерживаю смех и прикрываю рот ладонью. Надо же, безумство так и рвется наружу. — Тари не единственный простолюдин, чьей помощью я хочу заручиться. Таких людей много, я вдоль и поперек состою из камушков. В моих планах перед отбытием — создать совет из тех, кому я доверяю, и выбрать того, кто будет руководить флотом и войском в наше отсутствие. Знаешь, я бы хотел предложить это место Фаррису. Понимаю, ты за него волнуешься, но ни одному человеку я не смогу довериться так, как колдуну, что был твоим проводником.

«Не вздумай!» — вспыхивает золотая пыль. Дэви вспыхивает, подобно огнедышащему дракону, ярость ее раскатывается по залу смертоносным штормом. Еще секунда, и она выдохнет из легких пламя, оставив от меня лишь горстку пепла. Угомонись. Я просто предлагаю.

— Нет. Исключено, — возражает чародейка.

— Спроси у него. Колдун тебе не принадлежит. Пусть он сам решит, чего хочет. Ты так слепо боишься его потерять, что даже не видишь, какой он на самом деле. Я вижу. Поверь мне, он не дурачок-деревенщина, собирающий легенды о королевских чародеях. Фаррис талантлив и умен. Он не твоя часть, как мы с Ривером. Он самостоятелен. Ты зацепилась за него, как за отца, которого у тебя не было, но Фаррис — не твой отец. Не решай за него. И не пытайся спрятать в своей тени.

Дэви хлопает глазами. Ошарашено вглядывается в мое лицо, и губы ее бледнеют. Надо же, а я ведь не хотел причинить ей боль — так вышло. Я лишь хотел быть услышанным и говорил от всего сердца. Какая же во мне сила появилась, раз я могу теперь задеть чародейку, не прикладывая к этому усилий?

Она бы сейчас встала, подошла ко мне и отвесила звонкую пощечину, вот только земля ушла из-под ног и мир поплыл перед глазами.

— Он не моя часть. Я не прячу его в тени. — Голос ее дрожит. Посылаю ей теплые золотые вихри, обнимаю за плечи и глажу по голове.

— Нет. Прячешь. Не бери ответственность за его жизнь. Прекращай. Знаю, Ари предсказала тебе его смерть. Я видел это, и не хочу вести Фарриса к Мосту. Мне и не придется. Он сам себя ведет с того момента, как прибыл в Ходр. Если ему суждено умереть — он умрет. И отчего-то мне кажется, что полностью отдает себе в этом отчет. Если бы Фаррис боялся расстаться с жизнью, он бы бросил тебя у дверей в тронный зал. Он не боится, а значит, ему уготовано большое будущее. Я лишь могу протянуть ему руку и помочь занять достойное место. Позволь Фаррису самому решить. Дай право выбора. Дай ему свободу. Я слышал в твоих воспоминаниях его слова. Дэви, Фаррис прожил целую жизнь отшельником. Скучную и пустую жизнь. Он только и делал, что собирал слухи да пачкал ими пергамент. Писал о том, до чего не мог дотянуться сам. И потому с такой легкостью ушел с тобой, бросив хилую избушку на окраине Заговоренного Леса. Именно поэтому и полюбил тебя. Ты необычная. Ты осуществила его мечты. Ты — живое воплощение сказок, которые он писал. Я не стану настаивать, если он не захочет. Но если захочет, позволь ему воплотить свои мечты. Ради них он живет. Ради них жил всегда.

Дэви всхлипывает. Закрывает лицо руками и заходится в рыданиях. Я поднимаюсь с трона. Подхожу к ней, опускаюсь на ступеньки, обнимаю и прижимаю к себе.

— Мы не можем, — говорю ее словами, — спасти тех, кто не хочет спасения. Фаррис в нем не нуждается. Он живет ради жизни. Настоящей жизни. Той, что ты ему показала. Мне с самого начала казалось, что Черный замок — его место. Словно он ещё в детстве решил, что когда-нибудь окажется здесь, принял это, пережил в воображении. И теперь как будто вернулся домой. Покажи мне хоть одного человека, который бы чувствовал себя в Чёрном замке, как рыба в воде. Кого-нибудь, кроме Фарриса.

— Я просто боюсь за него, — шепчет Дэви и всхлипывает.

— Знаю. Но ты не можешь на это повлиять. Доверься ему и позволь жить своей жизнью. Если Фаррис умрет, поверь мне, он будет благодарен за то, что ты дала ему шанс принять смерть, о которой он мечтал.

— Мы договорились. Договорились при первой же возможности вернуться в Заговоренный Лес. А ты… ты хочешь оставить его в замке?

— Да. Но лишь в начале. Когда Фаррис вместе с остальными лордами и Тари дождется войска Либертаса, он пойдет нам навстречу. Думаю, к тому времени мы уже выкрадем Ривера. Мне нужен человек в столице, которому я смогу доверить армию. Понимаешь?

— Понимаю. Я спрошу. Спрошу у него. Может, ты прав. Но от этого только больнее.

— Ты не железная, Дэви. Сколько бы ты ни пыталась такой казаться — ты хрусталь. Нежный и бьющийся. За это я тебя и люблю.

— За слабость?

— За силу. Силу, когда ты такая хрупкая.

Она трет глаза и тихо смеется.

— Я тоже вас люблю, — внезапно раздается противный голосок. — Я даже соскучился.

Мы оглядываемся. В противоположной от нас стороне тронного зала, у распахнутых дверей, стоят двое. Сигурд в грязном темно-сером хитоне и помятых доспехах с высеченными волчьими знаменами. Рожа — крайне серьезная, а оттого выглядит еще глупей. По правую руку от него — Кали. На фоне громилы-стражника Бог кажется мелким и смешным. Не Бог, а божок какой-то. На плечах Кали висит белоснежная рубашка, в уголках сиреневых глаз — смешинки, губы растянуты в подобии улыбки, руки убраны за спину.

Не думал, что так разозлюсь. Вспыхиваю, совсем как Ривер. Перед взором — алая пелена. Я и не представлял, что поведу себя так, когда дождусь встречи с проклятым Богом. Я и не думал, что не удержу себя в руках. Убил бы проклятого Бога, вспорол бы глотку, как вспороли ее нам троим, и поглядел бы, как кровь хлещет из артерий да расходится кожа, растягиваясь бордовой полосой. Направляюсь к ним — в ногах моих пламя. Запястья сковывают огненные браслеты, пальцы немеют, а я иду и ору:

— Как ты смел?! Как ты смел, проклятый ублюдок?!

Кали отступает за спину Сигурда. Поднимаю глаза на стражника, и меня прошибает осознанием. Холодным и страшным. Волосы встают дыбом. В глазах темнеет от ярости. И своды рушатся уже не на Кали, а мне на макушку.

Вот зачем ты был ему нужен. Глупый, вшивый мерзавец.

«Я не могу вмешиваться. Я лишь задаю движение», — звучат в голове слова Бога. Трубит в рог гнев, раскатывается громоподобным ревом в небесах. И все это — моя ненависть.

Замираю в шаге. Смотрю на стражника снизу вверх. Вспоминаю, как Сигурд казался мне единственным хорошим человеком во всем Ходре. Вспоминаю, с каким почтением вглядывался он в мое лицо и предлагал дружбу. Ничтожество.

— Ты, — скриплю зубами и тычу стражника пальцем в грудь, да с такой силой, что Сигурд отшатывается назад, — предал меня. Я доверял тебе, а ты меня предал. Променял на Бога. Пошел на измену. Чем ты лучше Циммермана?

— Ваша светлость… только так можно было вас спасти. Только так можно было сохранить вашу жизнь.

— Да плевать мне! — кричу и отвешиваю ему пощечину. Хлесткий, звонкий шлепок. А во мне — ураган. Смерч. И дикая обида. — Как ты посмел решать за меня, как будет лучше?! Как ты посмел пойти против клятвы, которую дал мне?! Тебе напомнить?! «Именем Триедины клянусь служить королевской семье, обязуюсь защищать жизни Присонов ценой собственной, клянусь служить честью и правдой, клянусь умереть за Короля, клянусь сражаться до последнего вздоха!».

— Я выполнил свою клятву. Я защитил вас. Вы можете казнить меня, и будете правы. Но я не предавал вас. И никогда не предам. — Голос его дрожит. Капли пота скатываются со лба, виснут на бровях и стекают к подбородку. В глазах — море вины. Сочувствие, горечь, стыд. Сигурд красный, как рак. Вся его невозмутимость улетучилась, оставив пристыженного здорового детину. Широкие плечи дрожат, кажется, что он вот-вот рухнет.

Я чувствую, как щемит сердце от жалости, но не позволяю ей взять надо мной верх.

— Ублюдок! Жалкий ублюдок! — сплевываю и пихаю Сигурда в грудь. — Я убью тебя! Клянусь, ты будешь корчиться в муках! Зачем?! Зачем ты это сделал?!

— Я приказал. — Кали выглядывает из-за спины Сигурда с хитрой усмешкой. — Ты хотел поговорить. Давай поговорим, пока не полетели головы с плеч. В убийствах сейчас нет необходимости.

Стискиваю зубы и возвращаюсь к практике Ривера. Выдыхаю. Вот мои ноги. Вот мои руки. Я целый. Я могу взять себя под контроль. Разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь на трон. Вспоминаю, что ночью собирался принять яд. Не придется. Как славно. Говорил же, что Кали вернется. Богу не нужна моя смерть.

Уверенность возвращается вместе с холодным спокойствием. Заползает под кожу невидимой змеей, наполняет золотой силой.

— Зачем? — спрашиваю снова. — Зачем ты ему приказал?

Кали выступает вперед, обходит виноватого стражника, что еле держится на ногах. Хихикает и слегка покачивает головой. Во взгляде — знакомая надменность. На языке — ядовитые слова:

— Тень подобрался к тебе слишком близко. Ты, конечно, молодец, но был не готов. Этот день фундаментом лежал в истории мироздания с давних веков. День, когда Тень ошибся. Эта ошибка дает тебе небывалое преимущество, хотя ты его пока оценить и не можешь. Если бы мальчик-река не попал в лапы Тени — они взяли бы тебя и убили.

— Ривер не погиб, хотя они перерезали ему горло, — замечаю, откидывая голову на спинку трона. Вглядываюсь в витражную карту Фелабелля.

— Ривер и не погибнет. Как и Дэви. Но ты — ключ. Центр. Ты один можешь победить Тень, но и Тень может одолеть тебя. Как бы ни старались Деа и Бальд, история решает за человека. Мы не можем убить то, что не может убить нас.

— С чего ты взял, что я могу убить Бога? — Это даже звучит смешно, стоит только вспомнить, как Кали раскачивался на виселице, подобно качелям.

— Да не убить, Элибер. Победить. Боги бессмертны, но Богов можно отправить восвояси. Как победить меня, понимаешь?

— Ты возвращаешься. Перерождаешься. Это не истинная победа, — говорю. Все же я был прав, когда сказал, что не выношу эту мерзотную тварь. До дрожи доводит. Не Бог, а ходячий упыренок.

— Идиот. Я возвращаюсь лишь потому, что я время, а время имеет свой бесконечный ход.

— Расскажи мне, — требую и сжимаю кулаки. — Все. С самого начала. Почему я должен разбираться с Тенью?

Кали цокает языком. Закатывает глаза, покачивается на пятках, словно ему здесь до невозможности скучно, и говорит:

— Аэрон во многом прав. Воля — действительно существовал. И мы — части Воли.

«Все мы — Дети Вольного Бога», — сказал как-то Ривер и не ошибся. Убери Либертаское окончание — и все встанет на свои места.

— Почему он называет вас Чужеродными? Помнится, ты уже отвечал, но слишком размыто.

— Размыто, это точно. Чужеродные мы от того, что Тень нагл и горделив. Он обижен на нас, потому что мы не признали его детище. Называя нас так, он вводит кроннэдцев в заблуждение. Пытается убедить их, что мы не истинные, а он — истинный.

— Детище?

— Да. Темные стороны человека.

Раздражение укололо аж в кончики пальцев. Да что ж ты вокруг да около ходишь? Не понимаешь, на что я способен? Не веришь в мои намерения?

— Подробнее. Говори со мной так, чтобы я понял. Или убьюсь. Ясно?

Он измученно вздыхает:

— Ясно, ясно… Говорю. Слушай. Мы, Боги, создали драконов. Когда мы создавали Первых — Тень старался, как мог. Вкладывался, как умел. Решил, что у Первых должны быть величественные тени. Ждал, что крылатые их испугаются. Но драконы не обратили на них внимания. Тень расстроился. Он был старательным ребенком Воли. Возможно, самым чувствительным из всех нас. В общем, оттого и расстроился, что его вклад в работу оказался незамеченным и не влиятельным. Спустя несколько столетий, прекрасные драконы до того наскучили нам своей схожестью с нами, что мы решили попробовать что-то новое. Создать людей. Похожих внешне, но с рассудком размером с грецкий орех. Придумали инстинкты. Подготовили почву. Создали животных, которыми можно питаться. Обратились к драконам, чтобы те сопроводили новую расу в мир и показали, каким он бывает, а затем рассказали о волшебстве и передали чародейские знания.

Только после этого мы занялись воплощением. Каждый внес свой вклад. Деа возвел Мост, через который будет водить души, чтобы жизнь и смерть подчинялись единым законам. Бальд предложил возвести башню, откуда свет человеческой сути осветит мироздание. «Все будет идти по кругу! Птичка ест насекомое, насекомое ест травку, травка вырастает под солнцем, а птичку ест человек. Умирая, человек освещает землю, и на ней вырастает новая трава. Мир наш станет круглым, а в месте распада мы возведем Башню. Раз в сутки она будет проходить через все мироздание, к утру возвращаясь туда, где взяла свое начало. Первые земли станут работать по воле этой Башни, перенося ее из одного места в другое», — предложил Бальд. Тогда-то Тень и подал свой голос: «Пусть там, где Башни не будет — наступит ночь, время сна, тьмы и покоя. Пусть у солнца будет своя тень! Луна!». Мы согласились, ведь всегда учитывали мнение каждого. Тень не желал чего-то дурного. Ведь Тень — не человек. Боги не испытывают человеческих чувств. Я уже говорил, что у нас они носят другой характер. Мы не знаем жалости, любви или чего-то похожего. Только интерес. Наши истинные эмоции отличаются от человеческих. Другой характер. Чуждый вам. Тебе этого не понять, ибо не может вместить человеческий рассудок то, что никогда не видел. Такова человеческая природа. Шаг не туда — и все. Безумие. К сожалению, есть вещи, которые я объяснить не смогу, да и не столь это важно.

Вернусь к Великому созданию. Каждый вложил частичку себя. Бальд дал свет, огонь, веснушки и рождение. Гор — перемену сезонов и вкусовые рецепторы. Ош — кровь, соленые воды и реки. Кари — волосы и ветер. Деа — окончание земной жизни и Мост. Один я игнорировал создание, потому человечество и не живет ровное количество времени, и не умирает в конкретные даты, а может прожить до семидесяти и в редких случаях до ста лет. Я знал, к чему приведет рождение людей, и был к этому не готов. Время впервые множилось передо мной змеиными тропами. Говоря человеческим языком, я испугался.

Мы расширили землю. Вложили в центр, глубоко в почву, драконье сердце. Мир должен дышать. Мир должен слушать. Мир не должен терять магию. Сердце дракона магию эту и поддерживает. Можешь считать мир огромным драконом, по спине которого мы ходим.

Тень тоже приложил к этому руку, но горсть в его пальцах была больше всех. Тень хотел, чтобы его вклад заметили и оценили, а оттого и переборщил.

За людьми мы наблюдали с интересом. И когда они внезапно начали убивать друг друга, обманывать и воровать — мы нашли виновника. Тень. Именно он вживил тьму в людские души. Мы всегда знали, что Тень — инородная часть Воли. Временами даже избегали его. Думаю, что и распался Воля по его приказу. В качестве наказания мы отправили Тень в изгнание. Долго блуждал он по свету. За это время мы поняли, что его перебор с темными сторонами человеческой души очень даже ничего. Люди боялись самих себя, а оттого и запоминались Богам. Мы даже выучили некоторые имена — Пирра, Кирка, Элизиум, Иеримот. Понимаешь, оказывается, из-за оплошности Тени люди стали по-настоящему интересными. Из страха перед тьмой они с большим рвением стремились к свету. Мы спросили Деа, стоит ли возвращать Тень, но Деа сказал, что Тень не вернется, ибо проявил слабость, не достойную Бога. И правда, как только Тень узнал о нашем интересе к человечеству, о том, что мы признали его деяние, но не воздали ему почести и не вернули обратно — он разозлился еще больше. Решил, что сотрет наши труды с лица земли. Сведет все на нет, ибо раз никто не поблагодарил за его работу — значит, и на игрушки его никто смотреть не в праве. Так он и вцепился в Кронэды. Решил вырастить человека, который свергнет Башню. Открыл ему многие наши секреты, выставил подлецами, скопировал человеческие повадки, чтобы не пугать людей, а нравиться им и манипулировать ими. Завоевал веру в себя. — В глазах Кали бродили огни воспоминаний. А может, и не воспоминаний даже… «Я существую повсеместно». Может, прямо сейчас, когда Кали рассуждает об этом, оно случается «там» и «здесь»?

Игрушки. Вот кто мы для Богов. Отвратительно. Получается, что Тень обиделся лишь из-за того, что его не похвалили. Чем в таком случае Боги отличаются от детей?

Кали ухмыльнулся и продолжил рассказывать:

— Тогда мы и собрались вновь. Деа решил полностью отрезать Тень от нас. Разумеется, божественную связь не просто уничтожить, поэтому мы решили перековать ее. Протянули от сердца дракона, что лежит глубоко под землей, вены и артерии — чрез корни и травы. Выдумали план, чтобы, когда придет время, остановить Тень и протянуть эту связь человеку, что больше всего в ней нуждается. Им стал ты, Элибер. Это было предначертано задолго до твоего рождения. Твоя судьба ничем не лучше судеб других людей, но ты подходишь ей. У тебя есть слово. Ты имеешь власть. Ты говорил с Ари. Ты ей понравился. И время вступить в сражение с тьмой выпало на твой век. Когда-то, еще в детстве, ты сломался так, что лишь золотым нитям было под силу тебя починить. Ты просил сильнее всех детей в мире. Ты пожелал больше любого живущего. Ты был странным ребенком, Элибер. Не потому, что ты избранный, не потому, что заслуживаешь больше других, нет, все не так. Ты не избранный — ты больной. И сознание твое, по крайней мере до появления твоей мачехи, во многом напоминало наше. А это именно то, что однажды должно было пробудить древнюю магию. Тогда, после хижины чародейки, ты и раскололся. Услышал предсказание и надорвался. Разлетелся на куски и притянул к себе тех, кто сможет тебя собрать. Тех, кто соответствовал предсказанию Великой колдуньи. Она лишь говорила то, что я ей передал. Я выбрал тебя. И ты выбрал меня. Задолго до того, как мы познакомились. Золотые нити чародеи веками подпитывали кровью, жертвуя кусочки жизни земле. Сохраняли магию и наполняли волшебством. И когда пришло время — золото нашло тех, кто тебе подходит. Я знаю, ты наверняка злишься. Хочешь спросить, что будет, если Ривер и Дэви погибнут? Нити исходят из тебя. Ты их заказчик и отправитель. При необходимости они найдут другого посыльного. Того, кто будет тебе нужен. Умрет Дэви или Ривер — придут другие. Но тебе умирать нельзя.

Он замолк. В воцарившейся тишине слышалось лишь биение сердца Дэви. Колдунья тяжело дышала, прижимая к груди колени. Золотой пылью я ощущал ее тревогу, ее нарастающую ненависть к Богам и обиду на своих Создателей.

— Как в таком случае я выиграю в этой битве? Почему Тень не может убить Дэви или Ривера? — Я нервно куснул губу. Все это — сказки, но отчего-то они кажутся слишком реальными. Правдивыми. Это как с Фаррисом. Словно я всегда ждал разговора с Кали и был готов услышать его слова. Словно знал, что именно он произнесет.

Кали перебирает худыми плечами. Улыбается зловеще.

— Тень не может причинить боль тем, кто тебе служит. Ибо защищает их сама земля. Воля. Я же сказал, что золотые нити состоят из нашей связи с Тенью. Мы общаемся так же, как вы втроем. Мы связаны такими же силами, оттого что распались из Воли. Но Тень больше не с нами. Его связь с нами передана вам. И нанести вред Риверу или Дэви — для него все равно что нанести вред самому себе. С тобой иначе. Тебя убить он может, потому что ты эту связь послал. Попросил. Да что угодно… Ты не в ее власти, это она — в твоей. Как ты победишь Тень? Тоже все просто. Чтобы обдурить меня, должно родиться что-то бессмертное, что-то неподвластное течению времени. А чтобы победить Тень…

— Нужен свет? — спрашивает Дэви, нервно накручивая на палец прядь волос.

Кали трясет головой и смеется.

— Дура. Свет рождает Тень. Без Света и Тени не будет. Все проще. Бог Тьмы постарался и отдал каждому живому существу по одной своей горстке. Таковы законы, по которым мы строили ваш мир. У всего есть одна единственная тень. То, что тянется за тобой от рождения до смерти. То, что сопровождает тебя по Мосту к подножию Башни и пропадает лишь в ее пределах. Понимаете? Одна. Тень. А у вас их три. Разумеется тогда, когда вам удастся полностью соединиться. Это нарушит законы, по которым мы строили ваш мир. Чародейка права. Она молодец, что предлагала вам полное единение. Тебя похвалить не могу — ты слишком слаб, чтобы воспринимать чужую боль, данную тебе для твоего же предназначения. Но вы на правильном пути и должны двигаться дальше. Каждый шрам, каждая рана должны стать твоими. Хорошие стороны вы уже смогли принять, должны принять и плохие. Осознать каждый дурной поступок, выстроить причинно-следственные связи, и тогда вы станете идеальным божественным оружием. Три тени — один человек. И только в этом случае ты сможешь занести нож и изгнать Бога по-настоящему. Иначе не выйдет.

— Но… Хорошо, — хмурюсь. По коже бегут мурашки, волосы шевелятся на макушке, мне жутко от навалившейся на меня ответственности. Мне жутко, но я справлюсь. Глаза — сухие. — Хорошо. Но если Тень убьет меня?

— Дэви и Ривер умрут. Если Тень убьет Ривера — вы с Дэви выживете, хотя будет больно. Тогда нити найдут другого — того, кто поможет справиться.

— Такие правила у этой игры? Выживать именно мне, чтобы остальные не погибли? Как-то это… дурно, знаешь ли. Почему нити проявились недавно, если сковали нас раньше?

— Вы все друг другу понадобились. Поэтому и столкнулись физически. Ривер встретил Дэви. Потом тебя. Вы испытали сильные потрясения, находясь неподалеку друг от друга. Магия раскрылась и заиграла. Теперь даже расстояние не сможет вас разделить. Разве что в Лесу с этим сложнее. Там буйствует магия иного рода, а от того связь временами пропадает.

— Почему Ривера не убили раньше? Почему они оставили его в живых? Почему Тень может меня убить?

— Я же объяснил, Элибер Плоский. — Кали закатывает глаза. — Тень хочет оборвать связь, которой ты владеешь, и у него это может получиться. Ты беззащитен пред ним, пока не носишь три тени. Почему они сохранили Риверу жизнь? Это же очевидно. Чтобы дождаться тебя. Использовать его как приманку. Почему Бог не напал на него в замке? Причина проста: у Аэрона и Тени договор. Какой — не знаю. Но не все происходит по желанию Бога. Может, Аэрон тревожится за свою жизнь. Кто знает?

— А что с пророчеством? Кто все же Срывающий оковы? Я или Ривер?

— Ты. Вы втроем. Три тени. Ты уже должно быть догадался, что Жрец спутал тебя с Ривером из-за строчки про поюще-танцующую сталь?

Киваю.

— Ну вот. Я давно знал, что Срывающим оковы станешь именно ты, оттого и придумал эту дурацкую песенку-предсказание. Пустил ее по свету. Передал нужным людям. Нравится?

— Да ты, оказывается, стихоплет и поэт, — глухо смеюсь, хотя мне совсем не смешно.

— Да ладно вам, Владыка мой, ужасный из меня бард. Не мое это призвание.

— А что насчет Поющей стали? — спрашивает Дэви, сжимая плечи холодными ладонями. Чувствую, как мои обжигает прикосновение ледяных пальцев. — Как древний нож попал к бедному деревенскому мальчишке?

— Нож этот давным-давно попал к Ари. Через Ари проходит много путников. Я не знаю, как именно. Знает лишь существо, что создал Бальд. Полагаю, она его либо подарила тому, кто передал отцу Ривера, либо лично обозвала безделушкой и перепродала на рынке. Она, конечно, редко выходит из Леса, но и сама отлично видит время. Будущее, по крайней мере. Есть у нее такой ведьмовской дар. Ты ведь об этом догадывалась, Дэви. Знаешь ведь ее, как родную мать.

— А знаешь, Кали? Меня все это до ужаса злит. Складывается ощущение, — сдуваю с лица выпавшие из хвоста пряди волос. Морщусь и сжимаю кулаки до хруста костяшек, — что ты играешь нами, как марионетками. Дергаешь за нити, ведешь туда, куда желаешь, и мы принадлежим тебе. Как смеешь ты вмешивать в божественные войны людей, для которых ваша детская ссора, кажется ничтожной? Извинитесь перед Тенью, пустите его к себе — и дело с концом. Какого хрена я должен помогать вам уничтожать Бога из-за ваших ошибок?

Кали пожимает плечами. Усмехается.

— Такого, Элибер, что Тень хочет уничтожить твой мир, а не нас. Нам все равно, знаешь ли. Мы просто расстроимся, если наши старания рухнут в бездну небытия. А ты умрешь. И твои близкие тоже. И даже не умрешь так, как полагается. Тебя просто не будет. Ни в какой из форм и воплощений. Все исчезнет. Останется лишь место распада и кучка наглых Богов. К тому же нам не под силу изгнать нашу часть. Предполагаю, что и для нас все закончится не сладко, если ты победишь. Говорю тебе от всего сердца: я не вижу наших божественных временных линий. Просто думаю, что, когда ты победишь Тень, с нами тоже что-то случится. Прежними мы уже не будем. Но это мир смертных. И смертным его сохранять.

— Но… Как можем мы довериться тебе? Что если ты обманываешь всех и ведешь свою игру?

— Уймись. — Кали раздраженно отмахивается. — Мне это не нужно. К тому же я имею связь с другими Богами, потому они и доверяют мне. Знают намерения. Чувствуют меня. Иногда даже контролируют. Давай. Задавай свой последний вопрос.

Хмурюсь. Кали ведь уже знает, какой он будет. Верчу его на языке и боюсь произнести.

— Все закончится хорошо?

— Посмотрим. — Он усмехается. — Но… Все может быть.

Выдыхаю. Чувствую, как медленно стучит в груди сердце. Отбивает до боли знакомый ритм. Баллада Срывающего оковы — мое сердцебиение. Замечательно. Но за Ривера стало еще страшнее. Легко нам его не забрать. Придется думать. Сражаться. И… Проклятье. Сливаться в моем теле в три сознания. Ужас.

Каторга.

— Ты ведь не можешь посоветовать ничего? Про войну и Ривера? — спрашивает чародейка с надеждой в голосе и поднимается на ноги.

— Не могу, — отвечает Кали. — Если посоветую — все рухнет.

— И… куда ты сейчас?

— Мы все наблюдаем за вами. Я пойду своей тропой, она ведет меня в темницы. Там думается лучше. А еще там самые бешеные крысы. Их мне надо съесть. Считайте, я отбываю на охоту. На Сигурда не злитесь. Я сказал ему, что Ривер готовится тебя зарезать. Поэтому твой преданный страж и пихнул мальчика-реку в проход.

— Уж не нарушаешь ли ты собственные правила игры? Пункт: «Не вмешиваться»? — Щурюсь. Внимательно разглядываю бледную рожу Бога. Различаю в его глазах призрачную сиреневую дымку.

Кали переступает с ноги на ногу и хитро улыбается, показывая заостренные зубы.

— Эти правила — придумали мои части. Учись, Эличка. Учись, радость моя.

Покачиваю головой. С раздражением оглядываю пристыженного стражника. Рычу:

— Убирайся на свой пост. Переоденься и приступай к работе.

Сигурд кивает. Разворачивается и мчит в казармы.

За ним, не попрощавшись, уходит и Кали. Мы с Дэви снова одни. В тишине Черного замка. Ходр за окном точит мечи. Звенит доспехами и собирается на войну.

— Что думаешь? — спрашиваю у чародейки.

— Думаю, что мне нужно это переварить. Слишком уж много наговорил Бог. Надо… поразмышлять. Я буду в чародейской мастерской. Мне еще с Фаррисом разговаривать, а потом Тари искать. Пора заканчивать с делами в столице и отправляться в Лес. Очень не нравится мне идея сменить Ривера на кого-то другого. Я им дорожу. Ты, думаю, тоже.

Киваю.

Нам бы не оплошать. Нам бы не оступиться.

Дэви

Ноги знали, куда вести. Они выучили привычный маршрут: из тронного зала — в чародейскую мастерскую, а затем в спальню. Ноги приноровились и забыли об извилистых тропинках Заговоренного Леса, и теперь я не знала, как скоро смогу вновь привыкнуть к долгим прогулкам и путешествиям. Ждала, когда стопы и икры обожжет огнем усталости в первую ночь, когда мы отправимся в Лес, с нетерпением представляла, как дорога разгорячит мышцы, как вспомнится само движение и путь, что неразрывно связывает жизнь и смерть. Ведь все это — от рождения и до старости (если повезет) — длинная, тернистая тропа, которую суждено пройти каждому пришедшему в мир человеку. Сейчас, в замке, путь мой обрезан. Завязался у горла крепкими узлами, перехватил дыхание. Мне бы двинуться дальше, мне бы вдохнуть запах мха и кедров, мне бы шагнуть за границу и больше никогда ее не покидать.

Я ждала этого момента.

Правда, ждала. Предвкушала.

И может, даже побаивалась.

В мастерской пахло пряными, свежими травами, которые мы с Фаррисом успели насобирать в саду и вениками развесить сушиться. Лето оттого и сказочное время: мир раздает людям свои дары, раскидывает на лесных опушках лечебные растения, тянется к небу душистыми шапочками цветов. Для знающих — мир щедр. Главное — знать, как принимать его подарки. Главное — считать их полезными, ибо безделушки земля тебе никогда не подарит.

Склоняешься над желтыми лепестками зверобоя, поглаживаешь пальцами стебельки и шепчешь: «Сыра земля-мать, разреши траву брать». А потом срываешь, складываешь в корзинку и со спокойной душой продолжаешь сбор. И на душе — тепло. Хорошо и благостно. Любите лето, заклинаю вас. Любите землю за ее щедрость.

Так мы с Фаррисом проводили свободное время. Уходили в Березовую рощу днем и собирали цветы, а ночью тренировались — колдовали и проводили чародейские ритуалы, питаясь силой земли и природы.

А сейчас… Сейчас мир стал похож на натянутую до предела нить, которая уже похрустывает от напряжения и расходится рваными кусками.

В очаге тлели угли, потрескивали догорающие поленья. Тонкие солнечные лучи просачивались сквозь витражные стекла и замирали на стенах причудливыми узорами.

Колдун-медведь сидел в кресле, закинув ноги в кожаных сапогах на круглый дубовый столик, и перелистывал страницы старой, запыленной книги. Что-то о магии и лечебных чарах. Взгляд — сосредоточен. Густые брови нахмурены, вид задумчив.

— Нам нужно поговорить. Это очень важный разговор, и я его, если честно, боюсь, — начинаю, останавливаясь у рабочего стола. Пальцы блуждают по старым записям, лишь бы ухватиться за что-то, что в силах удержать меня на ногах.

Фаррис тут же захлопывает книгу. Поднимает на меня серьезные, ореховые глаза, на дне — тревога и беспокойство.

— Давай. Что-то случилось? Мне пора уйти? — По надтреснутому хриплому голосу понятно, что чародей не готовился к серьезным разговорам и их не ждал.

— Я бы, разумеется, очень хотела, чтобы ты ушел, — говорю, а в горле — горький ком с заостренными шипами. Не пропускает слова. Не дает их произносить. Вот бы оставить все как есть, вот бы время замерло и больше не двигалось. — Я бы хотела, но… Но не могу. Элибер хочет тебе кое-что предложить. Пожалуйста, откажись. Я переживаю. Переживаю и не хочу, чтобы тебе было больно. Не хочу, чтобы ты погиб.

— О чем это? Дэви, объясни, прошу.

Кажется, колдун нервничает. Чего это Элибер может ему предложить? Может, побыть живой мишенью для Кронэд или пожертвовать собой ради спасения Ривера? Фаррис знает, что Ривер Элиберу дорог, и знает, что ради него Эличка и в огонь прыгнуть готов. А еще Фаррис не дурак и понимает, что для Элибера нет ничего важнее нас с Ривером, но сам колдун в наше трио не входит. Предложение, поступившее от короля, может означать что угодно.

— Элибер хочет оставить тебя в Черном замке распоряжаться войсками. Он хочет дать тебе место рядом с собой и собирается предложить вступить в совет, который планирует собрать до нашего ухода в Кронэды.

Фаррис кивает. Задумчиво всматривается в меня. А я не могу. Отвожу взгляд. Чувствую, как краснеют щеки. Я и правда, как маленькая девочка, у которой забирают на войну отца, и от этого только хуже. Стыдно. Стыдно, что не могу чувствовать себя иначе. Стыдно, что не хочу дать Фаррису свободу и позволить делать то, что ему хочется. Стыдно и обидно, ибо у меня опять забирают самое важное.

— Я понимаю, как это выглядит, Дэви. — Вдумчиво произносит колдун, поднимается со своего места и подходит ко мне. Поглаживает по голове, большим пальцем приподнимает подбородок и заглядывает в глаза. — Эй, Дэви, я понимаю. У тебя отняли дурацкого мальчишку, и тебе кажется, что Элибер хочет отнять и меня. Ты не думаешь, что я смогу вам помочь? Не потому, что так нужно твоему королю, а потому что я сам хочу?

— Это может стоить тебе жизни, — хватаюсь за его запястье. Сжимаю и морщусь. В глазах собираются слезы, нос хлюпает, я вот-вот разревусь.

— Бесспорно. Но если я не возьму столицу под контроль и не помогу Элиберу — уверена ли ты, что это не будет стоить трех ваших жизней?

— Думаешь, он не найдет кого-то другого? — вспыхиваю. Голос предательски дрожит. Пальцы сжимаются в кулаки до хруста. Дышу. Вдох. Выдох. Как там говорил мой дурацкий мальчишка? Как он там причитал? «Вот мои ноги, вот мои руки»? Вот я стою. Земля все еще держит. Мир вокруг не сверкает разноцветными самоцветами. Это всего лишь реакция на слова Фарриса. Я всего лишь злюсь на всех. И я могу контролировать свою злость, а потому продолжаю: — Думаешь, он не найдет того, кому сможет доверять?

Уголки губ колдуна ползут вверх. Как же тебе это идет! Вот бы просто пожелать, чтобы улыбка никогда не сходила с твоего лица. Вот бы все желания сбывались.

— Если король обратится с такой просьбой ко мне, значит, у него нет других кандидатов. Дело дрянь, сама понимаешь.

— Ты хочешь согласиться?

Фаррис улыбается. Сжимает мои плечи и целует в лоб.

— Конечно. Дэви, я хочу помочь.

— Значит, ты полный недоумок, — срываются с губ злые слова. Зажимаю рот ладонью. Чувствую, как дрожат пальцы и губы. Вижу, как вибрирует черным золотая нить, что тянется с моря. Яд Ривера. Не хочу. Не беру. У меня есть звезды. Эли. Бери. Эри. У меня есть рыжий лисий хвост, что скрывается за толстыми кронами деревьев. У меня есть болотный запах мха. Я за них держусь. Я знаю, что можно иначе. Можно не причинять близким боль.

— Извини. — Замечаю, что лицо у Фарриса не изменилось. Все такое же уверенное и решительное. Непоколебимое. — Я очень переживаю. Ты знаешь это. Получается, обещание, которое ты дал мне на побережье… Ты его нарушишь? — И на всякий случай вновь напоминаю: — Ари сказала, что тебе нельзя идти со мной. Иначе ты умрешь.

— Наверное, поэтому и нельзя. Потому что я не смогу отказаться. Отказаться от тебя, драконов и Элибера. Ты права. Я больше не могу держать данное тебе обещание. Моя жизнь рядом с тобой изменилась и уже не станет прежней. А если станет — я, наверное, умру, ибо теперь это мой самый главный страх. Дэви, пора. Пора признать, что я больше не могу быть только твоим проводником. Теперь я хочу стать тебе защитой. Теперь я хочу отплатить за все и занять свое место в этой истории.

— Ты хочешь славы? — вырывается у меня. Легче не становится. Мир давит на веки, приказывает зажмуриться. Приказывает найти покой хоть в чем-то. По-детски закрыть глаза и спрятать лицо в ладонях. — Хочешь, чтобы тебя запомнили? Это глупо, ибо помнят лишь тех, кто умирает раньше положенного срока.

— Мы все умрем. Не важно, когда. Важно лишь, сколько лет будут звучать в чужих устах наши имена. Твое — зазвучит. Это я знаю. И для меня самое главное — сделать так, чтобы ты нарушила глупое правило: «Те, кто добиваются славы, умирают раньше». Ты не умрешь. И я хочу об этом позаботиться. Сделать все, на что хватит моих сил и времени. С тобой мне хорошо, Дэви. С вами тремя. Я буду вас защищать. Страж золотых нитей, вот кем я стану. — В ореховых глазах Фарриса сверкают волшебство и любовь. — Раньше я думал, что для меня важно сохранить древнюю историю о чародеях, но теперь понимаю, что чародеи в этом не нуждаются. В этом нуждался я. Это я хотел запомниться. Это я хотел изменить мир теми способами, что были мне доступны. Теперь, когда способов стало больше, я хочу помочь. Я с детства смотрел в сторону вершителей судеб, с детства мечтал о чародеях при короле, и с детства, затаив дыхание, слушал сказки и легенды северного мира. А теперь… теперь я сам хочу стать такой сказкой. Прошу, позволь мне. Позволь мне тоже кем-то стать.

Всхлипываю. Опускаюсь за стол и обнимаю себя за плечи. Глупый. Вот оно — главное уязвимое место любого человека. Да какая тебе разница будет, когда ты умрешь? Разве на другой стороне моста ты скажешь себе спасибо за то, что запомнился новой историей? Почему тысячи таких, как Фаррис, не могут понять, что ценность человеческой жизни не измеряется славой и сказками? Разве стоит глупое самопожертвование памяти?

«Стоит. Дэви, мы все в конечном счете всего лишь истории. У нас всего одна жизнь, и лишь мы выбираем путь. Лишь мы решаем, сможем ли мы повлиять на кого-то в будущем, спасти или внушить веру в чудеса, как это было с Пиррой. Всего лишь сказка, но за чей образ ты хваталась все это время? Не ее ли имя было на твоих устах, когда ты пробиралась в драконьи пещеры?» — шепчет Элибер и поглаживает по макушке. Хочется отшвырнуть. Хочется напиться и скинуть чужое нежеланное прикосновение. Но я принимаю. Принимаю утешение и выдыхаю. Смахиваю рукавом плаща слезы.

— Ладно, Фаррис. Ладно. Прошу лишь — будь осторожен. Может, я и правда слишком сильно привязалась к тебе. Может, на самом деле не замечаю тебя отдельно от себя. Это, наверное, плохо. Прости. Но я так сильно переживаю…

— Переживать — это нормально. Все твои чувства, Дэви, нормальны. И я люблю тебя. Люблю тебя, несмотря ни на что. С того дня на побережье многое изменилось. У меня было достаточно времени подумать и решить, куда я должен привести свою жизнь. — Его прикосновения покалывают. Мне бы удержать себя. Себя, в первую очередь. Как глупо было считать, что мой мир не выпрыгнет больше колесом из намеченной колеи. Глупо было привыкать. Жизнь — интересная штука. Никогда не знаешь, чем все обернется, а потому любая стабильность, которую намечает себе человек, на деле лишь иллюзия устойчивости.

— Тогда иди, — говорю и поднимаю глаза на колдуна. Вглядываюсь в пролегающие под веками морщинки. Эх, Фаррис. Нет ничего вечного в нашем с тобой мире. Нет ничего нерушимого. Это твое решение. И я не могу на него повлиять. Бесполезно кричать об опасности, бесполезно бить себя в грудь и напоминать о смерти, это — твой выбор. А в упертости ты мне не уступаешь. Отчего-то я всегда знала, что ты никуда не уйдешь. С самой первой встречи я все про тебя поняла, хоть и не хотела это осознавать. Спрятала поглубже в тень, понадеялась на глупые иллюзии. — Иди к Элиберу и дай ему согласие. У меня еще есть дела. Мне нужно сходить в таверну и позвать в ваш поганый совет Циммермановского ублюдка.

— Тари? — Фаррис хмурится и убирает теплые шершавые ладони с моих плеч. — А он-то Элиберу зачем понадобился?

— Элибер считает это гениальным планом. Так король намеревается перетащить «Колдовские тропы» на нашу сторону.

— А про Рэйнара он не подумал? Знаешь ли, этот твой рыжий парнишка болтает много нехорошего о Последнем Белом Волке. Любое действие рождает противодействие. Рэйнар навсегда запомнил ту ночь, когда его притащили в Черный Замок.

— Я знаю. И мне кажется, что Элибер не дурак, раз просит меня поговорить с Тари, а не с Рэйнаром. Тари близок к Циммерману. Если, конечно, колдун своего лорда не предал. Но и к этому Элибер подготовился. Нужно собрать совет как можно быстрее, ибо время набирает обороты. Нам важно вырвать Ривера из плена, иначе… Иначе нам с Элибером будет дурно.

Колдун-медведь кивает и отступает от меня. Всматривается в мое покрасневшее от слез лицо и слабо улыбается.

— Тогда не буду тебя задерживать. Надо завершать дела в столице как можно быстрее. Удачи тебе с Тари.

— А тебе — с Элибером.

— Удача, кажется, всегда при короле. Иначе каким бы образом золото связало его с тобой?

Беззвучно смеюсь. Не льсти мне.

Здесь Фаррис не прав. Элибер далеко не везунчик. Уж с кем, с кем, а со мной ему точно не повезло.

***

Носки сапог сбивают острые камушки на мостовой и поднимают вихри желтой пыли. Шумит река в низине непроходимых рвов.

Я пробираюсь сквозь извилистые переулки лабиринтов Ходра. До чего интересен этот город! Эрдали и его предки словно испокон веков готовились к нападению Либертаса (словно ожидали, что однажды родина вернется забрать у завоевателя все, чего он так старательно добивался). Мощные каменные стены, на каждой из которых высятся пороховые пушки, переплетенные городские улицы, дороги здесь — словно запутанный клубок змей, и пока недоброжелатель блуждает по ним в попытках подобраться к замку — сверху уже тридцать раз атакуют. Удобно. Умно. Город — головоломка. И как же мне приятно, что я давно ее разгадала.

Это хорошо, что Элибер наконец увидел свой дом нашими с Ривером глазами. Я любила Ходр, не поражалась ему, но знала, что место это — сердце Севера. Большое, сложное и загадочное. Место, где сходятся все Волчьи тропы. Место, которое чувствует своих жителей. Потому здесь так ярко отмечаются праздники Колеса, потому здесь улыбчивей народ, песни громче и звонче, а танцы — страстней.

Шаг. Еще один. Кажется, это где-то здесь. Осматриваюсь. Людей в переулке на окраине нет. Через уголки глаз замечаю, как вибрирует воздух. Опускаюсь на колени и выдергиваю из-за пояса ритуальный нож. Режу ладонь, наблюдая как расходится кожа. Совсем скоро рана побелеет и превратится в новый шрам. Такова плата за магию — отпечататься на теле новым рубцом. Кровь багровыми каплями струится по пальцам. Кормлю землю и шепчу заклинание.

Всего секунда — и перед глазами высится трехэтажная таверна из красного дерева. Таких в Ходре было штуки три, а по всему Фелабеллю — бесчисленное множество. Но прошли времена, когда чародеи прятались от людей и стражников, которые любой сбор воспринимали как мятеж.

Сейчас это жалкий протест. Протест против новой воли короля. Недоверие, которое вскоре должно растаять. Возможно, именно сегодня. Прямо сейчас.

Поднимаюсь на ноги и направляюсь к порогу. Распахиваю дверь и вхожу. Вдыхаю знакомый запах хмеля и винограда. Оглядываюсь по сторонам.

Теплый свет сочится из лампадок и очага. Сегодня здесь не многолюдно, человек десять сидят за дубовыми столиками и пьют медовуху. Отдыхают и даже не смотрят в мою сторону. Видимо, так повлиял на обстановку в «Колдовских тропах» мой прошлый визит с Фаррисом.

Замечаю за стойкой Рэйнара. Он разливает по кружкам вино, глаз не поднимает, но по дрожащим пальцам я понимаю, что тавернщик меня заметил. Заметил и решил игнорировать, пока я сама не подойду к нему и не посмотрю в лицо. Впрочем, так и поступаю. Не собираюсь ждать лживой приветливости.

— Здравствуй, — здороваюсь и сажусь на высокий стул.

Рэйнар поднимает глаза. Рыжие волосы привычно взъерошены на макушке огненным ворохом, во взгляде — наигранное удивление. Делает вид, что впервые видит меня и нервно улыбается. Уголки губ подрагивают. Тавернщик опускает на стойку графин и ловко подхватывает с полки новую кружку. Останавливаю его жестом раскрытой ладони.

— Я не пить пришла. Мне нужно поговорить с Тари. Вижу, его здесь нет. Не подскажешь, куда запропастился чародей Циммермана? Приказ короля.

Рэйнар хмурится. По его физиономии вижу, как поразил его мой отказ. Губы дрожат, взгляд карих глаз бегает, словно ищет поддержки у других посетителей таверны, но сегодня никто не собирается отрываться от своих важных дел. Сегодня все меня боятся и не желают вступать в конфликт.

— Тари наверху, с девчонкой-менестрелем. Я думаю, как закончит, так и спустится за новой порцией медовухи.

— Нет, Рэйнар, — говорю, и сама удивляюсь холоду в голосе. Я устала тебя жалеть, старый друг. Устала, потому что вижу, во что ты превращаешься. К сожалению, ты решил бороться не с собой и не за себя, а со своими обидчиками, и от этого только хуже. Вот она — работа боли. Вскрывает нагноившиеся раны и показывает истинное человеческое существо. С болью мы либо справляемся, либо сдаемся. Кровопускания и порезы только так и работают. Либо помогают тебе познать новую силу, способную свергнуть тысячи городов, либо растворяют в агонии и стирают человеческое с лица.

Зачем нападки? Зачем прятать таверну и вычерчивать на вывеске название запрещенного ордена? Где она — сила? Ты же знаешь, что теперь с этим покончено. Теперь колдунов никто не посмеет унизить, ибо смельчакам предстоит столкнуться с королевским законом и темницами Ходра. Для чего высказывать несогласие, которое и на несогласие-то, впрочем, не похоже? Скорее гавканье жалкой псины, которая только и может, что облаять и скрыться в переулке, под чужим прилавком. Спектакль бродячих артистов, а не борьба. И точно — не сила. Вот если бы ты не прятал таверну, а поставил ее в центре города с гордой, яркой вывеской «Колдовские тропы», тогда бы, может, и заслужил мое уважение, ибо такой поступок выглядел бы по-настоящему смелым.

— Что… нет? — В подтверждение моих мыслей Рэйнар заикается. Я же понимаю, что ко мне у тебя осталась лишь ненависть. Когда я вошла в таверну, ты, наверное, думал: «Только бы со мной не заговорила». А сейчас — улыбка и раболепство. Отвратительно.

— Я хочу поговорить с Тари, пока он трезвый.

— Тари взбесится, если я буду ломиться к нему в покои, пока он развлекается с девчонкой.

— Передай ему, что дело касается Циммермана и ждать его я не собираюсь. Либо мы поговорим сейчас, и я увижу, что Тари действительно ценен его лорд, либо я уйду, и пусть он до конца жизни развлекается с певуньями, пока его драгоценный господин гниет в Кронэдском захолустье.

Больше просить Рэйнара не пришлось. Тавернщик кивнул, развернулся на пятках и исчез на лестнице. Пока он занят Тари, у меня есть время рассмотреть сегодняшних посетителей. Усмехаюсь. Замечаю, как скрывает лицо за капюшоном темно-зеленого плаща чародей Ламберт со шрамом на переносице, как косится он в мою сторону. Когда-то мы вместе выполняли заказ. Были и такие времена. За всю колдовскую жизнь у меня их было от силы четыре. Найти сбежавшую сестру лорда Кастро, выяснить в деревне под Воющим водопадом есть ли на мужчине, ушедшем из семьи, чары любовницы, вылечить пятилетнюю дочку леди Неймери и призвать дожди во время засухи у Волчьих ворот. Ламберт помогал мне со вторым. Разумеется, мы справились и прибыль делили поровну. Интересное было приключение. А теперь вот сидит, лицо прячет, лишь бы я его не заметила.

Так и с Рэйнаром. Теперь, когда всем колдунам стало известно мое истинное положение, их мнения изменились. Словно то, как я работаю, меняет мое истинное существо. Глупость. Я всегда была королевской чародейкой, но раньше, когда они об этом не знали, их все устраивало. Мне улыбались, со мной пили и поднимали тосты, а по вечерам разговаривали. Некоторые приходили в Храм Триедины лишь тогда, когда обряды проводила я. А теперь… Теперь им стыдно. Стыдно за то, что раньше они были ко мне добры, а теперь испытывают отвращение.

Вот что я не поняла в день потасовки, когда мы пришли сюда с Фаррисом. Рэйнар был не против, когда посетители таверны начали меня оскорблять. Вот что светилось в его глазах — ненависть и отмщение. Жаль.

Девичий визг наверху. Шум голосов. Кажется, спор. А затем — стук каблуков по деревянным половицам. Минута — и вниз по ступенькам слетает Тари. Светлые, растрепанные волосы цвета ржи падают ему на плечи, красная рубашка застегнута наспех, верхние пуговицы пропустили петли, золотистые глаза сверкают недоверием. Его изящность и тонкость так и лезут наружу, сквозь бордовую шелковую ткань, небрежно скрывающую тело. Хрупкие костлявые запястья подрагивают. Острые ключицы торчат — смотри, не порежься, если вздумаешь прикоснуться. Тощие плечи вздымаются под шелком. Длинные пальцы рассеяно цепляются за пуговицы, пытаясь исправить положение. Ладони исчерчены белыми шрамами.

— Что надо? — Голос его надтреснут. Обнаглевших мелких коротышек я не терплю. Мне хватает Ривера.

— Сядь и прояви уважение. Это тебе надо, а не мне. Мне на тебя с высокой колокольни плевать, лживый предатель.

— Как ты смеешь называть меня предателем? — возмущается Тари, отфыркивается, но все равно запрыгивает на стул напротив меня. Губы чародея стягиваются в тонкую, поджатую линию, светлые брови ползут вверх, но привычная наглость теряется в сумбурных чувствах, которые испытывает юный колдун.

Усмехаюсь.

— А как мне еще называть человека, который положил начало ордену чародеев, а затем пошел на поводу у Присонов? Это не я создала Колдовские тропы. Я даже в ваш орден не входила. Я работала на короля, но не провожала захватнические войска через Лес. А ты провожал. Много заплатили?

Он молчит. Рэйнар возвращается к нам и ставит рядом с Тари кружку. Демонстративно ее отодвигаю. Тари вспыхивает, щеки его покрываются бордовым. Румянец преображает его неряшливый вид в больной и ранимый, словно колдун не в бешенстве, а подхватил лихорадку, которая вот-вот его убьет. Наверное, все это из-за его белоснежной, почти прозрачной кожи.

Больше Тари не спорит. Не тянется за кружкой.

Сиди передо мной обезличенным. Сиди и смотри мне в глаза своими — трезвыми и чистыми. Только таким я готова привести тебя к королю.

— Рэйнар сказал что-то о моем господине.

— Да. Что-то сказал. Тебя видели у Кастро. Ты предал Циммермана?

— Это не так. — Он яростно трясет головой. — Как смело ты бросаешься словами, Дэви! Как смело называешь предателями всех вокруг, хотя прямо перед тобой стоит человек, которого протащили по столице и всю ночь пытали. Знаешь, сколько крови на твоих руках? В ту ночь много народа сгорело в «Хмельном котле». Из-за тебя и твоего короля.

— Короля, чей приказ ты с радостью вызвался выполнять? Я не высветляю Элибера. Он поступил жестоко и должен за это заплатить. Он уже платит. Но чем ты лучше меня? Говоришь о Рэйнаре, хотя сам рассказывал гвардейцам о сожжении «Хмельного котла» с улыбкой на лице. Мы с Фаррисом были тогда в Лесу. Мы видели тебя. — Беру паузу, оценивая замешательство, отразившееся в глазах Тари, а затем вновь возвращаюсь к вопросу. — Так я не совсем поняла про Кастро и Циммермана. Почему ты пропал на Лисьем холме и объявился в столице?

— Честно? Мы повздорили с моим лордом. Долгая история, но обиделся я крепко. Это он настаивал на том, чтобы я отправился с отрядами через границу. Я на это пошел лишь из моего уважения к нему. Циммерман сказал, что только таким способом сможет получить у Элибера укрытие от Кастро. Думаешь, мне от этого хорошо? Дело ведь не в деньгах. Я продался лишь из-за долга перед своим господином. Потом, разумеется, он послал меня к Кастро на разведку, и там я… Ну, ушел в запой. Не только благодаря спиртному, но еще и… — Тари старательно подбирает слова. Морщится. На лице его отражается смешанный ворох чувств: от стыда до ненависти и отвращения. Колдун не понимает, как их озвучить. — В общем, не столь важно.

— Важно, — перебиваю и настаиваю. — Я не смогу рассказать о целях моего прибытия, если ты не будешь со мной достаточно откровенным. Говори, почему задержался. Объясни, почему не отвечал на письма Циммермана.

— Я его обокрал, — признается он на выдохе и краснеет до кончиков ушей. — Взял некоторые вещи. Там, среди них были Кронэдские корни, которые выращиваются на Архипелаге ради просветления тамошних служителей. Вот и выкурил приличное количество. Знаешь, я на Лисьем холме умереть хотел. Убиться от отвращения к самому себе. Потому и пропал. Забивал трубку, курил и забывал о том, что я живой. Размывалось сознание. Я бы и сейчас, может, продолжил бы, но украденное закончилось. Я никого не предавал, Дэви. Только свои принципы, и за это поплатился. Мой лорд в плену, а я здесь — болтаюсь, как мешок с зерном. Заказы выполняю время от времени, и нечем мне больше себя занять. Восстание поднимать теперь нет смысла. Простолюдины на стороне Элибера, ибо наш цареныш пообещал всем свободу. Срывающий, мать его, оковы. Так теперь о нем говорит челядь. Людьми стало слишком просто управлять, и Волчонок хорошо этому научился. Теперь я бессилен, а после твоей речи в нашу последнюю встречу надо мной весь орден смеется.

Тари замолкает. Косится в сторону кружки с медовухой и жадно сглатывает. Мне отчего-то становится его жаль. Тяжело ведь быть марионеткой в руках сурового лорда. Как же это умно — вырастить ребенка, вживить привязанность к себе, а затем пользоваться его чувствами. Умно и жестоко. Хладнокровно. Это очень похоже на историю с Шезмой. Только Шезма теперь не наемник, а чародей.

— Ты хочешь вернуть Циммермана? — спрашиваю наконец я.

— Хочу, — не задумываясь отвечает Тари.

Вздыхаю и разглядываю лицо колдуна.

— Элибер предлагает тебе вступить в совет. Мы начинаем войну с Кронэдами, это ты уже слышал. Циммермана ты получишь только в том случае, если приложишь к его освобождению усилия.

Рэйнар, подслушивающий наш разговор неподалеку за стойкой, замирает. Затылком я чувствую, как на нас смотрят посетители. Тихое осуждение. Дребезжание воздуха. Тысячи острых игл в спину.

Тари тихо смеется. Надменность спала, и выглядит он безоружным и слабым. Колдун удручено опускает голову. Хмыкает.

— Почему за этими высокородными постоянно приходится бегать? Что за уровень несамостоятельности?

— Так что скажешь?

— Перейти на сторону короля и окончательно настроить орден против себя?

— Ты голос ордена. И раньше был очень красноречив. Неужели растерял былой навык? Так легко сдаешься? Совсем на тебя не похоже. Только что жаловался, что делать тебе нечего. Неужто не хочешь попробовать перековать «Колдовские тропы»? Элибер меняется и протягивает тебе руку помощи. Он может изменить и тебя. Дать место в истории. Но если ты слаб и не хочешь преобразить свою глупую бесполезную шайку во что-то важное — нам не о чем разговаривать.

Демонстративно поднимаюсь на ноги. Ну, давай, соглашайся, у тебя все равно нет выбора. Может, закончишь пьянствовать и спать с менестрелями. Может, хоть так сможешь возродить свою жизнь.

— Постой. — Тари цепко ловит мое запястье и поворачивает к себе. Руки у него холодные. — Хорошо. Каким бы Циммерман ни был, ты права. Он мне важен. Я у него в долгу. Знаешь, противно видеть, как твоего лорда унижают. Я был там. У ворот. Это омерзительно, наблюдать, как над ним издеваются, и оставаться бессильным. Даже палец в его сторону не поднять. Я согласен. Согласен, но не уверен, что у меня получится. Но мне хотя бы не страшно попробовать. Терять нечего. Теперь.

— Это хорошо, что в чем-то ты не уверен. Значит, желания добиваться будет больше. Завтра на рассвете Элибер будет ждать тебя в тронном зале. Не замысли гадостей. Я тебе не доверяю и слежу за тобой.

— Твое доверие мне не нужно. Мне вообще ничего не нужно, кроме живого Циммермана. В этом ты права. Думайте о нем, как хотите, но он умел спасать детей. Спасать и привязывать к себе. Плевать, ради своей выгоды или нет, но для меня он всегда будет другом. Другом или отцом — не имеет значения. Он меня вырастил. Я хочу, чтобы он знал, что я ему за это благодарен.

Киваю.

— В таком случае до завтра.

Аккуратно снимаю тонкие пальцы Тари со своего запястья. Направляюсь к выходу, но почти у дверей колдун вновь меня окликает.

— Подожди, Дэви. Скажи, почему началась война? Я хочу знать причину. Что забрали у Элибера Кронэды? Почему король сказал, что мирный договор был лишь предлогом? Зачем вся эта показуха с делегацией?

Оглядываюсь. Тари сидит на том же месте. Кружка с его медовухой — в руках Рэйнара.

— Ты хорошо знал супругу Циммермана?

Тари кивает, и я поясняю:

— Значит, ты должен знать о том, во что верят кронэдцы.

— Конец смерти. Разрушенный мост и власть Тени. Я знаю, но как это связано?

— А так, что все это не детские сказки и уж тем более не россказни фанатиков. У них действительно может получиться. И они выкрали то, что удерживает мир от разрушения и принадлежит Белому Волку. Я думаю, ты это узнаешь уже от самого Элибера.

— Король собирает войска, чтобы отправить их в Кронэды?

— Да.

Тихий смешок. Недоумевающе выгибаю бровь. В глазах у Тари плещется безнадежность.

— Мы не сможем. Ты знаешь о том, как живут кронэдцы? Знаешь, что с раннего детства детей обучают искусству убийства?

— Не знаю. Про Архипелаг очень мало известно обычным северянам. Нет никакой информации. А ты? Узнал все это от Циммермана?

— Да. От Циммермана и его жены. Однажды я своими глазами видел, как супруга моего господина перерезала глотку здоровому мужику. Это было своеобразным жертвоприношением. Там, на Архипелаге, границы между смертью и жизнью размыты. Все, к чему стремятся его жители, слом колеса. Я слышал, что там ужаснейшие обычаи с погребением тел. Их не сжигают так, как это делают на Севере. То ли выпускают кровь и сохраняют оболочку, то ли… В общем, страшно все это. Мне всегда казалось, что у бывшей леди Белой бухты нет души. Словно ее выкорчевали на Архипелаге. Циммерман никогда по-настоящему ее не любил. Мне кажется, что она всегда его пугала. А еще кронэдцы презирают драконью магию. Ту, что течет в наших с тобой венах. Знаешь, что они делают с теми, у кого изредка проявляется чародейский дар?

— Что?

— Был такой мальчик. Историю о нем мне рассказывал Циммерман, сразу после возвращения с Архипелага, когда он посещал Кронэды дабы просить руки сестры Верховного Жреца. Событие это произошло ровно в день их венчания. Ребенок на одном из остров сжег небольшое поселение. В нем пробудилась кровь колдунов, сделал он это не со зла. Так бывает с неосведомленными детьми, для которых магия — то, что нужно скрывать. Мальчик просто поссорился с родителями, всплеск эмоций, одна единственная капля крови и очень сильное желание победить. Пламя разгорелось. Семья превратилась в пепел, а с ней еще несколько домов. Мальчика нашли. Представить не могу, что он тогда чувствовал. Мой господин сказал, что ему было всего девять лет. Ребенок не переставал плакать и раскаиваться, но его все равно привели к Жрецу. Владыка Кронэд приказал отыскать оставшихся родственников, чтобы искоренить грязную колдовскую кровь. Мальчика убили, и Аэрон омылся его кровью, вытащил кости и то, что осталось, выбросил своим служителям. Служители надругались над мертвым телом, а затем сожрали его. Оставшиеся родственники сами явились к Жрецу и с радостью отдались смерти. Аэрон провернул с ними ровно то же, что сделал с мальчишкой.

Голова закружилась. К горлу подкатил ком. Волосы зашевелились на затылке. Ноги потеряли опору. Мир перед глазами заплясал цветными огнями, и я еле сдержалась от прощания с сегодняшним обедом.

— Поэтому я и говорю. Нам тяжело будет победить.

— Поэтому мы обязаны победить, — обрываю и разворачиваюсь на пятках. Быстрей бы выйти из душного помещения и вдохнуть свежий воздух. — Завтра. Завтра расскажешь Элиберу все, что тебе известно. На сегодня все.

И наконец, выхожу из таверны.

Глубоко в сердце нарастает тревога за Ривера. Хочется провалиться под землю, расстаться с чувствами хотя бы ненадолго, забыть, что он в плену, не думать о том, с чем предстоит ему столкнуться. Просто выкинуть из головы все эти проклятые знания, заставить мозг остановиться. Пусть не создает ужасные образы, пусть не превращает живого яркого наемника в бездыханное измученное тело.

Остановись. Замедлись.

Лишь бы сделать хотя бы один вдох полной грудью.

Над городом клубится туман. Серебрится под луной застывшими в воздухе каплями. Волосы тут же вьются от влаги, скручиваются темными волнами. Хотела бы я вернуть себе уверенность, хотела бы застыть непробиваемым камнем и наполнить кровь силой. Любовь делает тебя уязвимей, но кем мы станем без любви?

Не тороплюсь. Ноги сами тащат вглубь города. На сегодня все дела сделаны, все разговоры состоялись.

«Умница», — доносится слабый, еле слышный, но такой родной голос. Веснушки и мелисса. Спутанные кудрявые волосы.

Внутри поднимается шторм. Кровь — раскаленное железо, сердце тревожно подпрыгивает к горлу, в ушах шепот моря.

Ритм. Тук-тук. Разбиваются чайки о сапфировую гладь. Выпрыгивают и взлетают к солнцу.

«Как ты?» — больше слов нет. Да что там, их никогда и не было. Слова не нужны, когда есть чувства. Он их слышит. Ощущает, как свои. Все мои переживания, всю мою боль и тревогу. Становится даже стыдно за свою уязвимость.

«Дурно, кажется. Мне сломали нос. А еще я хочу есть. А еще целоваться и танцевать. Как видишь, ничего из этого списка мне пока сделать не удалось. Тяжелее всего справляться с голодом. Я столько лет приучал себя к терпению, но в открытом море все это бесполезно. Смотрю на чаек и думаю, с каким удовольствием общипал бы их и съел».

«Мы с Элибером очень сильно торопимся. Почти закончили дела в столице, поговорили с Кали. Хочешь, я все тебе покажу?»

«Нет, — качает головой. Вижу его сидящим на палубе. Моряки привязали его к мачте, руки — завязаны за спиной, ноги затекли и опухли. Острый подбородок прижат к груди, волосы мокрые, а за воротник рубахи стекает вода. Льет дождь. Барабанит по деревянному настилу. Поднимается шторм. Море не спокойное. Подпрыгивают темные волны и раскачивают корабль. Ривер там совсем один, за исключением пары человек, что бегают по палубе и подготавливают судно к возможной буре. — Не хочу думать о Божествах. Покажешь позже, когда меня отсюда перетащат. Если это, конечно, случится».

«Ты можешь простыть. Это осложнит нам работу».

«Я же тебе уже говорил, что редко болею. У меня здоровье лошадиное. Не переживай. Вы там обсуждали с Кали… Элибер сказал, что если меня убьет Аэрон или его подчиненные, то мое место займет кто-то другой», — в голосе Ривера хруст стекла, горло режут острые крупицы. В глазах — соль и влага. Нитью я чувствую, как возвращается к нему стыд. Мне и самой хочется разрыдаться от его мыслей. «Может, на мое место встанет кто-то получше. Может, это даже хорошо, если я вас покину. Может, вы лучше справитесь без меня», — думает Ривер, но я все равно слышу.

«Не смей об этом думать».

Я и не заметила, как ноги привели меня к придавленному к земле домику, рядом с Березовой рощей. Моему старому дому. Кажется, я собиралась вернуться в замок, так зачем пришла сюда, пока разговаривала с наемником?

Красная черепичная крыша. Расписные ставни на окнах. Опустевшие ульи у поваленного забора.

«Почему? Может, найдется кто-нибудь посмешнее», — говорит Ривер и заглядывает в меня. Ну-же, мол, покажи мне, что тебе это нужно. Покажи, что так будет лучше.

Совсем что ли отчаялся, пока спал?

«Ты сдурел, Ривер? Мы кого-нибудь посмешнее не вынесем. Иди вон, Элиберу все это скажи. Он, между прочим, войну начинает, чтобы тебя вытащить, а ты смеешь о таком размышлять. Нет, Ривер, ни Кронэдам, ни нам, от нового человека на твоем месте лучше не станет. Это потребует времени и сил, что для Архипелага, что для нас. Будь все так просто — ты бы уже лежал замертво на этой палубе».

«Извини. Не злись. Я просто подумал, что, может, именно это вам и нужно. Я ведь сильно обгадился. Может, такова цена, и мне ее нужно заплатить».

«Ривер, твоя расплата — это перестать быть пнем с глазами и полным бараном. Только так ты искупишь свою вину перед нами. Сколько еще раз нам это нужно повторить?» — ругаю его. Кровь приливает к щекам. Сама не замечаю, как поднимаюсь на порог своего старого дома и открываю дверь. Захожу внутрь, чувствую до боли знакомый запах воска. Раньше отец занимался пчеловодством, изготавливал свечи и собирал мед. Так он отвлекался от мыслей. Пока я была маленькой, мне нравилось наблюдать за тем, как Браун медитативно снимает соты с рамок. Казалось, в такие моменты он становился другим человеком, не способным на ярость и злость. Я даже мечтала, что когда-нибудь он застрянет в этом состоянии, и тогда все точно наладится.

«Извини».

«Ты же понимаешь, что ты нам нужен?».

«Да».

«Ты разговаривал с Элибером?» — спрашиваю и опускаюсь на скамью. Здесь, кажется, время остановилось. Слой пыли на столе, нетронутые свечи, пустующая печь и старые переплеты книг со сказками и легендами Фелабелля. Раскрытый сборник песен Эллизиума. Шкафы, заполненные банками с густым медом. На стене — лосиные рога, на полу — медвежья шкура. Артефакты, собранные человеком за всю его жизнь, брошенные здесь, словно и человека этого никогда не существовало.

«Парочкой слов обменялись. Вообще-то я хотел поговорить с тобой. Я соскучился», — на губах его играет слабая улыбка. Расходится ветер, швыряет капли дождя в подставленное небу лицо. Судно раскачивается на волнах, летит в морские пучины, разбиваясь о соленые воды.

«Прошли всего сутки с нашей последней встречи, а кажется, будто мы не виделись целую вечность», — говорю я и нитью поглаживаю ямочку на его веснушчатой щеке.

«Да. Мы целую вечность не встречались глазами».

Молчу. Заглядываю в него. Ловлю запах моря и крови. Ощущаю, как слиплись на затылке его волосы, и мне так хочется аккуратно распутать их, смыть с заляпанных прядей багровый цвет.

И в глаза посмотреть хочется. Взглянуть в сапфировые глубины и раствориться в кристальных водах.

«Можешь кое-что сделать для меня?» — спрашивает почти бесшумно. Голос — бархатный и нежный.

«Что?» — хватаюсь за нить, чтобы ненароком не отдать ее шторму. Небо рычит громом, сверкает белыми молниями, море пенится и шипит. «Мы идем, — думаю я. — Мы почти пришли».

«Прошу тебя, поднеси запястье к носу. Я хочу вспомнить твой запах. Почувствовать тебя рядом. Сможешь сделать это для меня?» — просит шепотом.

«Я ведь и так рядом. Всегда буду, к счастью или нет», — говорю, скорее затем, чтобы что-то сказать, ибо понимаю, как сильно смутилась.

«Я знаю. Пожалуйста».

Хорошо. Подношу запястье к лицу. Чувствую, как пробирается Ривер сквозь золотую пыль ко мне поближе, почти занимая место. Поглубже вдыхаю медовый аромат.

Ощущаю, как у него под кожей разливается тепло. Как купается в раскаленном золоте сердце в его груди.

«Клевер, крапива и пчелиные соты. Вечнозеленый мох. Я люблю тебя, Дэви», — наконец произносит он, и глаза мои вновь щиплет от слез.

«И я тебя».

«Спасибо. Я вижу, как тебе тяжело. И знаешь, что? Я разрешаю тебе быть слабой. И ты себе тоже разреши. Потому что я люблю тебя любой».

Волны поднимают корабль. Волны швыряют судно в соль.

«Это многого стоит, — покачиваю головой. — Моя слабость».

«Истинная сила — позволять себе быть уязвимой».

«Как я могу себе это позволить, когда ты так далеко, а земля трещит под ногами? Привычный ход вещей нарушен, в моей голове столько ужасных мыслей про то, что с тобой там происходит…».

«Я сильней любых пыток. У меня совсем нет башки, знаешь ли».

«Знаю. Но мне-то от этого не легче».

Он смеется. Сидит, подставляя лицо дождю и шторму. Соленая вода облизывает палубу, подбирается прямо к его ногам и мочит штанины. А Ривер хохочет. Ничего в этом мире не меняется.

Я вижу, как направляются к нему моряки. Как отвязывают от мачты и грубо тащат по лестницам вниз. Как хорошо, что его там не оставляют одного, на растерзание морю. Хорошо, и в то же время страшно.

«Беги в замок. Пока я здесь, и вы меня можете слышать — будь рядом с Элибером. Кто знает, что сегодня со мной будет обсуждать Владыка Тьмы».

«Он не Владыка Тьмы. Он всего-навсего маленькая жалкая тень», — отвечаю и усмехаюсь, поднимаясь со скамьи. Подхватываю со стола старую отцовскую свечу и выхожу из дома, плотно закрыв дверь.

Может, Ривер прав. Может, мне нужно хорошенько поплакать и не винить себя за это.

Глава вторая

Ривер

Время шло, а ко мне никто не спускался. Я сидел в трюме, раскачивался на волнах, а мир словно замер. Трещина здесь, трещина там. Дерево расходилось трещинами, волдырями и истекало смолой.

Я ощущал, как желудок медленно поедает себя. Если бы не нити, я бы, может, и не знал, сколько прошло времени. Если бы не нити, я бы уже заблудился в секундах, минутах, часах. Дэви и Элибер поддерживали со мной связь, включали в каждый свой разговор и не оставляли наедине с мерзкими мыслями. «Что со мной будет? Как мне себя вести? На что способны эти люди?». Бездействие, одиночество и голод — вот пытка, пред которой я слаб.

Два дня.

Элибер дожидался новостей из Забытых пещер. Без драконов не рисковал выдвигаться в Кронэды. Я его не винил: Аэрон, помнится, утверждал, что один его воин стоит сотни наших, поэтому без драконов мы бессильны пред Темным Богом. Нет, есть, конечно, древняя магия, связавшая нас, но как мы прорвемся к Аэрону и Тени без войска и драконов? Как мы справимся без пламени и огня?

Как мы одолеем Тень без Света?

С утра к Владыке Севера пришел чародей Тари, они долго разговаривали о Кронэдах и Циммермане, и, наконец, заключили соглашение. Насчет места в новом совете Фелабелля. Признаться честно, раньше я и представить не мог, каким искусным оратором на самом деле был Элибер. Ну или не был, а стал. С какой легкостью Волчонок общается с разными людьми, находит сторонников и заключает союзы. Это поражает. Обстоятельства заставили северного короля быстрее, чем мое вмешательство в его перевоспитание.

К концу вторых суток я осознал, как сильно измучилось тело. Осознал даже не по ощущениям, а со слов Дэви и Элибера. Мое сознание было с ними. Тело без разума опустело, а потому я не заметил, в каком состоянии остался сосуд моего рассудка.

«Как же сильно пить хочется. Рив, так долго продолжаться не может. Я вылакал всю воду в Черном замке, пытаясь справиться с чужой жаждой. Я устал бегать в туалет», — недовольство сквозило в голосе Присона золотой пылью. Я бы, может, и в бешенство пришел от его претензий, но отчего-то слова его меня рассмешили. Общение делало меня живым. Вот наше главное различие с Элибером: он не зависим от разговоров и людского присутствия, а меня это выбивает из колеи настолько, что сдохнуть хочется. Как только выдается момент отпустить очередную шутку, я словно заново рождаюсь.

«Ты хоть в горшок сходить можешь. Я вот — под себя», — признаюсь абсолютно честно. А ведь это действительно проблема. Запах убийственный. Да и сидеть в мокрых штанах такое себе удовольствие. Вот от чего так бесится Эличка — для него то, как со мной поступают, особый вид унижения. Для меня же — очередное тупое обстоятельство, вызванное моей глупостью. Расплата за содеянное. Хотел обратиться за помощью к Темному владыке, Ривер, и победить смерть? Вот теперь сиди и усцывайся в штаны. Нечего в темницах над Эличкой издеваться было. Пойми каково это!

«Тебе, может, привычно. Мы с Дэви скоро с ума сойдем. Сколько не ешь и не пей — никакого насыщения. Язык сухой, кожа ошметками сходит. Все чешется. Влаги не осталось. Как так можно, Ривер?».

«Не знаю. Видимо, поэтому я с ума и не схожу, ибо чувствую, как вы набиваете животы мясом и пьете все, что под руку попадется. Продолжайте, пожалуйста. Я хоть что-то ощущаю во рту, кроме соленого воздуха. А он мне порядком наскучил».

Но Элибер был прав. Долго это продолжаться не может.

Тяжелее всего — ночью, когда все ложатся спать.

Второй день бездействия подошел к концу. Эличка и Дэви разошлись по покоям, а я впервые почувствовал, как сильно меня ломает. В горле — сухой ком, словно нещадное солнце сожгло мне рот и превратило в пустыню. Песок изрезал язык острыми крупинками, губы пересохли и не хотели разжиматься без боли. Разрывались прилипшими друг к другу кусками кожи. Я безуспешно старался глотать слюну, представляя всевозможные блюда Фелабелля и Либертаса. Не помогало. Так это не работает. Влага закончилась в моем теле. Если заплачу — из глаз наверняка посыплются сухие кристаллы. Слюда и кварц. Кожа — сплошная очерствевшая корка. Ни одной живой поры. Вместо пота — чистая соль. Живот при этом сводило, и там, на дне желудка, плескалась кислота, что растворяла и пожирала внутренности. Клянусь, я вспомнил даже аромат рыцарской похлебки Сигурда и тридцать раз проклял себя за то, что не съел ее в тот день. Запах жареного мяса и бульона был настолько ощутимый, что мне хотелось плакать.

Я и плакал. Ловил слезы ртом и морщился.

Соль на губах. Соль на языке, осела в трещинах. И воздух на вкус — сухой и соленый. Будь она проклята.

«Спокойной ночи, — говорила Дэви и пряталась под одеялом перед тем, как отдать свою душу Младшему Брату Смерти. — Попробуй заснуть. Мы переживаем за тебя, Рив. Будет легче, если ты поспишь».

Я попробовал. Попробовал, но не получилось.

Наверное, потому что остался один. Дурак. В следующий раз, клянусь, засыпать буду вместе с ними, ибо только с Дэви и Элибером спать мне не страшно. Их сны — спокойные, похожие на темные речные воды. Делаешь шаг — и растворяешься во мгле. Ничего больше не тревожит. Когда я засыпаю один, мне приходится молиться всем известным Богам, чтобы Младший Брат Смерти принял меня на земле умиротворения и безмятежности, где нет боли, жажды и голода, где звучит тихая мелодия лютни, а в воздухе царит запах меда и таволги. Приходиться упрашивать Богов подарить мне ночной покой, иначе кошмары не отступают. Тень мучает. Тень питается страхами.

«Позвал бы ты кого-нибудь. Может, тебе бы принесли еды и воды. Может, в них еще остался здравый смысл», — советовал накануне вечером Эличка. Он восседал в изголовье кровати. На коленях — кипа пергамента. С плеч спадает шелковая, черная накидка. Длинные серые волосы раскиданы на взбитых подушках. В руках — перо и чернила. Пишет письма. Призывает лордов и леди. Обращается к Либертасу за помощью.

Ну как ты не понимаешь, что нельзя? Если я кого-нибудь позову, это будет означать лишь одно — я сломался. Я сдаюсь. Вот он я, изможденный и бесхарактерный. Посмотрите! В этом месте я не выдерживаю!

Может, если бы меня лупили, было бы легче. Нет, мне ни в коем случае нельзя быть слабым перед голодом и жаждой. Если покажу свою уязвимость, они за нее обязательно зацепятся, и мой главный страх воплотится. Отец окажется прав. Я снова начну кидаться на еду, как псина. Вот что я знал с точностью.

Жрец и его божок начнут кормить меня и поить, когда поймут, что я от голода и жажды не страдаю. Тогда они прибегнут к настоящим пыткам, с физическими повреждениями, с ранами и кровью. В них мне будет проще. С ними я справлюсь легко.

Только бы их дождаться.

Поднимаю лицо к потолку. Странное поведение у моря. Двухдневный штиль меняется на шторм, совсем, как в тот вечер, когда Дэви связалась со мной, будучи в старом отцовском доме. Слышу, как разрезает волны корабль. Чувствую запах соли. И тут расходится дождь. Лупит дробью по верхней палубе. Вот бы сейчас выползти наверх, разорвать веревки на запястьях и разлечься под ним. Пусть море бушует, поднимает волны и швыряет меня к мачте. Пусть вокруг кричат моряки, снуют по палубе и заботятся о корабле, не замечая меня. Я бы просто лежал там, рассматривая затянувшееся тучами ночное небо, и на щеки мои лилась прохладная, дождевая вода. Барабанила бы по телу, очистила бы меня от грязи и испражнений, а я бы просто смотрел вверх и мечтал о звездах.

Проклятье.

Мерзопакостные путы. Зачем меня связывать, что я сделаю? Перережу глотку Жрецу или за борт прыгну? Нет, ну, конечно, от убийства Аэрона я бы не отказался, но я ведь не настолько пустоголовый, чтобы рисковать своей поганой жизнью в окружении людей, которые служат рыжему ублюдку?

Хотя… Может, и пустоголовый. В иных обстоятельствах (не будь за моей спиной Дэви и Элибера, за чувства которых я отвечаю), меня ничего бы не удержало. Аэрон давным-давно бы валялся дохлым на верхней палубе. А рядом с ним — вся кронэдская шайка.

А может, я слишком заносчивый.

Кто я такой? Жалкий мальчишка, размахивающий ножиком? Я ведь не воин, меня не обучали убийству. Я всего лишь наемник, самоучка и зазнайка. Ремни — символика Братства, свидетельство моей принадлежности к стае таких же, как я, измученных и несчастных. Зато какое раздутое у меня самомнение…

Кап. Кап-кап. Где это? Кажется, звон разбивающихся капель совсем рядом. Цепляюсь взглядом за трещину в потолке по правую сторону плеча. Вот она! Вода разбивается о деревянный настил, разлетается в стороны блестящими серебряными самоцветами. Всего в нескольких метрах, если я наклонюсь и чуть-чуть подамся вперед… Может, и смогу…

На полу растекается мокрая лужица. Я бы и с пола ее слизал, если бы только смог наклониться… Зараза.

Вытягиваю связанные за спиной руки. Тянусь. В запястья впиваются сотни мелких заноз от деревянного столба, к которому мне не посчастливилось пригвоздиться.

Вытягиваюсь на максимальное расстояние, которое мне доступно. Сгибаю правую руку в локте и ползу к лужице. Капля свисает с потолка, замирает на мгновение и с легким звоном падает в сантиметре от моего носа. Разбивается об пол. Злобно шиплю. Не дотягиваюсь.

Только если… Подумай логически, Рив. От жажды ты сдохнешь быстрее, чем от вывихнутого запястья. Или сломанного… Хотя с тем же успехом руку себе и отгрызть можно, какая разница?

Нет… Если я отгрызу руку — потеряю много крови и не смогу нормально драться. Отгрызть руку и вывихнуть — это же разные вещи. Но в одном я прав — от жажды я сдохну быстрее, сколько бы Элибер и Дэви ни старались влить в себя всевозможных напитков Черного замка. Пусть это и смягчает жажду, но физически я умираю. Да прямо сейчас по границе хожу. Может, Жрец решил, что пытать меня бессмысленно, и раз Темный Бог не может меня убить, значит, я умру сам. Может, я им больше не нужен, и Дэви с Эличкой не правы — для кронэдцев замена меня на кого-то другого будет только в пользу.

Решено. Я сдаваться не намерен.

С силой дергаю правой рукой. Бью кистью о деревянный столб. Кажется, будто кости сжимает великан из Далеких Неизведанных Земель, сжимает с нечеловеческой силой, растирает в пальцах, как крошку. Шиплю от боли, что растеклась по запястью раскаленным железом. Ничего страшного, она вскоре пройдет. Теперь, когда рука не мешает, мне осталось лишь несколько сантиметров до долгожданных капель. Подаюсь вперед. Вода собирается в трещине на потолке.

«Ай! Рив, ты что творишь?!» — сонно рычит Элибер, хватаясь за руку. Где-то в вихрях золотой пыли вскрикивает королевская чародейка и закрывается в сновидения, словно в медвежью шкуру. Вот кто из нас переносит боль легче всех. Моя колдунья. Отмахнулась, словно от комара, и вновь провалилась в сон.

— Ну, давай… Давай… — шепчу умоляюще. Вода меня слышит. Свисает каплей и падает на пересохшие губы.

Мучительно.

Гремит гром. Там, наверху, небо должно быть взрывается молниями.

«Извини, что разбудил. Я пью. Видишь?» — спрашиваю, распахнув рот. Горло стянуло шипастым ошейником. Впивается, мразь, в кожу. Дышать не дает.

Элибер ругается. Сжимает запястье и засыпает. Наверное, потому что я и сам боли не чувствую.

Еще одна капля приземляется на подбородок. Жадно слизываю и расплываюсь в улыбке. Уже что-то, верно?

Тело реагирует легкой дрожью. Томительно и мерзко. Ему хочется больше. Сухость во рту невыносимая. «Дай мне еще», — жалобно скулит организм. Знаешь, я бы с радостью, но нужно подождать. Потерпеть.

Третья капля попадает прямо на язык. Четвертая — тоже.

И тут дождь стихает. Ну что за мразотство? Как можешь ты, мир, так нагло дразнить, выдавая мне крошки хлеба, когда в руке держишь целый ломоть?

Последние оставшиеся капли ловлю губами. На вкус отдает древесиной и пылью. Все же лучше, чем ничего.

Несправедливо.

«Такова твоя доля. Таково наказание», — издевается внутреннее «я».

Да пошло бы ты… на все четыре стороны. Ладно я, но со мной страдают еще двое. Их-то за что губить?

«Чтобы ты понял свою вину. Осознал, к чему ведут тебя твои ошибки», — с уверенностью отвечает внутренний голос.

Все бы хорошо, но убиться хочется.

Отползаю к столбу. Теперь, когда стремление напиться дождевой водой пропало, вернулась саднящая боль. Да уж, и как я в таких условиях должен спать, чтобы Дэви и Элибер с утра чувствовали себя выспавшимися?

Отчаяние.

Тут-то и открывается дверь.

На пороге моей тесной каморки с факелом, что освещает пространство тусклым теплым светом, появляется обезличенная Аша. Без маски и золотых украшений. Темные волосы связаны на затылке в растрепанный пучок, выбитые узоры на лице призрачными узорами ползут к носу. С ее плеч спадает чистая, бордовая накидка. И я ощущаю себя по-настоящему грязным. Поставь нас рядом, и я буду выглядеть избитым, жалким, бездомным. Скитальцем, попавшим в передрягу (хотя разве это далеко от правды?). В руках у Аши — стеклянный графин с позолотой. На дне плещется мутная вода.

Сглатываю собравшийся в горле сухой ком. Внутри — шипы. Царапают и клянчат.

— Здравствуй, — говорит она и опускается рядом со мной на колени. Хмурюсь. Окидываю взглядом ее тонкие, смуглые запястья, окаймленные каплями прошедшего дождя. На языке — покалывание. Давай, мол, склонись, пробей еще одно дно, слижи их с вражеской кожи, вшивый ты дерьма кусок.

«Дэви! Элибер! Ко мне пришли!» — Хватаюсь за золотую нить, как за последние крупицы разума, натягиваю до предела, до хруста и рези, приближаю к себе. Перед глазами — яркие сновидения, раскиданные на Волчьих тропах сверкающими камнями. Ну же, просыпайтесь! У меня запястье болит! Элибер, ты же всего пару минут назад был рядом! Вернись! Вернись, я боюсь не удержаться!

— Узнал? — уголки губ Аши растягиваются в колкой ядовитой усмешке.

— Могу лишь догадываться, — хриплю в ответ. Как же за шею схватиться хочется… Как же все зудит…

— Вранье. Я знаю… — Она склоняет голову набок. Водит пальцами по дну графина, дразнится и разгоняет воду по стенкам. Тщательно подбирает слова на моем варварском диалекте и все равно говорит с выраженным восточным акцентом. Цокает языком и вновь ухмыляется. — Бог видеть тебя. Он мне сказать. Ска… сказал. Бог сказал, что ты знаешь, как я выглядеть без маски. Ты подглядывать. Давно. Еще в Черном замке.

— Какой общительный у вас Бог, — подмечаю просто для того, чтобы хоть что-то сказать. — Наши вот молчаливы.

— Ваши не настоящие. Нет истины в ваших Богах.

«Ну да», — думаю. Кажется, кронэдцы все перепутали… Разве Бог не есть то существо, к которому ты обращаешься в молитвах, но никогда не получаешь ответа? Разве Мир — меньшее Божество?

Любой Бог — олицетворение всего сущего. А сущее — в тишине.

— Пить хотеть? — спрашивает Аша, упираясь локтями в острые колени.

— Да знаешь ли… Не особо, — поджимаю губы и отрицательно трясу головой. «Не сломаться, не сломаться, не сломаться» — монотонным речитативом про себя.

«Рив, хватит. Заканчивай юлить. Как руки ломать, так сразу, а как попить попросить — так ни за что», — сонное бормотание. Просыпается наконец-то. Удивительно.

«А если там яд?» — спрашиваю, жадно впившись взглядом в графин.

«Сомневаюсь».

Мне бы его уверенность. Мне бы…

Воды.

— Точно? Совсем пить не хотеть? — Аша насмехается. В ее зеленоватых кошачьих глазах пляшет фелабелльская нечисть. Снова мотаю головой. Сжимаю зубы. Уйди уже, перестань так соблазнительно трясти поганой посудиной: от звука плещущейся об стеклянные стенки воды тошно становится. — Ладно.

И она наклоняет графин. Льет содержимое на пол. Тонкая струйка медленно и плавно стекает на деревянный настил, неторопливо собирается в темной лужице. «Оставь меня с ней. Оставь меня, пока вода не впиталась в дерево, оставь меня, пока еще есть возможность подхватить влагу языком».

Аша пристально разглядывает мою глупую рожу. Наблюдает за реакцией, и я стараюсь сделать самый невозмутимый вид, какой только мне доступен. Криво улыбаюсь, ощущая, как трескается пересохшая на губах кожа. Пустыня. Далекие жаркие земли. Дракон Буря зарывается в золотых песках, греется в раскаленных солнечных лучах. Охраняет яйца, из которых совсем скоро вылупится его новое потомство.

И что она пытается отыскать в моем выражении? Все ведь и так видно — я уже и не человек больше. Иссохший старикан, кожа — натянутый на костях шершавый пергамент, вместо пота — соленые кристаллы. Я сплошная трещина, и на шее ошейник висит. Разве это не видно?

Соленый воздух обжигает внутренности. Проклятое море. Столько воды — и не напьешься. Версты и версты соли. Стой и смотри, как вздымаются волны, как пенится белым вода, словно кипит в котелке суп. Стой и облизывайся.

А вода все течет. Лужа подбирается к ногам, издевается и дразнит. «Держись, — умоляю себя. — Только держись».

Держусь. Хватит уже быть соплей. Они хотят, чтобы я унижался. Уроды. Как я их всех ненавижу. Убью, кровь у тварей пущу и выпью. Вот бы ощутить привкус железа на языке. Вот бы вспороть каждому на этой проклятой лодке горло.

Вы еще пожалеете.

Цепляюсь за свою злость. Цепляюсь, как за последнее средство, как за ржавые монеты в кармане, как за ночные объятия, как за шелковые темные волосы, как за серебряные волчьи глаза, как за смех рыжей маленькой девчонки, как за украденные яблоки и горсти сладкой малины. Как за звезды цепляюсь. Видите, твари, как крепко я здесь держусь? Как клещ. Попробуй отодрать — хуже будет. Как в золотые нити вцепился. Вот, что меня удержит. Вы, тупоголовые, должно быть, рассчитывали, что сможете меня сломать? Думали, душу мою из тела вытрясти? Посмотрите, что вы со мной делаете. Посмотрите, как вы меня злите, и поверьте — злить меня нельзя. Я сам не своим становлюсь, когда злой. Я сам себя боюсь. Берегитесь, мрази. Берегитесь, потому что я себя не контролирую. И если попросят, увы, не смогу. Не смогу, потому что не хочу. Потому что жажду (похлеще воды и еды) каждого из вас прирезать. За то, что решили, будто вы сильней. Надоело быть козлом отпущения. Нашли, уроды, над кем издеваться. Не позволю. Теперь нет.

Смеюсь. Смотрю, как плавно стекает на пол струйка воды. Жизнь моя — течет сквозь пальцы. Смотрю и смеюсь. Злым жутким смехом.

Аша хмурится. Склоняет голову набок, выпрямляет стеклянный сосуд. Там осталось, совсем чуть-чуть — на самом дне.

— Ты точно не здоровый, — изрекает она и цокает языком. Поднимается на ноги и подхватывает графин.

— Ты и представить не можешь, насколько. Я самый нездоровый человек во всем проклятом мире. Я напрочь отбитый.

Аша подходит поближе. Замирает совсем рядом. Если я захочу — запросто вгрызусь ей в ногу и вырву здоровенный кусок кожи. Будь у меня желание и отсутствие рассудка.

— Рот открой.

Неужто победил?

«Рив, хватит. Делай, как она сказала. Сейчас же, — рычит Элибер. Прорывается сквозь сновидения, выныривает в реальность и трясет за плечи. — Или я сам займу твое место».

«Поддаться? С чего бы? Я только-только вступил в эту игру».

«Ты забыл, кому ты служишь? Забыл, в чем клялся?» — Золотая пыль вздымается грозовым облаком. Элибер, словно Бог, бросает в меня молнии одним своим голосом. Ну что же ты мой настрой сбиваешь?

«Помню. Не злись».

Слушаюсь своего короля. Поднимаю подбородок и разжимаю губы. Аша склоняет графин и выливает остатки воды мне в рот. Глотать больно, рвется ошейник, растворяется липкая смола, что стянула стенки гортани. Шипы — смягчаются.

Совсем поплыл. Кружится голова, отзывает тело, вот мои руки — о, Эир, вот же они — мои руки! Я в порядке, я в порядке! Я еще не сошел с ума, я еще живой и жить буду! Кровь пульсирует в венах и разгоняет сердце, мир вновь становится ярким, и я — вот он я — в этой яркости тлею угольком костра.

Вода с привкусом песка и соли стекает по подбородку. Расцарапал бы шею, да только руки связаны.

Последние капли падают на губы. Жадно слизываю. Все. Теперь точно не умру.

— А обед? Когда я пообедаю? — хриплю и захожусь хохотом.

Аша щурит раскосые глаза. Поднимается на ноги и пятится к дверям.

— Ты не заслужил. Слишком дурно себя ведешь, — говорит на прощание, открывает дверь и скрывается в темноте.

«Мне погавкать надо?» — спрашиваю у Элибера. Интересно, что он ответит? Захочет, чтобы я вновь унижался?

«Если скажут погавкать — погавкай. Нам нужно, чтобы ты сам себя не сгубил».

«Элибер, ты хочешь, чтобы они со мной, как с рабом, обходились?».

Поднимается шторм золотым ураганом.

«Элибер прав. Прекрати вертеть хвостом, Ривер. Нам нужна твоя жизнь. Нам нужно, чтобы ты был в порядке. Понимаешь?» — произносит второй голос — сердитый и родной. Вот и Дэви проснулась. Почему все пробудились, когда девчонка от меня ушла? Это же нечестно! Зовешь их, зовешь, а они спят. Я и руку вывихнул, и воды тут напился!

«Мы устали за день, Рив. Прости, что не сразу пришли. Ложись-ка ты теперь спать. Попил — значит, будет легче заснуть. С нами. Пожалуйста», — почти умоляюще. Ну что ж такое? Мне теперь спать совсем желание отбило! Поглядите, какой я живой! Подумайте, как уязвимо человеческое тело, и как мало ему надо, чтобы чувствовать себя лучше.

«Я есть хочу, — говорю. — Съешьте что-нибудь, и тогда я засну. Обеда у меня не будет, здесь график обедов не предусмотрен. Суровая жизнь на кронэдском судне. Мне не нравится. А я, между прочим, королевская особа — советник самого Северного Владыки. И такие условия… Так обходятся некрасиво… Совсем не гостеприимен Архипелаг. Больше в Кронэды никогда не поплыву. Как путешественник оцениваю на низший балл. В темницах Ходра хотя бы время кормления соблюдают».

«Ты идиот?» — рычание. Что ты, как собака, на меня кидаешься? Вот же я — пытаюсь быть позитивным и радостным. Что мне сейчас — плакать и с таким трудом полученную влагу терять? Нет уж, я лучше идиотом побуду.

«Сейчас. Подожди, — чародейка поднимается с кровати. Чувствую, как морщит она свой нос. Притягиваю к себе нити. Подглядываю. Дэви покидает покои и спешит к служанке. Просит принести перекусить что-нибудь из того, что осталось после ужина. — Ривер, твой голод — невыносим. Надеюсь, когда мы будем в Лесу, все станет попроще. Серьезно, ты пробовал как-нибудь с ним разобраться?»

«Как? Опилки жрать? Может, посоветуешь мне погрызть столб?»

«Я не про это. Не язви. Сдерживай свой язык. Плакать потом будешь».

«Буду, — с уверенностью заявляю и устраиваюсь поудобнее, аккуратно расположив больное запястье. Упираюсь спиной об столб и прикрываю глаза. — Как же кушать хочется…».

«Вот и я об этом. Что для тебя еда, Ривер? Почему ты не выносишь голод?» — Дэви возвращается в покои, запрыгивает на кровать, ждет служанку.

«Фасолевая похлебка. Знаешь, как говорят? Пьяницам не нужна еда. Я вроде бы всю жизнь пытался справиться с этим чувством… Когда кажется, что тебе недостаточно. Обязательно нужно наедаться до тошноты, ибо кто знает, когда ты в следующий раз поешь. Для меня тарелка с едой — каждый раз испытание. Борьба с самим собой. Тот Ривер, который сидит внутри, хочет накинуться на нее и проглотить в мгновение ока. Я столько следил за тем, как я ем. Пытался получать от еды удовольствие. А теперь все снова возвращается на круги своя. Мир только и делает, что надо мной издевается. Зачем ты спрашивала? Ты ведь видела мои воспоминания».

Дэви вздыхает. Поглаживает по макушке золотой пылью. Я почти чувствую запах ее запястий, почти ощущаю тяжесть ее узкой ладони.

«Видеть воспоминания — это одно. А понимать твои чувства — другое. Ривер, мне важно, чтобы ты сам из озвучивал. Я не хочу блуждать в твоей голове и искать ответы на свои вопросы».

Ладно.

«Я очень зол, — говорю. — Зол на них всех. Я хочу, чтобы они страдали. Никому не позволю обходиться со мной так, как обходились со мной в детстве». — Морщусь. Подтягиваю к себе колени.

«Я тоже, Рив, — еле слышно произносит Элибер нитями оплетая плечи. — Клянусь тебе, никто не уйдет без правосудия».

Ощущаю, как крепнет спина. Я, может, теперь и выпрямиться могу, и на мир по-новому взглянуть. В Последнем Белом Волке бушует невиданный мне шторм.

«Это не шторм, — он усмехается, ловко перехватывая мои мысли. Раньше ему так делать не удавалось. Сейчас Элибер повелевает нитями. Руководит нашим сознанием. Сейчас Элибер везде. Все движение — от него. — Ривер, это буран».

Снежные хлопья взлетают к полной луне, кружат метелью в зимней пляске, ревет ветер и крутит серебренные воронки, поскрипывают от холода тлеющие поленья в январском костре. Мир укрылся белым пухом. Притронешься — кожа покроется инеем. Острые льдинки сыплются с неба, покалывают, морозят. Буйный, пронизывающий до костей ветер ревет, рычит и скалится.

Точно. Я забыл, что шторм — это я. Море, волны, скалы, чайки, синие глубины, проклятая соль… Больше Элибер и не старается равняться на меня. Теперь мы раздельны, а оттого сильнее связаны. Это, наверное, здорово. Это, наверное, правильно.

«Элибер, что мне говорить? Что мне им сказать, когда Жрец с Тенью решат ко мне спуститься?».

«Ты у меня спрашиваешь? Мне казалось, ты всегда знаешь нужные слова», — удивляется Волчонок.

«Да, но ты как будто забрал себе мое красноречие, да еще и от себя остроумия добавил. Что если я больше не способен подбирать нужные слова? Что если мои надежды на то, что я смогу замучить кронэдцев одним лишь своим языком, не оправдаются?».

Тихий смешок. Улыбается. Поднимается с кровати. Стягивает серебряные волосы на затылке лентой. В серых глазах бушует пламя.

Элибер идет на войну. Элибер идет побеждать.

«Правда, что ли? Ты считаешь, для того чтобы замучить словами, нужен ум? Раньше ты без мозгов отлично справлялся».

«Ха-ха. Ты меня убиваешь», — мрачно замечаю, прислушиваясь к боли, что растекается по запястью.

«Я еще даже не начинал», — уголки бледных губ ползут вверх в кривой усмешке. Так начни, чего тянуть, Эличка? Убей меня, пока это не сделал кто-то другой. Уж лучше ты, честное слово, ибо только на смерть от твоих рук я соглашусь.

Элибер слышит мои размышления и продолжает:

«Это такая честь для меня. Только кто сказал, что убивать я буду тебя руками? Сейчас ведь вообще тебя не трогаю. Больно, кстати. Ты идиот. Мог подождать пару минут до прихода девчонки Жреца и не причинять себе увечья».

«Нет, ну сколько же можно? Ривер, двигайся, — раздается сердитое шипение. К Дэви в покои заходят слуги, запах пряного мяса кружит голову, желудок тут же начинает ныть. — Не могу больше это выносить. Плевать мне, почувствует Тень или нет — пусти меня. Пора меняться местами. Ты поешь, ибо в меня уже не лезет, а я тебя быстро подлечу».

«Не безопасно же? Может, Жрец этого и ждет?..»

«Заткнись и делай так, как Дэви сказала», — приказывает Элибер мрачным, повелительным тоном, от которого мурашки по коже бегут, а кровь внутри леденеет. Хотел, чтобы я его боялся? Что ж, временами он действительно меня пугает. Вот только не жестокостью, а решимостью. Пугает настроем и тем зверем, что поселился у него под сердцем.

Передумал, получается. Или бросает Аэрону очередной вызов? Смотри, мол, я теперь тебя не боюсь. Рив — мой, и я ему калечиться не позволю. И что ты сделаешь? Что, убьешь его? Бойся меня, если пойдешь на такой отчаянный шаг. Потому что я больше ничего не боюсь. Потому что теперь знаю, эта история про меня. И я сам решу, как ее двигать.

«Я здесь власть. Запомни».

Ладно, видимо с красноречием Эличка позаимствовал у меня и толику самомнения. Пусть. Не жаль. Хоть все забирай, эта черта моего дрянного характера всегда меня бесила.

«Спасибо», — только и говорю.

Откидываю голову к потолку. Расслабляю тело. Стираю границы. Забываю, что руки эти — мои. Запястье это — саднит не у меня, и ноги затекли у кого-то другого. Вижу, чарующий золотой блеск. Нить обатывает шею. Нить выдергивает мою суть из хрупкой человеческой оболочки. Нити всегда так делают — тянут душу из тела. Тянут разум и рассудок. Стараются вырвать мое «я». Без моего разрешения у них не получается, но стоит лишь сказать: «Давай» — и меня здесь больше нет. «Я» всего на секунду сталкивается с «Я» Дэви, а затем несется к потолку. Пробивает деревянный настил над головой и мчится к небу. Взлетает прямо к звездам, подпрыгивает на натянутой нити, ныряет в золотую пыль, не сходит с курса, движется по Волчьим тропам, стремится прямо к звезде, что носит название Белый Волк, ловит языком морские ветра. И вот я уже в замке. Распахиваю глаза. Передо мной тарелка с мясом. Где-то, на задворках сознания, я чувствую, как в мое тело вторгается королевская чародейка, как ловко она прокусывает мое плечо и сплевывает кровь на пол, шепча заклинание моими губами.

Шиплю.

В покои Дэви, морщась от боли, входит Элибер, сжимает свое плечо. Он тоже чувствует, что творит колдунья, попав в мое тело. Через несколько минут резь отступает. Король складывает руки на груди и улыбается.

— Мне тебя убивать или ты передумал? — В серебряных глазах его пляшут задорные огоньки. Сон как рукой сняло. «Как же ты рад меня видеть, пусть и не в своем теле!» — думаю я, удивляясь столь неожиданному прозрению.

— Можно я сначала поем? — спрашиваю забавным, звонким голосом Дэви и тихо хихикаю. Как же приятно его слышать. Хватаю сочный кусок говядины голыми руками. По пальцам стекает жир. Медовый запах мяса сводит с ума.

— Может, поаккуратнее будешь? Ночную рубаху Дэви испортишь.

— Я думаю, она меня простит.

Вгрызаюсь в еду. Слежу за дыханием и тщательно жую. Напоминаю себе, что я не животное. Твержу про себя: «Все нормально, Ривер. Ты все равно свое тело этим куском не напитаешь. Этот обмен сделан только для того, чтобы ты немного воспрял духом. Все хорошо, Ривер. Держись».

— Я соскучился, Рив, — внезапно произносит Эличка, пристально вглядываясь в меня, пока я жадно закусываю мясо хрустящим ревенем. — Тебя здесь не хватает. Такое ощущение, что я не слышал твоей речи очень давно. Не представляешь, как приятно снова увидеть твой бешеный глупый взгляд.

— Да, спасибо, Элибер. Ты поэтому и прискакал к Дэви, чтобы мой деревенский говор послушать?

— Да, — признается честно. Абсолютно не скрывает чувств. И ему за них совсем не стыдно. Поднимаю глаза от куска мяса. С интересом рассматриваю изящные черты его лица.

— Я тоже соскучился. Знаешь, такое ощущение, будто мы с тобой совсем не знакомы.

— У меня такого ощущения нет. Я тебя давно увидел. Наизнанку вывернул. — Он мягко улыбается и склоняет голову набок. — А вот ты меня, видимо, до конца не разглядел.

— Попробуй увидеть что-то, когда снежные хлопья в глаза летят. Я все еще думаю, как мне удалось сохранить зрение, после того, как я в тебя поглядел. Чудеса какие-то.

Эличка тихо смеется.

Где-то за спиной, я чувствую, как сплетаются мышцы и сходятся окрепшие кости. Где-то за спиной боль стихает.

Жадно вгрызаюсь в мясо. Руку протяни — не удержусь и зарычу. Как же вкусно!

— Я рад, что ты хоть что-то увидел. Дэви сейчас вернет тебя на место, надолго ее не хватит. Главное, не теряй с нами связь. Раз сегодня к тебе пришла Аша, значит, скоро спустятся и другие. Скажи им, что волки уже завыли. Скажи, что Волчьи тропы их не отпустят. Еще можешь сказать, что море покрылось льдом. Пусть они знают, откуда мы собираемся напасть. Завтра, по моим подсчетам, придет письмо из Забытых пещер, если, конечно, посол еще жив. Совет я почти подготовил, осталось придержать место для Мглы.

— Ему, должно быть, — бурчу с набитым ртом, — понадобится очень большое кресло за вашим переговорным столом.

Элибер внимательно осматривает меня, запертого в теле Дэви. Ощущаю, как горблюсь над тарелкой и выпрямляюсь. Не быть мне девушкой никогда, в какое тело ни посади — изящества не хватает.

— За помощь в борьбе с Кронэдами я пообещал Мгле трон из костей Света.

— Уничтожаешь символы власти перед уходом?

Владыка Фелабелля усмехается. В уголках его глаз появляются морщинки.

— Я поставлю себе новый стул. Может, даже деревянный. Хочу быть ближе к тем, кого столько лет угнетал. Вот, с тобой, как видишь, разговариваю.

— Очередной намек на мое простолюдинство?

— Как ты догадался? Рив, ты такой умный.

— Не смешно. Я правда умный.

— Не отрицаю. Жаль, что ум твой работает не всегда в нужном направлении. Смотри, ты можешь доказать обратное. Справишься с заданием, которое я тебе дам?

— С каким?

— Сделай так, чтобы Аэрон тебя не выносил и держал от себя на расстоянии. Нам нужно, чтобы тебя совсем отбитым считали или заразным каким-нибудь. У меня есть план, но, чтобы тебя выкрасть — нам нужно больше пространства. Меньше внимания к тебе и больше свободы.

— Быть отбитым я умею.

Вновь мягкая улыбка.

— Я знаю. И постарайся сделать так, чтобы они не убили тебя. Попробуй найти золотую середину.

— Будет сделано, мой король. Позвольте, владыка, насытиться харчами. А то меня… женщина отсюда выпихнет. Сами понимаете. Она застала меня в ужасном положении, усцавшегося, вонючего и покалеченного.

— Правда? Мне кажется, она тебя таким еще в первую встречу застала.

Кусок мяса застревает во рту. Пялюсь на Элибера и давлюсь. Захожусь кашлем и смехе.

Элибер выгибает тонкую бровь. Куски еды вылетают из моего рта и разлетаются по кровати Дэви, а я все не могу перестать ржать.

— Я тоже соскучился. Говори со мной чаще, прошу тебя.

— Когда я с тобой разговариваю, на плечи мои рушится неподъемное чувство вины. Ты мне дорог. Это больно. Мне их убить хочется. Уничтожить. Больше всего я бы желал никогда с вами не расходится. Быть всегда рядом.

Смех стихает. Кое-как мне удается проглотить застрявший в горле кусок.

— Извини, что не послушал тебя. Прости, что столько гадостей за все это время тебе наговорил, — произношу и опускаю глаза. Чувствую, как краснею.

— И ты меня прости. За мои решения, которые заставили тебя совершить неверные поступки. Интересно, мы когда-нибудь перестанем извиняться друг перед другом?

— Наверное, только тогда, когда каждый из нас увидит причины, из-за которых эти поступки совершались. Дэви показывала обрывки вашей с Кали беседы. Нам нужно принять темные стороны друг друга. Самые-самые противные. Во мне, ты и представить не можешь, сколько гнили засело.

— Сомневаюсь. Тебе еще придется помериться со мной гнилью. Я тебе рассказывал, как в детстве подглядывал за Дэви, пока она переодевалась? Думаешь, ты меня победишь в этой игре?

Снова взрываюсь хохотом.

«Ага, мне это еще и принять нужно. Ладно, для Ривера это будет в радость, а обо мне ты подумал?» — ворчит чародейка золотой пылью. Кажется, наш разговор подходит к концу. Рука почти не болит.

— Ты только сейчас в этом признаешься? — шепчу сквозь смех. На душе — тепло и спокойно.

Элибер жмет плечами. Взгляд его хитрый. Глаза смеются.

— Подумаешь. Придется все гадости друг у друга принять. И убийства, и извращения, и все мерзкие стороны прошлого. Я к этому готов. А ты?

Поджимаю губы. Задумываюсь. Я-то всегда готов принимать. Всегда готов видеть чужие болячки, вскрывать старые, загноившиеся шрамы. Но готов ли я делиться своими? Готов ли разделить с кем-то фасолевую похлебку, запах спирта под носом и разбитые губы?

Готов. Теперь да. Ни шага назад.

— Тоже.

«Я возвращаюсь».

— Отлично, — Элибер улыбается. — Значит, жди. В моих планах — убить Тень дракона и выкрасть усцавшуюся принцессу из башни.

Буду ждать. Обещаю.

Сознание вздымается золотым облаком. Вновь подпрыгивает к потолку и уносит меня обратно в море. Обратно в мою измученную, слабую оболочку. Туда, где пахнет солью. Туда, где волны укачивают по ночам и шторм поет колыбельную.

Обратно в мое тело.

Я разбиваюсь. Разбиваюсь на тысячи золотых осколков.

Соединиться мне удается только на нижней палубе.

Осматриваюсь и прислушиваюсь. Отовсюду доносится шепот моря. Я снова один, запертый в душной каморке на судне, что уходит в далекие земли. Я снова в плену.

«Ты никогда не останешься один», — обещает Элибер золотой пылью.

Опускаю взгляд на плечо. Хорошо Дэви меня прокусила — оторванный зубами кусок ткани с рубахи валяется на полу, на коже — шрам. Под ногами бордовые капли крови.

«Как рука? Болит?» — голос ее нежный и ласковый. Цепляюсь за него всем своим существом. Тянусь разумом к ней.

«Нет. Вот только шрам новый. Мне бы было бы приятней, если бы ты самолично меня укусила. А так, как-то… Глупо получается. Явно смахивает на самоповреждение».

«Ты издеваешься? Ты всего полчаса назад сломал себе запястье».

«Забыл. Прости», — тихо смеюсь.

«Теперь ты сможешь заснуть?».

«Теперь — да. Давайте укладывайтесь. Я уже закрыл глаза. Пора спать».

Пока они со мной — мне легче. Пока они держат меня за руки и поют колыбельные — совсем не страшно.

Элибер

Треск.

Солнечные лучи согревают, вскрывают нагноившиеся льдом раны.

Воет сквозняками ветер в длинных коридорах Черного замка. Поднимается буря.

О, Триедина, какой же я серый! Как труп.

— Я это к тому, мой король, что Серп-Остров кишит амори. — В голосе звенят десятки колокольчиков, раскачиваются на ветру и насмехаются. — Это все, что мне известно. Понимаете, я ведь никогда их не видел. — Кусает губу. Взгляд из-под длинных светлых ресниц почти заискивающий. Слишком похож на девчонку. На глупую, бесхарактерную и перепуганную овечку. Все это напускное. Он притворяется. Теперь я знаю. Меня не обманешь.

Откидываюсь на спинку кресла. Сдуваю выпавшую прядь волос с лица. Пристально всматриваюсь в золотистые глаза, ищу сокрытое. Информацию, которую он прячет, чтобы я попросил. Чтобы я по-настоящему оценил его важность в Совете. Давай, Северный король, потешь мое эго. Поупрашивай, пока я виляю хвостом. Схвати за него, как проказливую лису, встряхни и выпытай. А потом обязательно похвали. Похвали и добавь, что я — ценный, и что я здесь — необходим.

Провокация.

Треск.

— Раз ничего не известно, ладно, — подстрекаю, а затем теряю интерес. Больше на него не смотрю. Перевожу взгляд на лорда Лисьего холма. Мы все здесь равны. Хотите похвалы — это не ко мне. Мы добиваемся лишь одного: победы над Тенью. — Эберарт, сколько у нас кораблей?

Тари подпрыгивает на стуле и захлебывается воздухом. Обнимает себя за плечи и обиженно дует губы. Ишь как я его уязвил, бедняжку!

— Пятьсот, ваша Светлость. Есть, конечно, еще торговые судна… Но я бы советовал дождаться ответа Императора Фаируса. Здесь все упирается в препятствия и проблемы… Средства, мой король. Подозреваю, что у Фелабелля не хватит золота выкупить хотя бы тысячу кораблей у Фаируса. Флот Кронэд — огромен. Мы не знаем, какой он численности. Одно нам известно: Архипелаг повелевает морями, не зря им удалось захватить столько остров.

Значит, дело в деньгах? В золоте? Вы что, серьезно? Мы не сможем спасти мир потому, что у Севера не хватит средств?

— Что насчет строительства? Элибер приказывал Белой бухте заняться кораблями, — подает голос Фаррис, до этого момента хранивший молчание.

Мы в Переговорной башне. Сегодня собрался мой первый настоящий Совет. За длинным столом, по правую руку, устроились Дэви и ее колдун-медведь, по левую — Тари, Эберарт, в отдалении, в тени под колоннами, расселись Сигурд и Кали. На роже Бога застыла привычная самодовольная ухмылка. Не хватает только драконов и господ из Либертаса, но ждать их совсем нет времени. Нужно начинать прямо сейчас.

— Вы, должно быть, из деревни какой-то сбежали? — Эберарт надменно хмыкает и с явным неодобрением осматривает Фарриса. Закидывает ногу на ногу, подхватывает пальцами кружку с вином и, не дожидаясь ответа, объясняет: — На это уйдут месяцы. Работу Белая бухта начала, но все это бессмысленно. Вы представляете, что значит «построить корабль»? Разве не можем мы подождать с наступлением?

«Я подожду, — фыркает море, — подожду, а потом вырву твой язык, господин Кастро».

Фаррис никак не реагирует на нападки. Молчит. По нахмуренным густым бровям видно, что колдун задумался. Похоже, делает то, что сказал Эберарт: представляет.

— Попрошу не оскорблять членов Совета, лорд Кастро, — заступаюсь я. — С каким бы пренебрежением вы ни относились к чародеям, но без магии мы эту войну не выиграем. Корабли пусть строятся. Нам понадобится подкрепление. Мне же надо срочно связаться с Императором. Что касается денег, я понимаю, что народ еще не окреп от высоких налогов после войны с Либертасом, но иначе мы не победим. Поймите, мы вступаем в борьбу за свет. Никакое золото не будет ценнее мира, поэтому всю казну я направлю на войну. К несчастью, нашими союзниками остаются только Фаирус и Либертас. Больше мне не у кого просить помощи.

— Как вы будете договариваться с Императором? Надменней его я еще не встречал, — Эберарт шумно вздыхает. Покачивает головой и делает глоток из кружки. «Разве на земле, по которой мы ходим, есть кто-то надменнее лорда Кастро?» — думаю я и еле заметно усмехаюсь. К счастью, Эберарт этого не видит и продолжает спорить со мной: — Он ни за что не подарит корабли просто так.

Треск. Рвутся нервы.

Ветер сегодня неспокойный. Врывается в зал с балкона вихрями и треплет волосы. Шелестит сложенным на столе пергаментом.

— Я и не думал об этом… — улыбаюсь. — Но если вы это произнесли, значит, такой вариант возможен.

Кастро покачивает головой:

— При всей моей огромной любви к вам, без зазрения совести заявляю: вы дурак. Чтобы Император вступил в чужую войну, нужны весомые причины. Фаирус тысячи лет был самым мирным государством на Девяти континентах, битвы ему ни к чему.

— Весомые причины? — Волнами накатывает злость. И вот эти люди столько лет жили рядом со мной, раздавали советы и втирались в доверие? Что за глупцы и трусы? — Кажется, это вы сейчас умом не блещете. Очнитесь наконец! Грядет конец всему. Речь идет о сохранении жизни как таковой. Понимаете? Кронэды намереваются уничтожить мироздание. Архипелаг шел к этому все свое существование, каждый шаг, совершенный Жрецами, был намеренным и обдуманным, каждое действие имело почву: они — звери, что собираются принести на небеса тьму. И при всем этом вы смеете говорить о деньгах? О золоте? Об отказе Императора?

«Давай его ударим? — доносится шепот моря в золотой пыли. — Он меня раздражает. Я еще на охоте приметил его противность».

«Не ревнуй. Ты мой самый дорогой вассал из всех», — отвечаю, чувствуя, как смягчаюсь. Голос Ривера умеет успокаивать, уж не знаю, как это у него получается.

— Я в это с трудом верю. Все эти сказки про конец мира… — Эберарт хмурится и складывает руки на груди. — Но я клялся служить вам, а значит, обязан верить в чушь, которую вы несете. Но где доказательства? С чего Император должен вам доверять?

— На стороне Элибера драконы. Фаирус — самое древнее и цивилизованное государство на всех проклятых Девяти континентах, — вступает Дэви. Голос ее, надрывный и рассерженный, шипит и подрагивает, чуть не срываясь в крик. — Императоры — мудрейшие правители. Они не отвернутся от драконов.

Вот она-то Ривера точно послушает и даст лорду Эберарту в морду, сомнений нет.

— Правда? — наглая усмешка. Эберарт глядит на Дэви, как на маленькую глупую девочку. — Насколько мне известно король еще не получил ответа от драконов, хотя сегодня должно было прийти письмо от гонца, который отправился к пещерам. Может, драконы вообще покинули Север после того, как к нам пожаловали Кронэды. Обиделись. Тварей не замечали даже на Великой охоте, а это о чем-то говорит.

Морщусь. Он прав. Вестей не было. Время стремительно ускользало сквозь пальцы, и я никак не мог его обуздать. Одна из моих главных проблем: пусть под боком и бегает Бог Времени, но Время никогда не встает на мою сторону.

— Если не драконы, я сам смогу доказать, что это не сказки, — произношу, хотя совсем не уверен в том, как это у меня получится.

— Каким образом?

— Магией. Древней магией. Тем самым средством, которое поможет мне в борьбе. Это то, о чем я вам говорил. Мой козырь.

Кали, сидящий в тени колонн, издает колкий смешок.

— Может, и нам продемонстрируете? — Кастро всплескивает руками. — Такое чувство, что я один тут дурак и не понимаю, что к чему.

— Да вообще-то… Я тоже, — вновь подает тихий голос Тари и пожимает худыми плечами. — Совсем не осведомлен.

Закатываю глаза. Бросаю взгляд на Дэви, и та уверенно кивает.

Протягиваю ладонь. Она — вкладывает мне в руку ритуальный нож. Сжимаю рукоять пальцами. Выдыхаю и оттягиваю рукав плаща. Осматриваю бледное, тонкое запястье.

«Сейчас будет больно», — предупреждаю Ривера золотой нитью. Тот лишь хмыкает: мол, подумаешь, нашел, чем напугать.

И я режу. Лезвие обжигает холодом, кожа рвется подобно пергаменту, а я отпускаю сознание. Отправляю его птицей к палящему солнцу. Натягиваются нити, вздымается ураган золота, шипит алая кровь, плещет из раны и льется на стол. Перед глазами взрываются звезды, пылают созвездия, реки выходят из берегов, и мир вокруг — невообразимо прекрасен, такой, каким я его видел, пожалуй, в раннем детстве. Сверкающий волшебством и таинством. Рябящий восторгом и чудесами. Самое сложное — не сбиться с пути. Удержаться за нить, следовать, как по Волчьей тропе, не сойти с проложенного золотом маршрута.

Я не схожу. Швыряю разум в тело Дэви и распахиваю глаза. Наблюдаю, как чародейка в моем теле шепчет заклинание, как сжимает пальцами кровоточащую рану. И взгляд моих серых глаз — совсем не мой. Злой и собранный. Вид — сосредоточенный. Медитативный. Попробуй отвлечь или коснуться — руку оттяпает.

Осматриваю Совет. Тари в ужасе зажимает рот ладонью. Эберарт бледнеет. Фаррис выказывает явный интерес, с неким восторгом всматриваясь в затягивающуюся на запястье рану. Улыбаюсь и произношу голосом моей чародейки:

— Мы только что обменялись местами. Я здесь. — Машу им рукой, привлекая внимание, и перевожу взгляд на Эберарта, — В четырнадцать лет ты укусил меня за ногу на охоте, когда мы подрались. Это наша тайна, которую я бы унес с собой в могилу, но ты вынуждаешь меня раскрыть ее здесь. Мой отец увидел рану от твоих зубов, и мне пришлось соврать, чтобы он тебя не выпорол. Я сказал, что меня укусила змея, а ты благородно высосал яд, но слегка переборщил с силой и от испуга вгрызся мне в ногу. Конечно, папа мне не поверил, но и пороть тебя не стал.

Эберарт краснеет и отводит взгляд.

— Еще что-нибудь для большей убедительности рассказать? Я помню еще несколько подобных случаев, — предлагаю с насмешкой. Боль отступает. Рана на моем запястье — затягивается на глазах.

— Нет, спасибо. Я понял. Но ведь… Мой король, вы могли рассказать об этом своей чародейке.

— Известны ли еще случаи о колдовстве в Присоновском роду? В нас не течет кровь колдунов. Тогда каким образом я сейчас залечиваю свою же рану?

— Это… Как в той песне? — спрашивает удивленный Тари.

— В какой песне?

— Кронэдской колыбельной. Черная кровь. Это что-то вроде проклятья. «Одно тело, поделенное на троих». А где третий?

«Здесь я, тварь. На корабле, плыву с твоим хозяином в одной лодке».

Тихо смеюсь.

— Ты же сказал, что ничего больше не знаешь.

— За исключением… Я и не догадывался, что все настолько серьезно, — начинает оправдываться чародей, заметно бледнея. — Эту колыбельную часто пела супруга Циммермана.

Замечаю, что от раны остается царапина.

— Достаточно, Дэви, можно поменяться местами, — говорю, вновь показательно теряя интерес к Тари. Хочет быть важным — значит, сам все расскажет, без уговоров.

Дэви бросает на меня сердитый взгляд. Аккуратно заправляет выпавшую, запачканную в крови прядь волос за ухо.

Вихрь золотой пыли. Пинок. Вот же она вспыльчивая — швыряется сознанием, как мешком с зерном.

Возвращаюсь в свое тело и вновь улыбаюсь, вытирая стол от своей крови рукавом плаща.

Где-то внизу город жужжит, подобно пчеле.

— Достаточно, чтобы доказать Императору серьезность дела?

— Даже не знаю… Может, он посчитает это фокусами. Вам бы… драконов.

Бросаю косой взгляд на Кали. Если бы тварь просто один раз остановила время, как сделала это с Ривером, вмешавшись в пргоисходящее, ничего бы объяснять не пришлось. Мерзкое божественное существо. Ненавижу богов, честное слово.

— Насчет… Кронэд, мой король. Я еще кое-что вспомнил. Мой господин рассказывал некоторые байки об амори.

— Это важная информация, Тари. Я буду тебе признателен, если ты осознаешь всю ценность твоего знания о вражеском государстве и прекратишь вертеть хвостом. — Вновь откидываюсь на спинку кресла. — Я бы хотел услышать все, что тебе известно.

Тари краснеет до кончиков ушей. Нервно сглатывает и с пониманием кивает.

— Говорят, что амори — прирожденные драконоборцы. Их отбирают с детства и заставляют пить драконью кровь. А она… В общем, делает их неуязвимыми. Изменяет тело.

— Откуда у них драконья кровь? Кронэдам уже удавалось убить дракона до того, как они это сделали с Зарей? — Перевожу взгляд на Дэви. «Озеро, — думаем мы одновременно и перехватываем мысли друг друга. — Озеро Вечности». Получается, Архипелаг с легкостью может проникать в Заговоренный лес. Получается, само место Распада Воли ведет их к озеру.

— Это неизвестно, мой король. Но одного дракона они точно убили.

— Да, но это произошло совсем недавно. И это — дело рук не амори, а оживших мертвецов. Если обычным трупам под силу уничтожить дракона численностью, зачем тогда драконоборцы?

— Поэтому я и говорю, что не знаю. Никто не знает. Это могут быть лишь байки.

Хмыкаю. Могут. Вот только ни одни сказки не рождаются беспричинно.

— Да уж… Нам понадобиться целая стая драконов. — Эберарт цокает языком. В глазах — отчаяние. Бесит. Вымораживает. — Все упирается именно в летающих тварей. Если Жрецу под силу увеличить свои войска мертвыми, что ему будет от наших войск и кораблей? Нам нужна сотня, а то и тысяча драконов. Честное слово, я сам себе не верю, что несу такие бредни.

Треск.

Вибрация под ногами.

Поднимается буря.

Хлопок.

Разлетаются витражные стекла.

Звон.

Тут-то и раздается голос, подобный грозовому рокоту:

— Я уже понял, что без нас людишки не справятся. Я здесь, жалкий человек. Со мной будут другие.

Мы все переводим взгляд на балкон. Дикие вихри разбрасывают пряди волос, поднимают со стола пергамент с заметками и разбрасывают по всему залу.

Там, над городом, парит черное облако. Драконьи крылья разгоняют северные ветра, вопит перепуганный народ столицы, тычет пальцами в сторону Переговорной башни. Мгла вытягивает длинную шею, блестит золотыми глазами и просовывает громадную морду в помещение. Одно лишь его движение может обрушить колонны — рухнут на головы темные своды и раскидают ошметками наши тела.

«Помниться, раньше ты об этом мог только мечтать», — усмехается на другом конце мира Ривер.

И правда, каждое собрание я представлял, как вечный черный камень сыпется с потолка, как растирает по полу кости черепов.

С радостью отмечаю, что больше такого желания у меня нет.

Ухмыляюсь. В прошлую нашу встречу это существо трясло меня над городом, подобно кукле в руках ребенка, а сейчас прилетело, чтобы выслушать.

Краем глаза я замечаю реакцию совета: Эберарт и Тари пятятся к выходу. Оба — в ужасе. Дэви с Фаррисом радостно машут Мгле руками. В глазах колдуньи бегают огоньки восторга. Конечно, когда ты видишь дракона, у тебя два пути — либо обрадоваться, либо испугаться. На лице Сигурда застыло невозмутимое выражение, Кали с интересом разглядывает шипастую драконью физиономию. А я… Я ничего не чувствую, кроме опустошения. Такое бывает, когда с нетерпением ждешь чего-то, что обязательно должно произойти, но все равно тревожишься, ибо кто знает, может, задуманное и не сбудется.

— И чего все замолчали? Ты, Элибер, хочешь помощи? — рокочет драконий голос. Интересно, как удается драконам разговаривать, не открывая пасть? Уж не тем ли способом, каким общаемся и мы с Ривером?

— Да. Вы мне необходимы, — признаю, сохраняя спокойствие на лице. Теперь я понимаю чародеев. Теперь, наконец, могу разглядеть драконье величие. Перед этими существами хочется упасть на колени и благоволить. — Должно быть, вы понимаете, что сейчас происходит. Я не справлюсь без драконов.

— Да… Нам известно. Знал бы ты, через что нам пришлось пройти, чтобы выжить. А самое дикое: мои собратья остаются смиренными. Вместо того, чтобы покинуть пещеры и отправиться жечь заклинателей, они скрываются в тени, забившись в самые потайные углы убежища, и даже взор не поднимают. Их нужно перевоспитывать, — прорычал Мгла и добавил с явным самолюбием: — Чем я сейчас и занимаюсь. Знаешь ли, мне совсем не нравится, что какие-то человечки используют колдовство не в благородных целях. В пещеры вторгся твой гонец. Зачитал твое предложение. Знаешь ли, мы чуть его не спалили. Гонца, а не письмо. Слишком уж опасны гости в последнее время. Нам пришлось удерживать четыре волны мертвецов. Если это вина Архипелага, Жрец должен ответить за все. Мои состайники не хотят вступать в войну из-за страха потерять друг друга, но они не понимают, что в ином случае мы все передохнем, как лисы в подожженной норе. — Раздражение в реве дракона казалось совсем человеческим. Его злость была близка к той, что испытывал я сам. — Великой охоты не было, оттого мы измождены и голодны. Новых атак на наши убежища мы не выдержим. Выбора нет. Нас хотят истребить, а я истребляться не собираюсь. Нам нужно поесть, чтобы набраться сил. Поесть и поохотиться. И тогда мы пойдем с тобой. Расскажи мне, что тебе известно. Расскажи то, о чем ты не написал.

— Хорошо. Но для начала… — Бросаю осуждающий взгляд на Кастро и Тари. — Дракон с нами. Мы же только что обсуждали, как сильно его нам не хватает? Что ж вы со своих мест соскочили? Вернитесь, и не будьте трусами. Осознайте, что все серьезно. Прокрутите в голове произнесенные мной слова и поймите, что это не сказки. Большего подтверждения у меня нет, ибо Мгла — самое гигантское из всех.

Эберарт стыдливо склоняет голову и медленно возвращается за стол. Тари — с явной опаской. Надо же, земля носит на себе чародеев, которые боятся драконов? Сколько времени потребовалось роду человеческому, чтобы дойти до страха перед созданиями, которые раньше делились с людьми знаниями? Время не на нашей стороне. Оно, однако, беспощадно.

Что есть тысячелетие в глазах Богов? Один миг — и создается мир, вздымаются к небесам горы, скалы распарывают белые облака верхушками, растирают на хребтах снежную пыль. Второй миг — и умирают тысячи, рождаются миллионы. Третий миг — высыхает соленое море, вянут бессмертные цветы. Четвертый — отказываются люди от своих наставников, утрачивают знания, что передавались из поколения в поколение. Пятый — конец мироздания. Пыль и пепел. Осколки прошлого.

В этом драконы похожи на богов. Убитый тысячу лет назад собрат — свежая рана. Даже корочка появиться не успела. Для нас, людей, это было очень давно, мы успели забыть имена побежденных, но для них — прошел день. Так кто в итоге вышел в войне проигравшим? Уж не те ли люди, что сохранили в памяти лишь два имени: захватчика и его последователя?

Через тысячу лет, когда не будет меня и тех, кто мне дорог, драконы все так же будут переживать из-за потери Света и Зари.

Поднимаюсь со стула. Направляюсь к балкону. Замираю рядом с носом Мглы. Чувствую драконий жар.

Мгла выдыхает клубы черного дыма, словно приветствует меня.

— Они забрали Ривера. Третьего. — Набираюсь решимости. В груди — болезненное покалывание. — Они намереваются обрезать нити, уничтожить драконов и начать хотят с Бури, что высиживает свое потомство в неизвестных мне Пустынных землях. Они хотят свергнуть Мост и Башню. Хотят уничтожить смерть. Тень стремится отомстить остальным богам за свою старую обиду и предать нас с тобой, Мгла, пеплу. Ничего не останется. Кали сказал, что лишь мне и тем, кто со мной связан, удастся победить тьму. Но один я не справлюсь, а потому прошу вашей помощи. Теперь мне не стыдно признать, что мне кто-то нужен.

Мгла усмехается, как дикая лесная кошка. Довольно фырчит и переводит взгляд золотых глаз на Кали:

— О, Элибер, богам бы стоило прекратить представления бродячих артистов и заняться своими взаимоотношениями, но я понимаю, тебя никто не спрашивал. Участь избранного. Они намереваются вертеть тобой, как шахматной фигуркой, дабы заставить разбираться в своих проблемах, потому что иначе не могут. Потому что иначе им скучно и неинтересно. Нечем развлечься. Ты для них — главный герой. Марионетка, которой уготовано сыграть в давно написанной пьесе. И им совсем не жаль. Вон, погляди, как ухмыляется.

Оглядываюсь на довольного Кали. Бог наблюдает за нашей встречей, как за театральным зрелищем. Раскачивает ногами, веселится и восторгается.

— Я понимаю их. И понимаю тебя. Ты подрос, хотя тебе уже много кто об этом сказал, — продолжает рокотать Мгла. — Я вижу это в твоих глазах. Однажды, помнится, я жаждал твоей смерти, но, как видишь, я тоже подрос. Теперь мы можем сотрудничать. Теперь мы сотрем Архипелаг с лица земли.

— Нет, — говорю. — Нет, Мгла. Дэви рассказывала о тебе. Ты очеловечился, купаясь в людских историях. Сейчас тобой движет жажда мести за погибшего собрата. Я тебя понимаю, но вина за его гибель лежит лишь на Боге и его Жреце. Только они будут отвечать за содеянное. В Кронэдах наверняка есть мирные люди. Думаю, есть и те, кто не поддерживает власть Тьмы. Мы не можем уничтожить целое государство.

«Потому что, — думаю про себя, — сколько там может быть маленьких рыжих девочек и их глупых старших братьев?»

Мгла скалится. Рычит и обводит взглядом колонны. Хочет, как и я, низвергнуть их на головы присутствующих.

— Заразу нужно искоренить. Это болезнь, Элибер. Если в Кронэдах хотя бы один человек знает противоестественные, мерзкие заклинания — узнают и другие. Узнают и воспользуются. Что бы ты сделал, Элибер, если бы твоя рука загнила? Отрезал бы ее, чтобы сохранить свою жизнь, или продолжал лечить, глупо рассчитывая на то, что это тебя спасет?

— Знал бы ты, Мгла, сколько во мне ненависти ко всем им — не приводил бы такие примеры. Но мне хватает сил обратиться к разуму. А тебе, опьяненному скорбью и ненавистью, нет.

— Как ты смеешь?! — В золотых глазах — заточенная сталь. Мгла распахивает пасть. В драконьей глотке разгорается пламя. Чувствую жар, растекающейся по коже. «Вот я вижу смерть, — успеваю подумать, пересчитывая острые, смертоносные клыки. — Вот она — огненная гибель». Мгла издает яростный рык. Трясет головой. И, наконец, отдаляется, издав жалобный визг.

— Ты можешь меня убить, — говорю без тени страха. Хотите моей смерти — да пожалуйста! Жить сложнее, чем сдохнуть. — Давай. Но как ты этим поможешь драконьему роду?

— Замолчи, северный царевич. Я понял тебя. Понял твои условия. Но ты должен знать, что без крови — ничего не получится. Это война. Пламя и пепел. Без невинных жертв не обойтись.

— Да, но я не собираюсь нести гибель, когда иду за жизнью. Смотри, как забавно получается: Жрец рассчитывает, что ценой мира придет конец смерти, а я — ценой бессмертия намереваюсь сохранить жизнь. Так кто из нас прав, а кого водят за нос?

Дракон прикрывает глаза. Шелестит черной, блестящей чешуей и вновь ухмыляется:

— Пока на земле сохраняется связь Воли, не рухнет Башня. Поэтому Жрец и хочет уничтожить нас. Нам боги дали то, что дали тебе. Почву. Золото, питающее сердце. Поэтому Жрец должен уничтожить каждого чародея и носителя нашей магии, ибо пока мы есть — мир сохранится.

— Тебе известно об амори? Мы только что обсуждали это с остальными. Ты долго лежал в Озере, может, слышал? Поговаривают, что амори пьют вашу кровь, дабы стать драконоборцами и изменить свое тело.

— Хочешь спросить приходили ли кронэдцы к Озеру наполнять свои бурдюки? — Он глухо смеется, и смех его барабанит эхом в голове. — Нет. Не приходили. Как ты себе это представляешь? В драконью кровь нельзя смотреть, Элибер, иначе она заберет человеческую душу. Я ничего не слышал о таких драконоборцах и считаю, что быть их не может. Наша кровь сожгла бы их изнутри.

— Но если они нашли способ? Почему ты не задумываешься об этом?

— Потому что в таком случае они уже не люди.

— А если эти «не люди» есть? Разве ты не боишься за своих собратьев? Что если они убили дракона не из вашей стаи?

— Это война, Элибер. Без жертв не обойтись. Я научился справляться с утратами. Я научился бороться за жизнь, а не страдать из-за смерти. Думаю, мои собратья тоже скоро к этому придут. Сколько еще должно умереть драконов, чтобы они образумились и вступили в борьбу? Другого выбора нет. Мы либо сражаемся, либо дохнем, как крысы, повторюсь. И сейчас… Без меня, там, в пещерах, они, как слепые кроты, не знают, как защищаться. Слишком долго спали, змеи.

— Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь, когда вы поохотитесь? — уточняю, внимательно вглядываясь в задумчивые золотые глаза дракона.

— Да. Но мы не можем охотиться летом. Не наш сезон.

— Ты предлагаешь ждать следующей весны?

— Нет. — Хохот, подобный раскатам грома. Дым из гигантских ноздрей. — Я предлагаю, Элибер, нас покормить. Проблема охоты летом в том, что мы вымотаемся и не сможем наесться — в густой листве тяжело выискивать добычу, и покинуть убежище, пока оно в опасности, мы не можем. Кто знает, вдруг на охоте кому-то захочется понести потомство? Такова наша природа, мы защищаем свою территорию, потому что в любой момент кто-нибудь из нас может оставить кладку, и ее будет негде высиживать. Остается один вариант. Покорми нас, а по пути к Архипелагу мы совершим все наши ритуалы. Разомнем кости в полете и поохотимся, уже набравшись сил.

— Сигурд, — поворачиваюсь к столу. Впервые обращаюсь к проклятому вшивому стражнику. — Сейчас же отправь письма в Кленовое поместье. Пусть приведут весь скот к Забытым пещерам. Людям, потерявшим хозяйство, прикажи как следует покрыть все расходы.

Стражник хватается за пергаментный листок и заискивающе смотрит на Кали. Бог дает согласие кивком, и тогда гвардеец вскакивает с места и кланяется:

— Так точно, мой Король. Будет исполнено.

Ха-ха. Так точно. Мне мой Божок разрешил.

— Сейчас же, Сигурд. Не раздражай меня, пока за моей спиной черный голодный дракон.

Долго распинаться не приходится: Сигурд выметается из зала одним прыжком.

— В таком случае, я могу лететь обратно? — грохочет дракон позади.

— Не совсем. Мне нужно кое-что у тебя попросить.

— Рискни.

— Мне нужен флот, но дожидаться ответа от Императора нет времени.

— Элибер, все пути — под твоими ногами. Неужели ты такой глупый?

— Ты, должно быть, имеешь в виду Лес, — уточняю, вновь оборачиваясь к дракону. В золотых глазах Мглы застыла заинтересованность.

— Разумеется. Я слышу твои мысли. Загляни в Фаирус по пути в Кронэды.

— Нет, Мгла. Мне такой вариант не подходит. Мне нужен ты. Для убедительности. У Севера не хватит золота на флот, и, кто знает, поверит ли в серьезность моего дела Император. Долгие годы Фаирус слушал драконов, послушает и сейчас. Без вас это государство никогда бы не стало самым культурным и процветающим. Фаирус вам должен. Вам, а не мне.

— И что ты предлагаешь? Чтобы я выступил от твоего имени перед Императором и говорил о человеческих проблемах? — дракон возмущенно фыркает и скалится. — Да ни за что.

Оглядываюсь на Эберарта:

— Помнится, — произношу, — ты говорил про надменность Императора. Может, найдешь силы уговорить проклятого дракона?

— Следи за своими словами, мальчик, — шипит оскорбленный Мгла. — Я, в отличии от человечков, понимаю, к чему приведут последствия бездействия.

— Но отказываешься лететь к Императору от моего имени, — хмурюсь. — Что еще я должен думать?

Тут-то поднимается с места Дэви. Подходит ко мне и берет за руку, обращая взгляд разноцветных глаз к драконьей морде:

— Не хочешь выступать от своего имени — тогда возьми нас с собой. Мы сами с ним поговорим, а ты просто подтвердишь наши слова. Мгла, нам очень нужна твоя помощь. Без большого флота мы не сможем отвлечь внимание Жреца от Ривера.

Меня окатывает холодным потом. Как это — взять с собой?

— Чтобы я понес на спине Присона?! — Возмущенный рев. В глазах Мглы — пламя. — Чародейка, я знал, что в тебе много смелости, но представить не мог, что в тебе столько глупости!

— Не хочешь тащить Элибера, тогда возьми меня.

— Нет. Если ты летишь, я тоже полечу. — Сжимаю ее ладонь и рывком разворачиваю к себе. Вглядываюсь в смешинки, застывшие во взгляде. — Потому что больше не позволю нам распадаться. Вы нужны мне рядом. Ты и Ривер. Без тебя в замке я не справлюсь. Никогда не справлялся. К тому же полет на драконе вряд ли будет долгим. За несколько дней нашего отсутствия ничего не сломается.

— Да с чего ты взял, Волчонок, что я соглашусь?! — шипит дракон таким обиженным тоном, словно его здесь больше никто не видит и его желания не учитываются.

— С того, что речь идет и о сохранении твоего рода тоже, — вновь обращаюсь к Мгле. — Я не хочу тебя оскорблять, но дело не в моей наглости. Пойми, одни драконы не справятся с кронэдским флотом, если со стороны Севера не будет кораблей. Чем больше наше войско, тем меньше умрет драконов. Вы прекрасные создания, Мгла, но ваша гордость вас погубит.

— С каждым словом, которое ты произносишь, я жалею, что не убил тебя, пока была возможность! — Мгла щетинится. Взгляд — бешеный и разгневанный. — Ты хочешь, чтобы я нес на спине ублюдка, по вине которого был ранен?!

— Извини. По моей вине происходили вещи и похуже. И я не хочу. Я прошу тебя. Приходят времена, когда те, к кому ты питал ненависть, становится собратьями по оружию. Иначе не выживет никто. Нас с тобой объединяет желание сохранить наши жизни. Поэтому, Мгла, я распрощался с ненавистью к драконам. Поэтому, Мгла, нашел силы написать тебе письмо и отправить своего гонца, несмотря на то, что ты тоже оскорбил меня и унизил перед моим народом, когда тряс над столицей, как куклу (а я в тот день даже виноват не был). Скажи, разве это справедливо? Тебя унизить — нельзя, а меня, значит, можно?

— Конечно, можно! Ты всего лишь человек!

— А ты — всего лишь дракон. И мы оба — смертны.

«Я что, на драконе сегодня полетаю?» — шепчет море, опасаясь нарушить повисшее между нами напряжение.

— Еще и этот! Наглый! — верещит, показывая, что слышит отголоски голоса Ривера. Чувствую, как сидящий на нижней палубе наемник заливается румянцем и стыдливо кусает губу. — Как смеешь? Вы — самые противные существа, населяющие мою землю!

— Что для тебя полет с человеком на спине? — рискует спросить Дэви, крепко сжимая мою ладонь. Стискивает, до хруста пальцев. Ну, не нервничай ты так, договоримся. Обещаю.

Мгла замолкает. Задумчиво похлопывает глазами и выпрямляет шею. Склоняет голову набок, с интересом разглядывая чародейку.

— Последний раз драконы пускали людей на свои спины давным-давно, в древние времена в Фаирусе. К тому же совсем не ради полета, а для того, чтобы объяснить, как строить башни. Для меня… это унижение!

— Почему? Ты же поможешь нам и себе. Иначе мы просто не сможем договориться с Императором. Только представь, как тебя зауважают собратья, узнав, что ты пересилил себя и принес такую жертву во имя мира. Тебя запомнят как дракона, который однажды отнес двух людей в Фаирус и тем самым спас десятки собратьев, одолев свою гордость.

«Как сладок мед, что льешь ты ему в уши», — восторгается Ривер.

«Заткнись, идиот!» — орем мы с Дэви одновременно.

Мгла усмехается.

— Да уж, раньше третий казался мне поумней, — произносит дракон, и голос его эхом разносится в голове. Однако он все равно задумался. Это видно по безмятежному, спокойному выражению, застывшему на его громадной морде. — Продолжай, Дэви. Расскажи, что еще про меня будут говорить.

И он вновь укладывает шипастый подбородок на каменном полу. Давай, мол, потешь меня. Расскажи, как будут славить меня потомки.

Рехнуться можно. Я тут, значит, ему о драконьих потерях вещаю, о войне за мир и свет, а тварь нуждается в комплиментах и почитаниях. Вот же наглые существа…

— После того, как ты покажешь себя с благородной стороны и выполнишь нашу просьбу, собратья начнут поклоняться, потому что ради их жизней, ты переборол себя. Только представь, как будут о тебе говорить. Мгла, Первый своего имени. Мгла Мудрый. Мгла, Спаситель людей и драконов. Мгла Отважный.

— Ладно уж, — урчит дракон. — Слов не хватит описать, какой я бесстрашный и героический. Хорошо. Я согласен. Только не жалуйтесь потом, если вдруг соскользнете. Так и быть, потерплю вашу человеческую вонь. Залезайте на шею.

Мы переглядываемся.

— Сейчас же. Пока не передумал. Я хочу перекусить по пути, поэтому, Элибер, направишь меня к ближайшему стаду. — И в подтверждение своих слов Мгла вытягивает шею. — Потом на спину аккуратно переползете. Давайте, не бойтесь. Я не кусаюсь, только пламенем плююсь.

Волосы шевелятся на затылке. Треск. Рвутся нервы. Вдоль виска течет капля пота.

— Дамы вперед, — бросаю Дэви и оглядываюсь на одуревший Совет. Тари сидит на своем месте, прикусив ладонь. Эберарт застыл статуей, на роже — ошалевшее выражение, глаза — круглые золотые монеты. Очарованный Фаррис с восхищением всматривается в силуэт Дэви, ловко ползущей на шею дракона. И только на физиономии Кали застыла задумчивая, хитрая усмешка. Проклинаю тебя, Бог. И если выживу в полете — прокляну еще тридцать раз.

— За что? — спрашивает Кали, склоняя голову набок. — Посмотри, какое имя я тебе делаю. Элибер, Оседлавший дракона. Разве не чудесно?

— Нет, — осекаю. — Не чудесно. Я сам делаю себе имя. Ты тут ни при чем. Ты ничего не значишь. Жалкое, настырное существо. Ты мне не помощник и не создатель. Ты — никто. — Усмехаюсь, выплевывая скопившийся в груди яд. — Или ты забыл, что не вмешиваешься?

Кажется, у Кали дергается глаз.

Мне все равно. Разворачиваюсь к Мгле и бросаю из-за спины напоследок:

— Совет окончен. Все свободны. Ждите меня через несколько дней в этом же зале. Фаррис, ты за главного.

— Жрать хочу. Заканчивай болтать, — нетерпеливо фырчит дракон. Поднимаю глаза и замечаю на шее Мглы улыбающуюся Дэви. Чувствую, как разливается в золоте ее восторг. Ощущаю, как крепко вцепилась она в шипы на драконьей шее.

— Я двигаюсь, Лорд Одуванчик. Давай, не бойся. Забирайся ко мне.

— Девчонка хотя бы приятная, — бормочет дракон и бросает в мою сторону злобный взгляд.

Подхожу к длинной драконьей шее. Прикасаюсь к черной, сверкающей чешуе. Теплая шкура Мглы все равно, что каменная броня. Я знал, какая она на ощупь, ибо сотни раз прикасался к драконьей коже на подлокотниках трона, но то был мертвый дракон, а не живой.

Под пальцами, казалось, пульсировало пламя. Извергающийся вулкан. Царь огня.

Аккуратно хватаюсь за толстые драконьи шипы. Приподнимаюсь, упираясь носком сапога в шкуру. Отталкиваюсь и лезу вверх, не веря в происходящее.

О, Триедина, я ползу на живого дракона. О, Трехликая, сохрани мою жизнь, умоляю тебя.

Еще один толчок.

— Да что ты как нюня? — ворчит Мгла. — Не переживай, ты мне больно не сделаешь. Ишь как ладони вспотели, всего перепачкаешь.

Стискиваю зубы, лишь бы не огрызнуться. Крепко хватаюсь за чешую и подтягиваюсь. Давай, Элибер. Не позволяй себя унижать перед Советом. Выгляди… каким?

«Мужественным», — благородно подсказывает Ривер и издает тихий смешок.

«Да пошел ты, Рив. Во мне мужественности побольше, чем в твоем мелком существе. Я на дракона лезу, а не ты».

«Нет ничего твоего и моего, — напоминает с ехидной усмешкой, — так что это мы лезем на дракона!».

Закатываю глаза и впиваюсь пальцами в черные иглы на драконьей шее. Последний рывок, и вот он я — перекидываю ногу и усаживаюсь на Мглу.

Летающее создание издает грозный рык. Трясет шеей, словно пытается отряхнуться от грязи и назойливых мух. Еле успеваю покрепче схватиться за чешую, чтобы удержаться на месте. Мгла хохочет. Хохочет и окидывает взором сидящих за столом.

— Смотрите, таракашки. Смотрите, как мы полетим, и обязательно расскажите об этом своим детям.

Резким движением Мгла отталкивается от башни и рывком выдергивает морду с балкона. Сыплются черные камни, я в ужасе прижимаюсь к чешуе и цепляюсь взглядом за город внизу. Ходр рычит. Рычит вместе с драконом.

— Не разрушь мой замок! — ору, сомневаясь, что он слышит меня сквозь бешеный рев ветра.

— Глупый Волчонок, дракону не нужны уши, чтобы тебя слышать, — надменность и гордость сквозят в его голосе. — Не разрушу. Подумаешь, взял разгон… Ничего с твоим замком не случится. Хотя… Ты обещал мне кости Света.

— Прямо сейчас?! Ты серьезно?!

— Разве я бываю не серьезным? — Он явно насмехается. Насмехается и делает взмах своими гигантскими черными крыльями. Набирает высоту и летит к Главной башне. Поднимается к балкону, где совсем недавно тряс меня над городом.

Ветер лупит в лицо морозными вихрями. Кажется, я глохну, но все равно различаю восторженный крик Дэви.

— Мы летим! Летим, Ривер, ты видишь? — кричит колдунья, расправляя руки. Держится, крепко сжав колени.

— Это еще не полет. Мы за костями поднимаемся, — обиженно фыркает дракон и замирает над балконом. — Элибер, а ну ползи на спину! Я целиком не влезу в твою поганую тронную комнату. Слишком маленькие помещения для такого большого меня.

Как это, ползти? Мне кажется, что тело мое онемело. Впервые я смотрю на тронный зал с этой стороны. Впервые различаю золотистую чешую на драконьих костях с такого обзора. Сейчас, со стороны города, трон выглядит зловещим, бездушным и пустым.

«Элибер, двигайся, или он тебя в лепешку превратит, пока за троном шею тянуть будет. Размажет по сводам», — советует Ривер, швыряя в меня волны. Вместо соли — крупицы уверенности, и я наконец могу очнуться.

Очнуться и аккуратно сползти задним ходом на спину. Ладони — потеют. Не хочу выглядеть жалким в такой момент. Не хочу и не буду.

Кажется, разожми пальцы, расслабься и буйный ветер подхватит тело, приподнимет над городом, бросит вниз — и все закончится.

Сжимаю пальцами чешую. Есть только один способ побороть страх и подкатывающий к горлу ужас. Взглянуть на Ходр с высоты, так, словно я стою на балконе. Вспомнить, что это моя земля, и она, конечно же, меня не убьет.

Так я и делаю. Опускаю глаза вниз. Различаю мелкие силуэты жителей столицы. Все смотрят в небо. Все смотрят на меня и Мглу.

Решимость приливает к кончикам пальцев. Выпрямляюсь. Перестаю прижиматься к чешуе так, словно она убережет меня от всего мира. «Я больше не маленький, — напоминаю себе. — Смотри, пап, какой я взрослый. Смотри, мам, сколько во мне смелости. Я ничего больше не боюсь. Я — повелитель Северного ветра. Чувствуете, как облизывает он мои щеки?».

Тепло под ладонями. Пульсация огня. Я и сам могу быть драконом. Я и сам плююсь пламенем. С уверенностью отталкиваюсь руками и аккуратно перебираюсь через шипы. Упираюсь спиной в грудь чародейки, и она обнимает меня. Выдыхаю от облегчения и замираю.

Грохот. Мгла протискивается на балкон тронного зала. Замечаю смутные силуэты гвардейцев, выдергивающих мечи. Длинные черные рога дракона задевают колонны, некоторые рушатся.

— Стража! — кричу. — Покиньте зал! — и, задыхаясь от возмущения добавляю: — Мгла, аккуратнее! Не разрушь мой замок, черный ты мерзавец!

— Извини, — ворчит. — Я тут чуть-чуть не влезаю. Не переживай. Все драконы разбираются в архитектуре. Важные колонны, которые удерживают своды, я постараюсь не спихнуть.

— Уж постарайся, раз хочешь сожрать мой трон именно сейчас!

— Ничего себе, Северный король мне указывать надумал, — гогочет дракон, и я больше ничего не вижу из-за его головы, но отчетливо слышу хруст. Взмах крыльев.

Мгла вырывает морду из замка и оборачивается к нам: мол, поглядите, какой я! В зубах его — трон из драконьей кости, на котором тысячу лет восседали мои предки.

Еще один хруст, и он раскалывается у Мглы в зубах. Дракон поднимает пасть к небу и, наконец, глотает проклятый стул.

Всего на секунду я замечаю, как по черной чешуе ползет золотой отблеск. Перед глазами проносятся невероятные видения — лес, горы и скалы, моря и Великий океан, еще не захваченный Эрдали Север, под облаками росчерк золотых крыльев, пещеры, солнечные лучи, люди и водопад крови. Разрезанное драконье горло. Всаженные в глаза стрелы.

— Ему было больно, — рычит Мгла и взлетает в небо. — Теперь он со мной. Теперь мы едины. Спасибо, Элибер. Мне было необходимо твое разрешение.

— Зачем? Ты же мог сделать это и без моего ведома.

— Не мог. Пока тот, кто одолел дракона не позволит забрать останки, мы бессильны. Наши истории достаются победителю.

Хлопаю глазами.

Мы взлетаем все выше и выше. Северный ветер забирается под плащ, облизывает бледную кожу. Черные крылья рассекают пушистые облака, нежные, теплые лучи целуют обветренное лицо.

— Вот, значит, как. Так чего ж ты ждал, когда угрожал мне смертью? Что я от страха тебе отдам кости собрата?

— Признаться честно — да. Но ты оказался не из трусишек.

«Ха-ха», — ржет Ривер.

— Ты хотел поесть. Стада будут внизу, неподалеку от Березовой рощи.

— Это то место, где кучка белых деревьев и небольшое озеро? — спрашивает Мгла. — До прихода Волков на Север там были непроходимые леса и чародейское поселение.

— Ты все верно понимаешь. Белые деревья и озеро.

Мгла довольно урчит. Расправляет крылья и парит над облаками.

— Значит, скоро спустимся. Дай немного покупаться в солнце. Этого хотел Свет перед смертью.

«Может, вы заберете меня в полете?» — внезапно спрашивает Ривер.

«Не безопасно. Мы не знаем, есть ли на суднах амори. Мы и понятия не имеем, что за оружие Кронэды подготовили для драконов. — Дэви возмущенно хмыкает. — Нам нельзя, чтобы Элибер попал в плен. Иначе все бесполезно».

«Тогда пустите меня. Я тоже хочу полетать. Всего на мгновение».

Улыбаюсь, потому что знаю — Дэви не откажет.

Чувствую, как растягивается между ними золотая нить. Вижу, почти ясно, как меняются они местами, и ощущаю, как крепко обхватывают руки наемника мою грудь. Слышу дикий, захлебывающийся смех Ривера в голосе Дэви.

— Ну ни хрена ж себе! Ужас! Я сейчас в штаны обгажусь! — орет этот идиот позади и дико хохочет. — Твою мать, я на драконе!

И он раскидывает руки, подставляя их ветру. Раскидывает руки и смеется.

Здесь совсем тихо. Разносится шепот грозы. Солнце, кажется, совсем близко, протяни ладонь — и схвати пылающий шар пальцами.

— Только попробуй обгадиться на мне! Как вы посмели заниматься своим колдовством у меня на спине?! — ругается Мгла.

— Прости! Прости!

Мелкие капли дождя осыпают щеки веснушками.

Вот, значит, каково это быть драконом.

Кажется, теперь я им даже завидую.

Дэви

Я всегда знала, что однажды попаду на земли Вечного лета. Когда мне исполнилось шесть лет, Рэйнар подарил длинный зеленый листок. Шершавая поверхность — переплетения жилок, что, подобно венам, тянулись тонкими полосами. «Это грецкий орех, Дэви. Дерево, которое приносит плоды. Такие растут только в Фаирусе. Когда-нибудь мы туда съездим».

«Когда-нибудь», — запомнила я, но как будто и запоминать было не надо, словно я знала, что однажды Рэйнар подарит мне этот листок, как будто хранила у себя в голове мысль, что однажды обязательно побываю на Юге.

Как будто знала, что полечу в Фаирус на драконе. Как будто понимала, что без Рэйнара.

Листок этот я берегла в любимой книжке с загадками. Этот тяжелый и толстый талмуд я прятала под кроватью, а по ночам, раз в неделю, разрешала себе схватить пальцами кожаный переплет, перелистать желтые, исписанные страницы, в полной темноте выудить частичку Вечного лета на ладонь и вдохнуть запах Юга. Такой обряд я назвала «Свидание с летом», и, честное слово, не выполнив его, не могла заснуть.

Через три года, перед тем как выкинуть меня в Заговоренном лесу, Браун нашел мой тайник и сжег книгу прямо на глазах.

Наверное, я никогда не забуду, как пах подаренный листок.

«А где это? Фаирус?» — спрашивала я, болтая ногами в холодных водах Ходрской реки. Мелкие рыбки щекотали обнаженные стопы, северные ветра еще не были ожесточенными и зимними, а юность только-только начиналась.

«На юге. Раньше Фаирус был драконьим гнездом, по легендам, именно там зародилась вся жизнь. А еще там всегда лето, много менестрелей, винограда и красные паруса! А еще там самое-самое вкусное вино, — отвечал рыжий мальчишка и улыбался. — Когда подрастешь, мы его обязательно попробуем».

«Мне нельзя. Папа будет ругаться», — грустно говорила я.

Да… Если бы отец узнал, о чем мы с Рэйнаром разговаривали, мне бы точно не поздоровилось. И это только из-за разговора про другую страну. «Хочешь сбежать от папочки, Дэви? Ты хочешь сбежать?» — бесконечно спрашивал бы Браун, тряс за плечи и сжимал запястья до синяков. А уж из-за алкоголя…

«Мы ему не скажем, — заверил Рэйнар и протянул ладонь. Я вложила в нее свою, и мы сплелись пальцами. — Это будет наш секрет. Весь Фаирус — наш секрет».

Так я жила, двадцать лет укрываясь теплыми видениями о лете, парусах, что глотали южный ветер, и мачтах, что царапали облака.

Наверное, Рэйнар не помнит тех детских разговоров. Через несколько лет я ушла в Черный замок и изредка рассказывала Элиберу о Фаирусе, а в наших играх в Березовой роще рождались пираты и виноделы. Не сказала бы, что юный принц мечтал о юге, совсем нет: с детства он признавал только одну землю — Фелабелль, но никогда не запрещал мне мечтать.

Научись правильно просить у мира, и мир обязательно тебя услышит. Подумать только, вот я — собранная по камушкам из легенд о южных землях, сказках о Пирре, лечу на драконе туда, куда всю жизнь мечтала попасть.

И я ведь шагнула дальше любимой героини из старой легенды! Дракон позволил мне залезть к нему на спину, тогда как для Пирры это осталось мечтой!

Научись просить правильно. Не во вред себе и миру.

А этого я никогда не умела. Принца дурацкого себе вылепила, дракона сердитого и наглого, и чтобы в Фаирус попасть, мир обязательно должен рассыпаться. Об этом и говорила Ари: представляй в деталях. И каждый раз произноси: не во вред себе. Вот они, главные правила магии. Иначе тебе может не понравиться, в каких условиях исполнятся твои желания.

Но я все равно рада. Безмерно.

Пусть земля раскалывается на куски, пусть время несется с неимоверной скоростью, пусть все рушится и тени растут, но я на драконе. Я в небе. И я лечу в Фаирус вместе с дорогим для меня человеком.

Ветряный край.

«Так ты себе представляешь земли Вольного Бога?» — спрашивала я у Ривера, пока Мгла парил над южным морем, и в лицо бил запах соли и белой пены. Пушистые облака оседали на волосах влагой, кружили мягким маревом и застилали взгляд застывшим в воздухе дождем. Солнечные лучи ласкали бледную кожу южным теплом.

«Наверное… Только без соли. Будь она проклята. Пить хочется, есть хочется. А вы даже с собой фляги не взяли», — пожаловался наемник и с раздражением встряхнул связанными за спиной запястьями: мол, посмотрите, в каком ужасном положении вы меня бросили.

«Извини. Мгла очень нас торопил».

«Потому что сам жрать хотел. Я вот терплю сижу, а он трех коров сожрал и овечкой закусил. Ничего ж себе аппетиты!».

«Мгла целую вечность не ел, а ты жалуешься».

Ривер обиженно фыркает и замолкает. Шлю в золотую пыль лучи поддержки. Укладываю подбородок на крепкое плечо Элибера. Лорд Одуванчик спокоен: сидит на драконе, как влитой, поглаживает черную чешую, слушает шум ветра и моря. Слегка отстраняюсь и хватаю серебряные пряди волос. Стягиваю ленту и заплетаю в косу покрепче, чтоб ветер не бросал вихры короля мне в лицо.

— А ты, Мгла? Ты хотел посетить драконью родину? — спрашиваю, путаясь пальцами в мягких волосах Элибера.

— Я был там. У нас, Дэви, память общая. Пусть я и родился в Фелабелле, но предки мои — были как раз теми, кто покинул Драконье гнездо.

— Почему? Зачем было улетать на Север? — задумчиво произносит Элибер. «Я не здесь. Я на небе, мчусь вслед за золотыми вихрями», — различаю в королевских мыслях.

— Наши предки научили людей Фаируса всему, чему могли. Когда в мир пришли Младшие, драконы посчитали, что теперь это их долг — вести людей за руку и обучать. Шло время, государство росло, строились корабли, и вскоре многие стали покидать Драконье гнездо, отправляясь в путешествия. Те, кто остались, возводили замки и соборы. Прошел не один век, прежде чем мы собрались и отправились дальше. Кто-то решил продолжать обучать людей, а кто-то — посвятить жизнь странствиям. Так мы поделились на мелкие стаи. Мои предки отправились на Север, где зимы пугают суровыми метелями, а людям не хватает драконьего пламени. Тогда я и родился. Мои родичи оставили кладку неподалеку от Леса. Он всегда манил нас, пусть мы до конца и не понимали его истинной магии. Я прогрыз скорлупу в полнолуние, в небывалую бурю, задолго до того, как в мир пришел Эрдали Присон.

— Раз ты говоришь, что драконы обладают общей памятью, что тебе известно о Даэдронах? Ривер принял такой от кронэдцев, и вскоре его забрали. — В отстраненном голосе Элибера звучат злые нотки. — Что это такое?

— Даэдрон? Даэ, мой дорогой Волчонок, это связь. — Мгла стремительно набирает высоту. Морской ветер ласкает перепончатые черные крылья и забирается под чешую. — Есть в мире вещи, доставшиеся самим Богам после создания. Ни Кали, ни Дэа не способны создать что-то без Даэ, ибо даже боги не в силах создать что-то абсолютно новое. Даэ — это частички их связи. Это есть и в тебе, и в драконах. То, что ты называешь золотом.

— Аэрон сказал, что Даэдроны — это деревья, которые посадили драконы.

— Отчасти он прав. Но лишь отчасти. Можешь считать их чем-то вроде семечек. Даэдроны похожи на наши кладки. Драконы рождаются из яйца, а из Даэдрона рождается… нечто иное. Представь, драконы и люди живут в тесной связи тысячи лет, понимают друг друга и напитывают кровью общую почву. Вся магия идет от земли. Мы не сажали Даэдроны, они сами выросли в местах, где мы обучали поколение за поколением. Подозреваю, что из Даэдронов однажды мог вылупиться человек, обладающий всеми драконьими знаниями. Наполовину человек, наполовину дракон. Что-то невыносимо прекрасное, похожее на вас троих, но сильно отличающееся от всего человеческого рода. Красота нерожденных существ ослепила бы целое мироздание. Кали вам уже поведал о драконьем сердце и венах, что тянутся через почву? Считай, что золото напитывало Даэдроны связью. В каждом Даэдроне заключена магия Леса. То, что сделали с семенами земли кронэдцы, — мерзко. Думаю, для быстрого перемещения по земле они разрезали один Даэдрон за другим, и части их, разумеется, тянулись друг к другу магией Даэ, через время и пространство, чтобы достичь общности. Даэдроны никому не мешали, их в Фаирусе считали священными деревьями. Может, если бы прошло еще несколько тысячелетий, они бы и вылупились, но мы никогда об этом не узнаем.

— Так получается, что все это — настолько просто? Сила в земле, связь — Даэ, так почему мы не тянемся к Риверу так же, как части Даэдрона? Почему золотыми нитями мы не можем открыть портал?

— А вы, — усмехается Мгла и бросает на нас хитрый взгляд, — в действительности стали одним целым?

Элибер замолкает.

Внутри вспыхивают звезды. Переворачивается мир.

— Подожди, то есть ты хочешь сказать, что у нас такое могло бы получиться? — спрашиваю, выглядывая из-за плеча короля.

— Ну… Вы ведь не зародыши, как Даэдроны. Но с помощью вашей Даэ вы могли бы совершать невероятные вещи. Не только обмениваться телами, — обиженно ворчит дракон, все еще не в силах простить нам визит Ривера. — Соединившись в одном, вы соединитесь с Волей. Дело ведь не только в трех тенях, как вы могли подумать со слов Кали, речь идет о высшем сознании. О единении с силой, что послана истинным прародителем. Только создатель сможет уничтожить свою часть. Поэтому, когда вам удастся стереть все отличия между друг другом, Элибер сможет впустить в себя силу Воли. Элибер станет носителем его духа.

— Разве Воля не бестелесная сущность?

— Именно так. Воля — это воля. В этом и сила — впитать в себя дух бестелесного существа. Обличить его в тело.

— Уж не идет ли речь опять о том, что я безвольная марионетка богов? — усмехается Элибер. Замечаю, как вздрагивают его плечи, и теперь, со спины, Лорд Одуванчик кажется хрупким и уязвимым. Обнимаю его. Прижимаюсь щекой к выпирающим лопаткам. Утешаю прикосновениями.

— Я думаю, когда ты обретешь силу Воли, боги станут твоими марионетками. Поэтому не унывай. Не захочешь уничтожить Тень — уничтожишь Кали, раз так на него зол. Я понимаю тебя, есть среди них особо противные Божества, — Мгла фыркает и грациозно склоняет шею, намереваясь пойти на спуск.

— Я вообще никого уничтожать не хочу. Только забрать Ривера, а затем остановить Бога и Аэрона, чтобы мы спокойно жили дальше.

— Остановить Бога можно лишь одним способом: одержав над ним победу. — Кажется, Мгла устал объяснять Элиберу очевидные вещи.

— Да знаю я, — ворчит король Фелабелля и добавляет: — Но боги бессмертны.

— Так это и не означает смерть, Волчонок. Считай, ты навсегда его обезоружишь.

Элибер лишь качает головой. Нитями чувствую его возмущение и беспомощность. «Я все сделаю, лишь бы они от нас отстали», — слышу отголоски его размышлений.

— На закате будем на месте. Не устали еще сидеть? — внезапно спрашивает дракон, оглядываясь на нас.

— Нет. У нас на другой стороне связанный Ривер, поэтому, можно сказать, нам не привыкать. — И вдруг Элибер подмечает: — Ты бываешь приятным, Мгла. Заботишься?

— Не льсти мне, я великолепен, и ты слеп, если этого не видишь. Дело не в заботе. Я спрашиваю, чтобы знать, в силах ли вы покрепче схватиться, потому что хочу спуститься к воде и помочить лапы в море. Так приятней лететь.

— Любишь воду? — задаю вопрос, прижимаясь к спине Элибера и хватаясь за чешую.

— Не то что бы сильно. Но временами — она необходима. — И больше дракон ничего не произносит. Оглядывается на нас, сверкает золотым змеиным глазом и стремительным рывком летит вниз.

Жаркий ветер бьет в лицо солью. Элибер крепко стискивает ноги на черной чешуе, а мы падаем, и мне кажется, что слезящиеся глаза вот-вот выпрыгнут из глазниц, а кожа на лице облепит кости. Сердце подпрыгивает в груди, подпрыгивает и замирает, и мы несемся в голубую бездну, несемся на черном драконе, который сложил гигантские крылья и не собирается их раскрывать. По щекам катятся слезы, кипит в венах кровь, сквозь бешеный рев ветра и волн я слышу радостный, восторженный визг Элибера, раскидывающего руки в стороны.

«Проглоти меня, море! — кричит он в золотой пыли. — Проглоти меня, Синяя пустошь! Пусть не останется меня, пусть я растворюсь в твоем безбрежном величии!»

Мы падаем сквозь пушистые облака. Я почти различаю мириады аквамариновых волн. В чем-то Волчонок прав — вот оно величие. Вот оно — Божество. Смесь цветов — от лазурного и сапфирового, до нежно-голубого, небесного. Бескрайний простор, усеянный васильками, и не видать ему конца.

Горизонт падает в море, рябит миражами, и мы сами вот-вот рухнем в соленые воды, вот-вот пропадем навсегда, и никто не вспомнит наших имен.

Тут-то Мгла и расправляет крылья, подобно огромным парусам. Ветер подхватывает дракона, гигантские черные лапы рассекают морскую гладь, и сердце наконец приземляется. Вновь стучит в груди.

Элибер смеется. Звонким детским смехом, который не в силах заглушить ни войны, ни вселенские катастрофы, ни боги. Элибер смеется, и его смех подхватывает Мгла — грохочет звучными раскатами.

«Слушай, Эличка… Тебе не кажется, что твои саморазрушительные наклонности однажды нас погубят?» — тихо спрашивает Ривер, дивясь чудным мыслям, что гуляют в голове короля Фелабелля.

«Заткнись. Будь здоров, Ривер», — спокойно отвечает Элибер.

«Но я не чихал».

«Вот-вот. Будь здоров».

***

Мгла сдержал слово. На закате, когда солнце заливало небо алым, а в воздухе собирались первые сновидения, мы разглядели сушу.

Вот только называть сушей то, что мы увидели, было слишком просто.

Фаирус раскинулся на десятки тысяч километров. К небу поднимались величественные вулканы с острыми вершинами и открытыми кратерами, в некоторых из них стояли живописные озера, сверкающие под закатным солнцем. В низине виднелись обширные лавандовые равнины, чуть поодаль чернели вспаханные поля, выстроенные симметричными рядами. На склонах вулканов мы заметили темные отслаивающиеся участки, где когда-то текла лава, оставляя следы своей силы. Драконье гнездо. Вот оно.

Неподалеку от вулканов росли густые тропические леса. По склонам, у подножий горных хребтов, расположились города с высокими башнями и домами, украшенными яркими узорами.

Сила и красота. Истинная гармония.

Изогнутые реки, как серебристые ленты, пересекали прибрежный город. Он высился круглыми башнями, увитыми виноградным плющом. Сквозь облака мы с Элибером сумели разглядеть нечто невообразимо огромное и прекрасное — гигантскую статую дракона, раскрывшего золотые крылья. Сначала мы подумали, что он живой — пришлось даже спросить у Мглы, но дракон фыркнул и ответил:

— Это даже близко не похоже на моих собратьев. Величия не хватает, хоть люди и постарались. Статуя в благодарность за переданные нами знания. Учитесь, ребятки, благодарить драконов! — И, чуть погодя, добавил: — Смотрите внимательно! Мы пролетаем порт и направляемся в столицу! Видите, сколько алых парусов? Они все будут моими, а потом я благородно подарю их вам!».

Мы устремили взгляды на побережье. Тысячи, а то и десятки тысяч кораблей огибали гавань ряд за рядом, раскачиваясь на волнах.

С этим флотом мы выйдем отсюда — это я знала точно.

Мгла набирал высоту.

— Меридион в кольце из вулканов. Тысячи лет назад там гнездились мои потомки, теперь это центр человеческой цивилизации. То, что вы увидели, еще пустяки по сравнению с Южной столицей. Ходр и рядом не стоял с главным городом империи», — с гордостью заявил дракон.

Элибер надменно хмыкнул и прикусил губу. Нитью почувствовалось его недовольство и желание вступиться за Север, отстоять свою родину перед драконьими нападками, но король решил сдержаться. И правильно. Не язви дракону, пока сидишь на его спине. Особенно дракону, имя которому — Мгла.

— Долго еще? — спросила я.

— Нет. Мы уже подобрались к вулканам. Сейчас буду снижаться. Надо немного размять лапы перед тем, как опуститься на башню.

— Не разрушишь ее своим весом? — буркнул Элибер, крепко вцепившись в драконью шкуру.

— Ты намекаешь, что я толстый? — визгливо переспросил дракон и раскинул черные крылья, ловя южные ветра. Оскорбился и надулся.

— Ты точно не легкий. Черный замок чуть не рухнул после твоего визита.

— Так потому что Фелабелль твой строили для людей. А Фаирус строили еще и для драконов, — Мгла усмехнулся, закружился в воздухе и стремительно пошел на снижение. Вновь — ветер в лицо. Запах соли и глины.

«Мне он нравится», — хихикнуло море золотой пылью.

«Потому, что шипит на меня?» — спросила метель с усмешкой.

«Ага».

«Зато ты ему — не очень».

«Сомневаюсь, что дракону может понравиться человек».

Шептали южные ветра. Вырывались из-под земли багровые розы. Облизывали щеки лучи уходящего солнца. Мгла снижался, вытянув длинную шею, а к нам, в небо, тянулись верхушки башен. Сотни мраморных сооружений, украшенные статуями золотых драконов и изящными колоннами. «Площадки. Площадки для драконов», — поняла я, различая громадные углубления на верхушках.

Дышали вулканы, отфыркивались черным дымом. Мгла разгонял мощными крыльями облака. Мы наконец смогли разглядеть столицу сверху. Большие площади, изящные храмы и соборы, зеленые сады, широкие улицы, десятки тысяч хаотично раскиданных домов. Такого крупного города я не видела за всю свою жизнь, дыхание перехватывало от его величия.

— Вот она, Империя. Дом, — с нежностью проурчал дракон, расправляя когтистые лапы. — Сейчас приземлюсь. Предупреждаю, может тряхнуть.

Не успели мы и слова сказать, как раздался грохот. Мощные драконьи когти вцепились в каменную площадку. Мгла приземлился на башню, словно место это строили именно под его размеры. С довольным урчанием расправил крылья и улегся, поджав под себя лапы.

Последние солнечные лучи скользнули по черной чешуе. Фух, мы выжили. Мы прилетели в место, о котором я все детство мечтала. Прилетели и не погибли в полете, сброшенные драконом в море.

Какая радость!

Слышится шум шагов. Краем глаза замечаю, как раздвигаются плиты на каменной площадке, открывая лестничный спуск, по которому взбираются стражники в алых одеждах, вооруженные до зубов. На щитах — императорский орден с изображением золотой драконьей морды. Поднявшись на поверхность, гвардейцы замирают и в благоговении склоняют головы.

Мгла усмехается, а с ним усмехается и Элибер.

Элибер, оседлавший дракона.

Высоко забрался, главное — не упасть, а то так и разбиться можно.

— Приветствую вас, человечки. Мое имя — Мгла. Я принес вам Элибера Присона с важным разговором к Императору.

Вперед выступает робкий стражник, не решаясь поднять головы. Дрожащим голосом он произносит:

— Здравствуй, дракон Мгла. Надеюсь, небо было чистым и благостным. В наших краях давно не бывали твои собратья. Император сейчас занят. Присутствует на именинах своей дочери. Мы пошлем за ним людей. Прикажи нам оказать тебе и твоим гостям теплый прием.

— Разговор срочный, — произносит Элибер и скидывает ногу с драконьей спины. — Не думаю, что Император будет против, если я присоединюсь к нему прямо сейчас. Такой теплый прием будет мне по душе. Мгле нужно отдохнуть после долгого полета. Будьте добры покормить дракона, пока мы общаемся с Императором.

Стражников переглянулись. Все еще не веря в происходящее, замечаю, что на гвардейцах нет стальных лат — лишь алые накидки, закрывающие лица, и кожаные доспехи.

— Я и правда проголодался. — Мгла сверкает золотыми глазами и согласно кивает. — Северный Владыка хорошо вам тут приказал.

Элибер изящно спускается с драконьей спины так, словно и не лез на шею Мглы, пыхтя и соскальзывая. Я спешу следом, и в этот раз ловкости мне не хватает.

— Хорошо, повелитель небес. Все будет так, как ты прикажешь, — кивает стражник и поворачивается к отряду. — Сопроводите Короля Элибера на именины и осуществите волю Мглы.

И тут пальцы мои соскальзывают с чешуи. Падая на каменную драконью площадку, представляю, как глупо выгляжу на фоне Лорда Одуванчика. Вот только не успеваю я приземлиться и удариться, как Мгла заботливо расправляет крыло и подхватывает меня в полете.

Сердце замирает.

— Аккуратнее, чародейка. Не доживешь ведь до битвы. А нам такой исход совсем не нужен, — дракон скалиться в ухмылке и бережно опускает меня на землю.

«Спасибо», — думаю, и понимаю, что Мгла — слышит, по-кошачьи мурча.

Элибер слабо улыбается и протягивает мне руку. Хватаюсь за нее и крепко сжимаю. Несколько стражников покидают башню, спускаясь по лестнице. Мы следуем за оставшимися. Да, стоило бы Эрдали Присону поучиться строительству у драконов и построить в Черном замке широкие лестничные пролеты, которые не жмут тебя к стенам. Мы идем по ступенькам из белого мрамора, и я успеваю окинуть взглядом украшенные рельефными гравюрами и фресками стены с пейзажами Фаируса. По перилам тянутся спелые виноградные лозы, совсем как в избушке Ари.

Спуск кажется бесконечным. Башня тянется вниз, уводит широкими коридорами вглубь, пока не упирается в высокую дверь. Стражники останавливаются по разным сторонам, поднимают засов и распахивают перед нами.

Нас оглушает музыкой. Мелодичные голоса сплетаются в общем хоре, струится нежная лютня, тает в пении лиры. Кружатся в танце люди. Я замираю. Замираю, потому что не могу дышать.

Потому что так я себе это и представляла.

Загоревшие лица, улыбки, звонкий смех. Беспечная музыка и танцы.

«Раз, два, три, — шепчет море, — потанцуем, Дэви? Пожалуйста, потанцуй со мной».

Музыка льется отовсюду, сплетается с запахом соли и песка. Манит ароматом душистых роз. Ощущаю, как переплетаются пальцы Элибера с моими.

— Потанцуешь с ним, Дэви? — срывается вопрос с его дрожащих губ. — С нами. Попозже. После разговора.

— Да. Потанцую, — шумно выдыхаю.

— Император за столом, в конце зала. Позвольте вас сопроводить, — доносится голос стражника из-за спины. Мы киваем почти одновременно, не в силах оторвать взгляд от людей в легких шелковых платьях и накидках. Никаких тебе корсетов и шуб — переливающаяся золотыми нитями ткань, соскальзывающая с плеч. Оглушающее тепло.

Мы с Элибером следуем за императорской стражей, продолжая наблюдать за праздником.

«Я понял, за что мы боремся. За свет, Дэви. Вот он. Ты видишь? Слышишь, как он пахнет? Чувствуешь, как вибрирует пол под ногами? Вот она — жизнь. Вот оно колдовство», — произносит Элибер, сжимая мою ладонь.

«Раз-два-три, — шепчет море и отбивает ритм пальцами об деревянный столб, — раз-два-три».

Мимо проносятся кружащие в танце пары. Они не смотрят в нашу сторону, не замечают, словно нас здесь нет, словно наша северная кровь растворяется в жаре и пляске южан. С расстройством понимаю, что нам, с войнами, драконами, древней магией, Севером и божественной войной, нет здесь места.

Мы направляемся к длинному столу, в центре которого восседает мужчина лет тридцати. Светлые волосы растрепаны южными ветрами, шелковая накидка оголяет смуглый подтянутый торс, на макушке — корона с изумрудными камнями. Карие, подкрашенные углем глаза светятся юностью и весельем. Пальцы в золотых перстнях сжимают хрустальный бокал с вином. Рубиновая жидкость переливается по стенкам, манит запахом винограда. Мне тоже хочется выпить. Просто выпить красного фаирусовского и потанцевать с Ривером и Элибером.

Мы замираем напротив.

— Император! — сопровождающий нас стражник бьет себя в грудь, отдает честь и объясняет: — Мы поднялись к прилетевшему дракону, которого заметили лучники. Он прибыл с визитом и этими людьми на спине. Сказал, что принес вам Элибера Присона для особо важного разговора.

— Малыша Элибера? Принес дракон? — в медовом голосе Императора слышится насмешка, смешанная с удивлением. Повелитель Юга выгибает бровь, неряшливым жестом скидывает светлую челку с загоревшего высокого лба и взрывается звонким смехом. — Ничего себе! Разве Элибер Присон не желал истребить всех драконов, как мне доносили наши люди?

— Желал. — Предостерегающе. По-волчьи. Так, словно предупреждает, что в любой момент может вонзить клыки в шею. Элибер смотрит исподлобья, сузив глаза, хмурится и покрепче сжимает мою ладонь. — Но мы нашли компромисс. Не могли бы вы отставить вино? Разговор действительно важный.

Держи, это тебе, Лорд Одуванчик. Звезды. Эли. Бери. Эри. Видишь? Мешаются в золотой пыли с моей поддержкой. Забери их. Они принадлежат тебе.

— Да ладно тебе, Элибер! Я пошутил! Не будь таким нудным, прошу, — хохочет Император и поднимается с места, протягивая раскрытую, темную ладонь. — Касиэль Солнечный. Император Фаируса, Повелитель Меридиана. Можно просто Кас. Я знал твоего отца. Мы с ним немало торговых соглашений заключили. Очень жаль, что он так внезапно нас покинул. Мой ушел от меня, когда мне стукнуло десять. Мы с тобой в этом похожи — юные правители, а оттого все наши ошибки прощаются.

Элибер осматривает его ладонь. Осматривает, хмурится, сомневается, а затем крепко пожимает и глядит Касу прямо в глаза своими — серыми, холодными и осторожными.

— Мое имя тебе известно, Касиэль, Повелитель Юга…

— Ой, да хватит любезностей! Давай, садись за стол и дай своей спутнице отдохнуть! Уж больно ошалевший у нее вид. В плену что ли держишь? — И тут Кас вдруг перепрыгивает через стол, сбивая глиняные расписанные тарелки ногами, скидывает блюда на пол и, перелетев на нашу сторону, галантно отодвигает перед нами стулья, а затем хитро подмигивает Элиберу. Но, кажется, мой нудный король его поступок не оценивал.

«Тварь! Куда еду скинул?!» — вопит на другом конце мира голодный Ривер, захлебываясь в слюне от возмущения.

— Прошу прощения. На Севере все по-другому, — оправдываюсь и опускаюсь за стол, окидывая взглядом опрокинутую тарелку с запеченной индейкой. Элибер не спешит. Осуждающе смотрит на Императора и только через несколько мгновений усаживается рядом.

— Разговор крайне серьезный. Вы это понимаете? — спрашивает в очередной раз делая ударение на слове «серьезный». Император опускается на край стола. Прищурившись, разглядывает наши бледные лица.

— Понимаю. Что ж мне теперь делать? Плакать и дрожать от страха? Я рад видеть сына моего старого друга, прилетевшего аж верхом на драконе! Как зовут твою северную спутницу с чудесными разноцветными глазами?

«Язык оторву», — бурчит Ривер.

«А вы похожи, — замечаю. — Наглые и нахальные».

И отвечаю уже Императору:

— Дэви.

— Чародейка? Чувствую магию, что течет в твоих венах. Слышу, как кипит твоя кровь волшебством.

— Да. Королевская чародейка. Выслушайте нас, пожалуйста, заканчивайте с показухой.

Император расстроенно цокает языком и складывает руки на груди, тут же становясь невозмутимо серьезным.

— Что же случилось?

— Я отправлял вам письмо, — чеканит Элибер, срывая слова с языка острыми клинками, что разрезают воздух. — Но оно, видимо, еще не дошло. Начинается война с Кронэдами. Война за жизнь. Война с Богом.

— Война с Тьмой и Аэроном? — усмехается Император.

— Откуда?..

— Я получил письмо, — улыбка бродит по лицу Каса. — Даже ответ отправил. Видимо, он еще не дошел.

— И что вы ответили? — тихо спрашивает Элибер. Ветер подхватывает его слова, и они растворяются в музыке.

— Что вы — рехнувшийся идиот, и что больших бредней я в жизни не читал. — Заметив, что Элибер собирается ему возразить, Кас поднимает палец и продолжает: — Но теперь я думаю, что, может, рехнулся сам. Вы прилетели на драконе. Мои предки клялись служить своим наставникам, а значит, теперь я не в праве отказать. Сегодня же отправлю свой флот на Север. А пока… Не хотите отдохнуть?

— Серьезно? Так просто? У Севера не хватит денег выкупить Фаирусовский флот. — Элибер хмурится. Смятение мешается на его лице с непониманием.

— Да. Если с вами дракон, значит — вы мне не солгали. Значит, мир действительно в опасности. Ты, малыш, понимаешь, куда попал?

Последний Белый Волк отрицательно качает головой, и тогда Император отвечает с искренней улыбкой на лице:

— В драконье гнездо, малыш. Здесь не может быть иначе. Если драконы вступают в войну, значит, вступаем и мы. Тебе известно, сколько лет мы пытались договориться с Присонами, предлагая им все наши драгоценности ради драконьей свободы? Ради того, чтобы драконы покинули Забытые Пещеры?

— Мне известно. Некоторые мои предки шли на соглашение и пропускали ваших гонцов к их гнездилищам. Это драконы не хотели уходить, Присоны их не держали.

— Вот именно. Так о чем говорит то, что дракон покинул свое убежище? Получается, что грядет что-то страшное. Тень и Тьма, как ты и писал. Мы на Юге не верим ни в одно Божество, кроме Драконов, а раз так, что ж, придется защищать наших наставников от богов. Я на самом-то деле и не против. Но разве это значит, что день должен пойти насмарку? У меня торжество. Почему бы не напиться? Кто знает, может, это последний праздник на этом свете. К тому же твоя колдунья никогда не бывала в Фаирусе, впрочем, как и ты. Твой отец говорил, что тебе бы здесь точно понравилось. Ты, по его словам, был необычным ребенком.

— Правда? — Элибер сглатывает. Я вновь сжимаю его ладонь.

— Да. — Кас хлопает глазами, словно говорит об очевидных вещах, которые Элибер не мог не знать. — Он много чего хорошего о тебе рассказывал. Например, что ты придумывал удивительные игры и сочинял чудесные сказки. Не ворчи больше. Разве стоит ворчать, зная, что рушится мир? Разве последний воздух, оставшийся в легких, стоит того? Ты еще успеешь пролить кровь. Меня не интересуют подробности этой войны. Меня не интересуют боги. Это не в моей власти. Зато в моей власти сделать свои последние (если они такими будут) мгновения счастливыми. Тебе советую того же. Дыши, пока можешь. Пей, пока льется вино. Отдыхай, пока тебя не позвал дракон. Кстати, могу я его увидеть? Клянусь, всю жизнь об этом мечтал!

— Почему ты спрашиваешь у меня? — тихо произносит Последний Белый Волк, погружаясь в собственные мысли и воспоминания об отце.

— Потому что ты на нем прилетел. Потому что ты, Элибер, вызволил его из пещер своими сказками. Потому что тебе он поверил, а значит, не оставил мне выбора.

— Можешь, если Мгла разрешит. У него спрашивай. Дракон мне не принадлежит и, если узнает, что мы так о нем говорим, бросит меня здесь, хотя времени у меня мало. Направь свой флот на Северо-Восток. Там вы встретитесь с нашим, отбывающим из Белой Бухты, и вместе отправитесь в Кронэды. Я очень тороплюсь.

— Почему?

— Ты же сказал, тебе не интересны подробности войны?

— Не интересны, но смею предположить… Из-за девчонки?

— Из-за мальчишки. Хотя временами…

«Ну не оскорбляй меня! — обижается Ривер и прикусывает губу. — Давай уже! Пусть уходит! Я хочу потанцевать!».

— Твоего мальчишки? — Кас щелкает пальцами, резко переводит взгляд на меня и тычет пальцем с ехидной усмешкой на лице.

— Да. Из-за моего, — отвечаю с тихим смешком. — Вот только ничего моего или Элибера, знаете ли, нет.

— Обожаю любовные треугольники! — выдыхает с восхищением Кас. — Такая страсть! Ты молодец, колдунья, держишь Владыку Севера под каблуком!

— Квадраты, — тихо бурчит Элибер. — Там еще один колдун затесался.

— Квадраты! Вот это ты даешь, девчонка! — И весело подмигивает, отталкиваясь от стола. — Захотел бы, стал пятым, но не хочу расстраивать малыша Присона.

«Не пущу! У нас итак места не хватает!» — злится золотая пыль.

— Да уж… Спасибо за такое благородство.

— Не благодари. Должно быть, твоя чародейка того стоит, — хихикает Император и быстрым шагом направляется туда, откуда мы пришли, должно быть, на встречу с Мглой.

Мы остаемся за столом одни. Элибер подтягивает к себе тарелку с мясом. Отправляет кусок в рот, духовно подкармливая Ривера. Морщится, запивает вином. Затем переглядывается со мной. Жует. И наконец, мы взрываемся хохотом.

«Не смешно!» — возмущается море, отправляя в нас соленые волны.

— Могла бы стать Императрицей, — подмечает Присон, игнорируя Ривера, и вновь отправляет в рот кусок мяса.

— Могла бы. Разве Императрицы у него нет? Дочь же есть.

— Так… в Фаирусе, знаешь ли, как у драконов… Можно несколько супруг выбрать.

— О! Тогда давай останемся, и Ривера сюда перевезем! Раз супруг можно, значит, и супругов я себе выберу несколько!

«Дэви! Я тут дохну, а ты! Издеваешься!»

И мы вновь взрываемся смехом.

Элибер дожевывает. Проглатывает последний кусок мяса, протягивает мне раскрытую ладонь и, наконец, спрашивает:

— Ну что, потанцуем?

— Это ты чтобы дух Риверу поднять? — усмехаюсь и хватаю его за руку, поднимаясь из-за стола.

— В том числе. Но на самом деле, я его люблю. И тебя люблю. Пусть потанцует. Я слышу, как он хочет.

Золотой всплеск. Чувствую, как тянется море к метели, чувствую, как тает снег. Нет, они не меняются местами. Они разделяют тело Элибера. И взгляд серых глаз сразу смягчается, уголки губ приподнимаются в наглой усмешке. Когда-нибудь мы все в нем поместимся. Когда-нибудь мы забудем различия. Когда-нибудь их просто не останется.

Элибер встает. Ривер обхватывает меня за талию. Элибер уводит к пляшущим людям, Ривер — переплетает пальцы с моими и шепчет: «Раз-два-три». Вокруг вспыхивают золотым блеском шелковые ткани, отбивают такт сандалии, звенит хор голосов, натягиваются струны, напевают «Срывающего оковы». Рябят золотые нити, стягивают запястья, смеется Элибер, разлетаются серебряные пряди волос, распускается лента, расплетаются косы. Ривер кружит меня в танце, поет моя танцующая сталь.

Искрит магия. Вертится колесо, южные ветра пьянят теплом, подхватывают наши связанные Даэ души. Мы все кружим и кружим. Время — песок, и мы раскидываем его подошвами сапог. Тьма отступает. Солнце пожирает тени. Теплые руки обхватывают плечи, прижимают к груди и вновь скользят по запястью, закручивают в пляске. Ривер танцует. Танцует так, как никогда раньше не танцевал. С ним танцуем и мы.

А потом мы падаем.

Падаем, а мир продолжат кружится.

Глава третья

Ривер

Сначала я танцевал.

Так обычно все и начинается, верно?

Раз-два-три. Я считал. Нога вперед, затем назад. Чуть-чуть привстать на носки. Закружить темноволосую девчонку, отпустить всего на секунду, а затем дернуть к себе и прижать к груди. Я ведь больше и не человек — я теперь бесконечное движение. Всполохи золота. Соленая волна, высотой с целую фаирусовскую башню. Раз-два-три. Музыка вилась шелковой лентой. Обвивала запястья и пальцы.

Я танцевал.

Танцевал и не заметил, как ко мне вошли. Вошли и ударили по голове.

А затем — темнота.

Я падал, но продолжал танцевать.

Нить натянулась до треска. Вот оно как — ненадолго задержаться в чужом теле, пока твое сознание зависло где-то между. Где-то над морем, с парящими белыми чайками. Где-то над морем, где пахнет солью, а из воды выпрыгивают дельфины. Я точно их видел, дельфинов. Возможно, во сне.

Болезненный удар в поясницу. Может, меня решили покормить?

Корабль трещит. Вздымается на волнах, парит над синей режет море деревянными плавниками. Кажется, я вспотел. Кажется, от этой невыносимой духоты я промок насквозь.

Холодно. Ужасно холодно. Здесь, в открытом море, высохнуть не успеваешь.

Вот бы еще раз взглянуть на звезды.

Прихожу в себя. Жадно глотаю соленый воздух. Понимаю — меня куда-то перенесли. Запястья все еще связаны, но теперь я не прикован к столбу, а валяюсь у стены. В нос бьет пряный запах железа, по виску течет теплая струйка и алыми каплями разбивается об деревянный пол. Я влажный и липкий. Мир продолжает кружиться.

На ресницах — соль. Глаза щиплет. Меня ведет то влево… то вправо…

Замечаю сквозь тьму призрачный силуэт. Щурюсь. Концентрирую взгляд. Передо мной — рыжий ублюдок. Тусклый свет факела падает на растрепанные волосы. Аэрон уселся на корточках напротив и пристально вглядывается в лицо зелеными хищными глазами. Интересные они у него: мертвые, бездушные и пустые. Может, когда-то во взгляде Жреца и читались надежда и любовь, но кто-то ворвался в детское сознание и выжег все светлое, сравняв цветущие поля с пустыней.

На губах его — диковатая ухмылка.

— Нам подумалось, что тебе стало одиноко, — говорит подрагивающим от наслаждения голосом. — Решили составить тебе компанию. Разбавить, так сказать, обстановочку.

— Скажи мне, — хриплю и морщусь. Меня снова раскачивает на волнах, и я чувствую, как к горлу жгучей кислотой подкатывает тошнота. — А бить по голове обязательно? Наше свидание без этого не может начаться?

Аэрон блекнет. Улыбка сползает с лица. Кажется, я порчу ему удовольствие от нашей встречи. Плохой, плохой Ривер. Злодеи должны тешиться твоей беспомощностью, что же ты им не позволяешь повеселиться? Мерзкий противный мальчишка.

— Ты идиот? — взрывается Аэрон, словно слышит, как я себя проклинаю.

— Нет, я уточняю. Хотя «идиот» ведь понятие растяжимое. Я бы даже сказал, оценочное и необъективное. Для тебя я, может, и идиот. А вот для других… Может, я гений для других?.. Вот для меня идиотом выглядишь ты, Аэрончик. Неужели ты не можешь просто постучать в мою каюту и предложить пройтись по ночной палубе? Зачем так драматизировать? Я ведь и по-хорошему общаться умею. Твое поведение — идиотское. А мое — нормальное.

— Мне нравится тебя калечить. И с каждым твоим словом нравится все больше и больше. Жду не дождусь, когда можно будет тебя уже заткнуть.

— Так ты любишь грубости? — охаю. — Жестить нравится? Ну, смотри, мне кажется, это на любителя. — Отпускаю язык в пляс. Пусть себе чешет. Пусть лепечет гадости, пусть эту тварь желчью забрызгает. — Тяжело тебе, наверное, пришлось в жизни. Мама с папой внимания не уделяли или сильно лупили? Аэронушка, ты, видимо, не понимаешь, что самое главное в твоем существовании — разобраться со своим детством, а то оно преследовать будет бесконечно. Тебе прошлое на тапки наступает, раз продолжаешь сцены из отрочества припоминать и повторять с другими. Ты как маме с папой кричал? «Не надо»? Или может: «Больно, мамочка»? Тяжелый опыт, понимаю. Меня тоже лупили. Хочешь, отыграем такую сцену. Может, полегчает? Махнемся местами, я тебя свяжу, а ты снова попросишь тебя не бить. Обещаю, не стану. Благородно поиграю в хорошего родителя: обниму, в лобик чмокну, по макушке поглажу и извинюсь за плохое отношение к ребеночку.

Аэрон не выдерживает. С размаху бьет меня кулаком в нос. Хруст хрящей. Беда. Выйду на берег калекой, да еще и уродом. Как же меня такого Дэви будет хотеть?

Золотая нить натягивается до предела. Слышу болезненный вскрик Элибера. На секунду становится стыдно, но всего на секунду.

— Ты в плену, — произносит Аэрон, но как-то не уверенно. Хочется тут же его перебить и подметить, что это совсем не так, ибо каждый, кто попал в радиус моего присутствия, в этот же момент становится моим узником, но я молчу. Хочу послушать и понять, зачем меня вообще сюда перетащили. — Ты не можешь так со мной разговаривать. От меня зависит твое самочувствие. От меня зависит, поешь или попьешь ты сегодня. От меня. А от тебя сейчас ничего не зависит.

— Ладно, — пожимаю плечами. — Я согласен.

— С чем? — Клянусь, у него дернулся глаз.

— С твоими условиями, — отвечаю будничным тоном. Сплевываю кровь, стекающую с губ. Не нравится, соленая.

— Это не условия. Это факт, — убеждает Аэрон. Наверное, самого себя.

— Хорошо.

— Что хорошо?! — голос его срывается в крик. Мне даже жаль становится. Доводить я умею…

— Пусть будет так, как ты желаешь. Я, конечно, не во всем с тобой согласен, но хочешь провести такую игру — ладно. Я твой пленник, ты мой надзиратель. Когда господин решит меня покормить и напоить?

Аэрон покачивает головой. «Все кончено. С ним все кончено», — читается в рассерженном взгляде. Ох, друг мой, как близок ты к правде.

— Такими темпами никогда.

— Я могу быть послушным мальчиком. Честно-честно. Хочешь палку принесу?

Жреца перетряхивает.

— Значит, так, ты мне не нужен. Ты здесь случайно. Поэтому с тобой я буду делать все, что пожелаю, и лишь Владыка Тьмы сможет меня остановить.

— Так ты действуешь согласно приказу своего хозяина? Послушай, примкни ко мне. Я тоже по-своему хорош. Не Бог, зато у меня глазки красивые… Я тоже командовать могу! Мы с тобой вместе всех победим! И вообще, я не злой и стульями кидаться не буду. У меня тактика такая: обращайся со слугами хорошо, командуй по-доброму и угощай их пряниками, тогда и служить тебе будут верой и честью.

— Я не пойму, ты юродивый, что ли? У тебя мозг размером с грецкий орех или тебя просто в детстве головой об пол долбили? — Теперь и клясться не нужно — у Жреца действительно дергается верхнее веко правого глаза. Левый с отвращением щурится.

— Мозг у меня совершенно человеческий. А вот у твоего Бога явно божеский, хотя, если у его тела нет осязаемых границ, значит, и мозга может не быть. Бестелесная сущь. Воплощается из тени. Что, мозг у него каждый раз растворяется в темноте, а потом сплетается из ее нитей? Сомневаюсь, что таким мозгом можно думать.

«Может, ты узнаешь, чего он хотел и на кой тебя перетащил?» — ругается Элибер на другом конце света.

Аэрон смотрит на меня, как на полного недоумка, и я с нескрываемой усмешкой спрашиваю:

— Че надо-то? Чего хотел?

Он спохватывается. Выпрямляется и собирается. По растерянному взгляду вижу, как силится Жрец вспомнить, зачем вообще меня сюда переместил. Поганый Ривер, заблудил своими речами. Поганый, потный, усцавшийся и вонючий Ривер…

Очень голодный Ривер…

— Мы тебя поколотили. Когда тебя спустили — ты оказался целехоньким. Я понимаю, что вы там держите связь. Должно быть, за тобой обязательно кого-нибудь да отправят, если, конечно, сами в открытую не явятся. — Аэрон задумчиво усмехается, взгляд его становится каким-то отсутствующим. — И мы будем ждать. Надеюсь, там, на другом конце, меня слышат. Мне известно то, как вы его вылечили. Темный Бог не дурак, он знает, как работает магия Воли. Знает, потому что сам в былые времена был связан таким колдовством с Чужеродными. Если вы рассчитываете, что у вас получится играть с нами по вашим правилам, то ошибаетесь. — Жрец поднимает взгляд и заглядывает мне в глаза, но смотрит куда-то мимо, обращаясь совсем не ко мне. — Мы больше не позволим вам лечить вашего ублюдка. Здесь, на этом корабле, все работает только так, как мы решим. Вместе с ним в плену и вы. И мы ждем вас, как родных. Приходите, забирайте вашего упыря и не переживайте, мы будем очень гостеприимны. Подумай, Срывающий оковы. Твои товарищи мне не нужны. Нужен лишь ты. Твоя жизнь в моих руках — и все закончится. Я отпущу твоего ублюдка.

— Прощу меня простить, но я свой собственный, — вмешиваюсь в томный монолог Аэрона. — Прекрати меня оскорблять. Я же не псина какая-то… — возражаю с обидой. — Что за пренебрежение? Гадость, а не глава церкви!

— Заткнись! — Теперь-то Жрец обращает внимание на меня. — Мерзкое животное.

— Гав-гав! Вот только я как-то собак мерзкими не считаю…

— Ты не собака, ты ублюдок. Жалкий выродок. Тварь…

— Ты священнослужитель или кто? Откуда столько оскорблений?

— Как же ты меня выводишь, — рычит Аэрон, подскакивает ко мне и со всей дури лупит ногой в бок. Жгучая боль расползается по животу, меня выворачивает. Тело сгибается в судороге, из груди рвется и к горлу вновь подкатывает желчь и кислота. Наконец меня тошнит. Тошнит желтоватой слизью, обжигает стенки гортани солью. Еды-то в моем организме давно не появлялось… Капли жидкости и те уже на полу. Тянутся вязкой слюной к щеке. Я, кажется, собрал все человеческие испражнения. Моча, дерьмо, кровь и блевотина. Молодец, Ривер. Не человек, а золото. Просто находка!

«Скотина», — рычит Элибер.

— Кто из них Срывающий оковы? — кричит Жрец. — Девчонка? Девчонка или Волчонок? Говори, падла!

— Это что-то из песни? — шепчу невинно. — Что-то там про конец мира, да?

— Не строй из себя идиота, выродок! — он трясет рыжей головой и бьет меня в живот. Скоро я запомню форму носка его ботинка. Острую и тяжелую.

«Тварь!» — хрипит Дэви, сгибаясь пополам.

Я тоже. Корчусь и давлю смех, подкатывающий к груди. Пускай он считает меня отбитым. Пускай думает, что я тупейшее существо на всей планете. Пусть визжит и плюется от любого произнесенного слова.

Несса, думаю я.

Элибер, повторяю в сознании.

Дэви, отзывается сердце.

Боль долбит молотками. Растекается по телу. Помню, раньше было невыносимо. Невыносимо с ней справляться. Тело было слишком маленьким, кости слишком хрупкими, а взрослые — огромными. Возвышались надо мной богами, не этими дурацкими Чужеродными, а истинными богами. Единственными в своем роде, и слушать их надо было беспрекословно. «Получаешь за дело», — бормотал отец, снова и снова лупя по спине мокрыми розгами. Да, пап, ты бог. Одному тебе известно, как правильно. Один ты знаешь, как меня воспитывать.

Замираешь, слушаешь, раболепствуешь. Смотришь на него широко открытыми глазами. Захлебываешься в слезах. По штанам расползается мокрое пятно. Стыдно и мерзко от себя. «Я виноват, — думаешь. — Нельзя было бегать по дому. Нельзя было задевать локтем бутылку отца. Нельзя злить бога».

Смиренно терпишь.

«Когда-нибудь я вырасту, — мечтаешь. — Когда-нибудь научусь вести себя правильно. Когда-нибудь боги меня простят».

А потом вырастаешь. Действительно взрослеешь, и каждая рассеченная рана гноится злостью. Спина обязательно заболит, еще и не раз, когда наступят холода или резко польют дожди. Ребристые шрамы заноют и напомнят о тяжелой отцовской руке. Вот только это уже не напугает. Однажды придет осознание, что то, чего ты так сильно боялся, на самом деле пустяк. Больно лишь когда заносится рука и опускается на кожу мокрая розга. А дальше — ощущение свободы. Свободы от физического чувства. Свободы от страха. Я научился любить эту свободу. Научился любить минуту, когда по телу разливается пламя, а кровь вырывается из раны теплой струей.

И боль перестала пугать.

В семь лет я боялся крови. Смотреть на нее было невыносимо. Каждый раз запах железа бил в нос, и мне чудилось, что я умираю. Сейчас вместо крови из меня хлещет желчь. Я научился превращать свою кровь в мерзость.

Научился защищаться ядом, научился преобразовывать страх в невидимый меч, что сжимаю зубами.

Мой проклятый язык.

— Идиота? — хриплю. — Ты же сам сказал, что я идиот. Спорить еще со мной начал! А теперь говоришь: не строй «идиота»?! Ты такой неопределенный, Аэрон! Просто смех!

— Я спрашиваю еще раз, — шипит Аэрон змеей. Выдергивает из-за пояса нож и вновь опускается рядом со мной на корточки. Думает меня напугать? Порезать решил? Убить? Раз спрашивает, значит, действительно не знает. Раз спрашивает, значит, знание это важно и без него Жрец с проклятым Повелителем Тьмы бессильны. Они меня не убьют. Пока я мелю чушь, точно нет. — Кто из вас — главный?

— Я главный. Что, по мне не видно? Я же сказал, могу всем заправлять! Я им как прикажу, так все меня и слушаются! Либо знаешь, как это бывает, ты им говоришь: «Нельзя идти, там яма», — а они все равно идут. Видишь, как я командую, только наоборот! Приказы отдаю с переподвыподвертом! Я им так, а они сяк!

Взмах рукой. Он вспарывает мне плечо. Клинок — острый и изгибистый. Только-только заточенный. Прикосновение стали я почти не чувствую. Ощущаю только, как расходиться кожа, словно листок пергамента. Улыбаюсь. Для меня, что ли, старался? Представляю Аэрона сидящим над точильным камнем с ножиком и приговаривающим: «Точись-точись, чтоб Риверу кровь пускать! Точись-точись, чтоб резал хорошенько!». Ну и отбитый же я. Настоящий сумасшедший. Чувствую, как стекает с плеча кровь. Она когда-нибудь перестанет хлестать из каждой щели, которую проделывает во мне этот мерзкий священнослужитель или нет? Хорошо в Эира верить, так и знал, что люди из религии конченные! В храмах сидят больные! Дэви тоже немного того со своей Триединой и Лесом, и только у Эира капища в Либертасе и никаких жрецов и ритуалов. Не нуждается Бог Вольного Ветра в кровавых подношениях и чокнутых пророках.

По венам растекается пламя. Корабль вздымается на волнах, а кости в моем теле крепнут. Превращаются в железяки, которые не сломать. Не сломать и не вырвать. Наращиваю хитиновый покров. Натягиваю непробиваемый панцирь. Вот мои невидимые доспехи — напускная глупость. А я умный. Я ужасно умный. Просто, мать вашу, гениальный.

А потому играю идиота. Потому колдую так, как умею, извращаю боль, превращаю крик и стоны в ядовитые слова, смотрю в глаза Аэрону синими безднами, знаю, как бесит его насмешка в моем взгляде. Театрально хлопаю ресницами, мол, чего ты это учудил, хозяин мой? Чем это я перед тобой провинился?

С самого детства я знал, как вести себя в такие моменты. С самого детства понимал: либо подчиняешься правилам игры, либо ведешь себя так, будто включить тебя в нее — верх неблагоразумия. С самого детства я осознавал, что взгляд отца смягчится только тогда, когда я начну извиняться и умолять о прощении. Вот она — хитрость. Давать людям то, чего они от тебя ждут.

Либо так, либо эдак: оставляешь их ни с чем. Заставляешь их думать, что с тебя нечего взять. Конечно, сначала они будут сомневаться, мол, ты же был вполне адекватен и разумен, сидел по правую руку от Короля Севера, вопросы вдумчивые задавал, за советом приходил, про Даэдроны узнавал, но потом… Первый раз ты ведешь себя, как ненормальный — и они удивляются, второй раз ведешь себя, как одичавший — и они сомневаются, в третий раз — и уже раздражаются. А потом начинают верить. Верить, что с тебя нечего взять. Верить, что ты отбитый. Гадать, какой удар об ступеньки корабля сделал тебя таким или где в прошлый раз нужно было бить по голове мягче…

Тупость — тоже оружие.

Непобедимое, я бы сказал. Самое надежное.

— Последний раз спрашиваю, — предупреждает Аэрон, с наслаждением наблюдая, как льется из моей раны кровь.

— Почему же последний? Разговаривать перестанешь? Слушай, умоляю, не надо! Меня так успокаивает твой голос! Мне так не хватало бесед с тобой, Аэронушка! Твои, что мед для моей души! Знал бы ты, как певуч твой голосок! Не думал стать менестрелем? Мне кажется, шансы у тебя имеются. Как завопишь!.. Так душа не нарадуется! — говорю и не вру. Правда ведь, когда Аэрон орет, мне от удовольствия над землей взлететь хочется. Очень уж нравится его из себя выводить.

Ненавижу ублюдка. Ненавижу и сжить со свету жажду. Устроить ему котлован горящий хочу. Чтоб падла выбраться не мог и проклинал себя, что однажды решил меня на борт корабля затащить. Хочу. А значит, именно так и сделаю.

Аэрон не отвечает. Вместо этого — толкает пальцы в рану на моем плече.

Огненная агония растекается под кожей. Кричу, кристаллы соли впиваются в стенки горла. «Как же пить хочется», — звучит внутренний голос с теневой стороны сознания. «Жажда сильнее боли. Потребности важнее пальцев, ковыряющих рану. Пить хочется. Есть хочется…».

Я кричу. Кричу и срываюсь в хрип. Вновь давлюсь смехом. Ну да, так я скоро буду смотреть на Аэрона, как на кусок мяса. Человечинку я еще не пробовал, сейчас такой опыт даже ужасным не кажется, пока этот рыжий ублюдок меня пытает. Съем, значит, по заслугам.

Фу. Отравлюсь ведь.

Пламя бежит по венам. Кажется, совсем чуть-чуть и Жрец подденет их острым ногтем. Палец его надрывает мышцы, пачкается в моей крови. Больно. Невыносимо. Прикусываю щеку, сдерживая крик. Чем чаще открываю рот, тем сильнее ощущается жажда.

Сквозь алую пелену, затмившую взгляд, замечаю, как искажает лицо Аэрона безумная улыбка. Различаю трещинки на обветренных морским ветром губах. Хихикает. Ржет, падла. Мол, ну как, Ривер? Чья взяла? Я тоже, мол, смеяться могу.

Чувствую, как льются из глаз слезы. Перевожу взгляд на тонкие, бледные пальцы, что ковыряются в глубоком разрезе на плече. Наблюдаю, как льется из раны кровь, стекает на локти, падает на пол бордовыми кристаллами. Мир темнеет.

«Двигайся, Ривер. Двигайся!» — рычит чародейка. Это еще с чего? Почему это она меня выпихивает?

Кажется, они залезают на Мглу. Черная чешуя отдает драконьим жаром. Кажется, они совсем далеко, на краю Вселенной. Кажется, я теперь сам по себе.

Но это только кажется.

«Нельзя! — рявкает Элибер, и я почти слышу его жесткий голос, так, словно нас и не разделяет бесконечное море. — Они только этого и ждут!».

Если я оглянусь через уголки глаз — обязательно увижу, как они спорят. Если я оглянусь через уголки глаз — замечу, как морщится чародейка, как дергает Элибера, ползущего по дракону, за ногу, как хмурит черные брови.

Всего-то нужно — оглянуться. Вот только если я это сделаю, то обязательно разрыдаюсь от ощущения одиночества, пожирающего меня внутри. Потому что соскучился. Ох, как же я соскучился.

Поэтому я не оглядываюсь. Отдаляюсь, заглушаю их голоса, игнорирую нити, концентрирую взгляд и контролирую дыхание, чтобы не потерять сознание.

Считаю.

Раз, два, три.

Танец на острие ножа.

Вижу, как растягивается рана от стараний Аэрона. Кожа надрывается. Да все там надрывается, проклятье!

Рябь под пальцами.

— Что ты там найти пытаешься? — выдавливаю на выдохе. — Вши обычно в волосах водятся. Кстати, буду признателен, если повытаскиваешь с головы гнид. Вот там если поковыряться… целый мир увидеть можно.

Лицо Аэрона искажается отвращением. Ухмылка сходит с губ, словно ее и не было. Резким движением он выдергивает пальцы, и я заливаюсь лающим смехом.

Какое облегчение.

— Ты омерзителен. Я уже говорил?

— Кажется, да. Хотя я не запомнил, уж слишком ты болтлив, — журю его, цокнув языком. — Даже завидую, у меня с общением все посложнее. Может, дашь мне пару уроков? Хочу обладать таким же красноречием.

Аэрон хлопает рыжими ресницами. Вижу, как раздуваются в гневе его ноздри. Почти хвалю себя: «Молодец, Ривер, ты теряешь сознание, успевая поязвить и вогнать бедного Жреца в бешенство». Кажется, еще чуть-чуть — и я впаду в безумие, буду ржать там, где смеяться не положено. Потому что пока я делаю выпады в его сторону, пока злость переполняет меня через край, мне хочется одного — улыбаться. Насмехаться над глупой покорностью Владыки Востока, гордиться своей свободой и неповиновением, радоваться гадостям, срывающимся с губ. И это, пожалуй, единственные крупицы счастья, которые мне светят, пока я нахожусь в тесном сплетении с Тьмой.

Замучаю.

Здесь есть только такое развлечение.

«Двигайся!» — вновь рявкает колдунья и с силой натягивает нити.

Секунда — и меня уже нет в теле. Словно в мою голову ворвался шторм или ураган, словно бешеная, неистовая сила выпихнула меня в бессознательное, куда я сам боялся заходить.

Вспышка света. Ветер, бьющий в лицо. Гневный крик Элибера: «Дэви! Ты делаешь только хуже!». Я не слышу, что отвечает ему чародейка. Не слышу, но знаю, потому что тут же считываю ее мысли.

«Не могу смотреть, как он его режет. Не могу, а значит, не стану».

Какой эгоизм. Какая доблесть.

Я без тела. Мое «я» виснет в воздухе. Непривычно. Так раньше не было. Мое сознание не отправляется в тело Дэви, оно остается на корабле.

«Ты не дал согласия. Вот и застрял где-то между» — догадывается Элибер.

Надо же, теперь я стою в темном углу каюты. Чувствую себя бестелесной сущностью. Забавно, всего пару минут назад я упрекал Тень в отсутствии мозга, а сейчас точно такой же — мозг мой остался в искалеченном теле напротив, где сейчас буйствует королевская чародейка. Наблюдаю, как мое тело, начиненное колдовством Дэви, словно пороховая бомба, подтягивается. С окровавленных губ слетают заклинания. Жрец складывает руки на груди, молча наблюдая за процессом исцеления. Я не вижу его лицо, только спину. Замечаю, как подрагивают его плечи. Смеется, что ли? Не слышу. Оглох. Мир стал невыносимо тихим.

«Элибер? Элибер, как мне это оборвать?» — спрашиваю. Пытаюсь ухватиться рассудком за шелк золотых нитей, но они беспощадно выскальзывают из пальцев.

«Не знаю. Если бы знал, уже бы это сделал. Я боюсь, что пока ты там, с телом Дэви что-то случится. Мы только-только поднялись в небо. Клянусь тебе, Рив, терпеть осталось совсем чуть-чуть. Скоро мы отправимся в путь. Сам видел, мы заручились поддержкой Фаируса. А теперь… После замашек Аэрона мне кажется, что я делаю шаг вперед, но что-то тянет меня назад. Не дает ступить на тропу. Как бы с дракона не свалиться, проклятье. Мне ее приходится держать. Попробуй захотеть переместиться».

Со стороны наблюдаю, как затягиваются раны на моем плече, и краем глаза замечаю, как за спиной Аэрона сплетаются тени.

«Шутишь? Ты хочешь, чтобы я ее бросил? Сейчас, когда Жрец получил то, чего ждал?».

«Ривер, она пустая. Мы никогда раньше не делали это так грубо, без внутреннего разрешения. Ее тело пустое, а твое сознание — бестелесное. Нити созданы для того, чтобы брать и давать, как и любые отношения, кажется. Я не знаю, насколько это безопасно».

Белые вспышки перед глазами. Воспоминаниями мелькают наши совместные тренировки в Березовой роще. Серебрятся на солнце длинные волосы Элибера, смеется чародейка, буйствует северный ветер.

«Эличка, когда мы объединялись и теснились в твоей голове, наши тела тоже оставались без сознания. Мы тоже отключались».

«Да, но то было кратковременно, — вдумчиво отзывается Волчонок, тщательно подбирая слова. — Я не мог выдерживать долгих тренировок, поэтому задерживались вы во мне максимум на две минуты. Сейчас прошло больше. Я тревожусь. Разреши себе переместиться. Разреши ей быть в тебе, какую бы ошибку она сейчас не совершила. Иначе я не знаю, чем это может закончиться».

Выдыхаю. Как же это несправедливо! Я ведь держал ситуацию под контролем, честное слово! Почему обязательно нужно все сделать так, как ты хочешь, команда мы или что?

Собираю волю в кулак. Смотрю на себя со стороны: вот это видок… Изможденная, осунувшаяся рожа, впалые скулы, синяки под глазами. Трещины на пересохших губах. Побледневшая тонкая кожа, грязь на щеках и засохшая корочка крови на шее, висках и под носом. Желтая блевотина на подбородке. Только взгляд выдает. Синие глаза блестят враждебностью и ненавистью. Собранностью и решимостью. Моя чародейка.

И не смущает ее даже отвратный запашок, исходящий от меня.

«Рив, мы его все время чувствуем. Считай, уже привыкли», — подмечает Элибер, крепко прижимая тело Дэви к груди.

Был бы я в своей измученной оболочке — обязательно бы покраснел. Но здесь, в межмирье физические ощущения отступили. На их место пришел стыд. Да еще и в таком размере… Грузом свалился на плечи.

Отвратно от самого себя. Как будто это мое желание — изгадить всем близким жизнь отвратным запахом.

«Успокойся. Мы же все понимаем, и тебя не виним. Мы знаем, кто должен за это поплатиться. И ты тоже — знаешь. Перемещайся, приказываю тебе. Позволь этому случиться».

Всего на секунду. Туда и обратно. Чтобы выпихнуть из себя Дэви. Так же, как она это только что провернула. Строптивая колдунья!

Тень за Аэроном сплетается в черный силуэт. Растет. Чародейка продолжает шептать.

Ладно! Ладно! Я разрешаю, лишь бы она не оставалась там одна с этими ублюдками! Я разрешаю, позволяю ей занять мое место и столкнуться с зелеными хищными глазами Жреца. Я разрешаю Дэви вылечить меня. Разрешаю, потому что чувствую, как сильно она переживает, потому что всем своим существом ощущаю ее гнев и боль.

Нить натягивается. Сознание вырывается и несется над морем. Несется золотым блеском на юг, оставляя за собой огненные искры.

На горизонте разгорается алым закат. Небо рассыпает звезды. Ветер бьет в лицо, я чувствую руки Элибера на животе. Волчонок крепко прижимает меня к себе, не дает упасть и провалиться в морскую пропасть.

Мы летим на драконе. Я делаю вдох.

— Проклятье! Здесь тоже соленый воздух! — выплевываю ругательства голосом чародейки и швыряю в сторону востока злобный, мысленные крик:

«Дэви! А ну вылезай, сейчас же! Полечила и хватит!»

— Рив, я и сам был бы рад обсудить твое заключение с Аэроном и Тенью, но понимаю, что это может усугубить твое положение, — быстро произносит Элибер, не убирая рук. — Они хотят убить меня. Если умру я, умрете и вы. Этого я допустить не могу. Пока им не известно, от кого исходят нити, они не знают, в кого им целиться. Будь осторожен. Вас с Дэви он убить не может.

«Секунду, — фыркает чародейка, — нос твой чиню, — и цитирует мои слова: — „Как же я тебя такого урода-то захочу“?»

«Срать на нос! Вылезай, мать твою!».

— Держи крепче. Я иду пихаться, — рычу, пропуская слова Элибера сквозь себя. О них у меня еще будет время подумать. В чем-то он прав. Если они поймут, что Дэви не центральная — сомнений насчет Элички не останется.

Элибер кивает и сцепляет пальцы в замок.

— Вот не нравится мне, когда вы швыряетесь друг другом на моей спине, — раздается сердитый драконий рокот. — Давайте там побыстрее, порядком надоели. Туда отнеси, с тем поговори, а вы тут… дар используете в таких целях… Ужас.

— Мне, думаешь, в радость? — огрызаюсь на сварливого дракона и дергаю нить к себе. Время тратить нельзя. Время, оказывается, беречь нужно.

Мгла возмущенно рычит, а я не обращаю внимания. Сосредотачиваюсь на желании вернуться. Встать на свое место, защитить Дэви от Тени и безумного Аэрона. Вспоминаю наш недавний танец. Всполохи костра, ритм в ногах и музыка, что наполняет сердце весной.

Ну что, попляшем?

С силой швыряю сознание на Восток. Чувствую, как хрустят натянутые нити, еле-еле удерживая меня. Надоел даже древней магии, вот он я, жуткий и ужасный Ривер из Либертаса!

Дэви не сопротивляется. Всего не секунду я ощущаю ее прикосновение к моей щеке. Не физическое, а такое, будто искры костра оседают на коже или ветер щекочет холодом. Мы словно встречаемся взглядами на золотой нити, как два канатоходца и трюкача, соприкасаемся ладонями и обходим друг друга. Твое место — в твоем теле. Мое — в моем.

Первым приходит запах. Слышу его, еще не ощутив свои пальцы на руках и ногах. Морщусь, а затем жмурюсь. Чувствую, как поздоровел мой панцирь из кожи, после визита чародейки. Губы невольно растягиваются в улыбке. Наконец, сквозь тьму взгляд цепляется за призрачный свет факела. Различаю два силуэта. Высокий и мелкий.

Аэрон ждет, и за спиной его возвышается Бог Тьмы.

— О, добрый вечер! Я так соскучился, дружище, давненько ты не заходил! — невозмутимо здороваюсь с Богом и вдруг поражаюсь своему окрепшему голосу. Хрип исчез, да и жажда как будто стихла. Перестала царапать гортань. — Что сегодня делать будешь? Стульями в Аэрончика кидаться? Я бы давно его отпинал, но, видишь, в каком положении неудобном нахожусь. Связанный. Плохо воспитываешь свою шавку. Достал меня твой приспешник, порядком поднадоел. Бегает, верещит, калечит. Я ему говорю: иди в менестрели, голос твой бардам пригодиться. Был у меня дружок бард, так же вопил. Завывал, как волк в чаще. На луну, кстати. Любил по ночам петь. Может, у твоего приспешника талант, который ты загубил, паскуда.

Аэрон краснеет. Глаза его сверкают бешенством. «Как можешь ты, мол, обижать моего Господина?» Но острое, бледное лицо Повелителя Мрака не выдает ни одной эмоции. Как же, я ведь забыл, Боги не умеют обижаться на людей. Наше мнение их не волнует, мы для них — глупая вонючая животинка.

— Сегодня обойдемся без насилия, Ривер. Хотя бы по отношению к моему пророку. — От голоса Бога по коже бегут мурашки. Из головы вылетело, как сильно он пугает. Могильный холод. Вот на что похож тон Тени.

— И чего он тебе напророчил? — усмехаюсь. Чувствую, как по виску течет капля пота. Волосы на затылке шевелятся.

Тьма игнорирует вопрос и вместо этого произносит:

— Мы видели, мальчик, что вы снова менялись местами. Кажется, Аэрон тебя предупреждал, чтобы вновь такая ситуация не повторялась. Или ты позабыл?

— Аэрон молоть языком умеет, говорю ж, ничего из его словесного поноса не запомнил, — тараторю с уверенностью. Упустим, что словесный понос здесь исходит только от меня. Упустим и тот факт, что Аэрон совсем не красноречив. Это я так… чтобы побесить.

— Спрошу тебя последний раз, — спокойно предупреждает Бог и стягивает с ладоней темные перчатки. — Кто Срывающий оковы? Девчонка или король?

Нас подбрасывает на волнах. Аэрон еле удерживается на ногах, хватаясь за запястье Тьмы, а затем быстро отдергивает руку, словно ошпаренный. Слышу, как гремит снаружи гром. Вечереет, здравствуй шторм. Наверняка небо сейчас разражается молниями, гневается, подхватывая мое настроение. Какой Бог, интересно, отвечает за тучи и облака? К кому обращаться с просьбами о звездах?

— Я в эти ваши байки не верю, — говорю, пытаясь усесться. Очень мне не нравится этот его жест — перчатки с рук сдернуть. Пальцы у Тьмы почти белые, ногти — длинные, как у ведьмы. Смотреть тошно. — Что вы, как сумасшедшие, сказки долдоните? Скажи-скажи, кто главный колдун. Я, говорю, колдун главный. Я вон дожди вызывать умею, на бобах гадать и погоду предсказывать. Верите?

— Ублюдок, — не выдерживает Аэрон и отвешивает мне пощечину. Ну вот, а я только-только выздоровел. Обидно. Рот наполняется кровью. Кажется, щеку прикусил. Соленая. Ну все, это последняя капля. Аэрон отступает на шаг и приказывает: — Отвечай по делу, когда тебя спрашивает Божество!

Сплевываю. Сверлю Жреца взглядом исподлобья, и меня вновь переполняет ярость, которую затушить уже вряд ли получится. Терпеть не могу, когда указывают. Однажды я уже был в плену родительского дома, и вновь посадить себя под замок позволять не собираюсь.

— Ты, — цежу сквозь зубы, — Аэронушка, совсем дурачок. Тебе твое Божество наврало. Никакие другие Боги не Чужеродные, это твой Господин — иной. Ты, Аэронушка, глупая мелкая дрянь, понятия не имеешь, к чему ведет тебя твой Повелитель. И ты, Аэронушка, обязательно об этом пожалеешь. Нравится быть надрессированной псиной? На что еще ты готов по просьбе жалкого существа, не имеющего члена? Что он тебе пообещал? Вечный покой и бесконечные попытки отмщения? Как мало ты стоишь, рыжий гаденыш. Надо же, чувства маленького избитого Аэронушки важнее здравого рассудка. Все-то его воспитывали под бездушного религиозного пророка, библиотеку перечитывать заставляли, внушали важность убийства. Бедный тронутый Аэронушка даже представить не может, что является лишь жалкой пешкой в руках монстра, который хочет показать своим братишкам без яиц, как сильно он оскорбился. Тебя не будет, Аэронушка. Бог твой хочет крах мироздания, а не только Башни.

Тьма весело хмыкает и опускает длинную узкую ладонь на плечо Жреца. Сжимает и склоняется над его ухом. Что-то шепчет.

Аэрон разражается диким смехом. Крутит пальцем у виска.

— Да ты же проклят! — восторженно кричит он, словно я каким-то своим проклятием ужасно его обрадовал. Хотя почему «словно»? — Тебе Чужеродные промыли мозги, а я-то думал… Ты болен, Либертасец. Болен и опьянен.

— Чем это? — сужаю глаза. Морщусь от отвращения. Вот только не надо про баланс белого и черного затирать, я все уже понял, находясь у раскола в Черном замке в ту ночь, когда попал на корабль. Не надо городить про болезни и внушать то, что Чужеродные злые и ужасные. Все слишком просто. Все Боги — злые и ужасные. Им плевать на человечество. Кажется, это мысли Элибера. Кажется, я опять слишком много перенимаю.

— Деамором. Ты болен, Ривер, болен проклятьем. Тебе бы выйти из-под влияния Чужеродных, и, может, тогда ты наконец осознаешь, на чьей стороне нужно сражаться. — Аэрон отмахивается от меня, как от мухи, и отступает в сторону. — У тебя есть последняя возможность сдаться и рассказать, кто из двух твоих друзей Срывающий оковы. Если ты этого не сделаешь — мы заберем это знание сами.

«У меня есть сундучок, — тревожно бормочет Элибер. — Ривер, помни об этом. У меня есть укромный уголок сознания, куда я все прячу».

— Каким мором? — отступаю. Гнев сходит. Аэрон пытается мне внушить, что я воюю не на той стороне. Я пытаюсь сделать то же самое. Это бесполезно, все равно что в зеркало смотреть. Никакого результата я не достигну, а значит, тратить свою энергию на злость не имеет смысла. Вновь натягиваю личину дурачка. Мне плевать на самом-то деле, кто из нас прав, а кто виноват. Я буду верен лишь одному человеку — Элиберу. Раз Элибер сражается на стороне Кали, значит, и я останусь с ним. В Богах нет света. Свет в нас троих. И пока мы горим — мы правы. Потому продолжаю: — Ничем я не болел. У меня кровь проспиртована. Пьяниц ни одна болячка не возьмет. Мне так папаша с самого детства говорил. А тебе что говорил отец? Был он у тебя? Или помер рано?

— Не скажешь, значит… — задумчиво произносит Тень, переступая с ноги на ногу. Затем обращает свой взгляд к Аэрону и кивает. Бить меня дальше, что ли разрешает? Или?.. Чего этот кивок-то значит?

— Я вас не пойму. Чего хотите? Чего трясете? Говорю же! Я! Я и только я — великий Ривер из Либертаса! Черный колдун и воитель! Повелитель мира и цветов!

Аэрон улыбается. Достает из кармана небольшой сверток из пожелтевшего пергамента и подходит к столу. Наливает из кувшина воды в деревянную кружку. Надо же, я попью!

Шелест бумаги. Аэрон высыпает на ладонь что-то хрустящее.

«Это не спроста, — тревожится Элибер. — Попробуй сопротивляться. Ты что, не видишь совсем от жажды, что он тебе что-то подмешивает? Рив, сундучок. Сундучок с моими сказками».

Отчего-то слова Элибера обижают. Вот оно — действие пыток. Жажда и голод затмевают разум, и вскоре ты в лужу с головастиками полезешь, лишь бы напиться. Тело содрогается, хочет довериться, тянется, проклятье, к рукам Аэрона. Осекаю себя. Замечаю ухмылку, застывшую на губах Бога Тьмы. Не смей, Рив. Не смей показывать слабость.

Аэрон оглядывается через плечо. Опускает кувшин и направляется ко мне с полной кружкой воды. Даже здесь я слышу, как булькает жидкость по деревянным стенкам. «Не пролей, — шепчет тело. — Волны сильные».

«Заткнись, — рычит внутренний голос, которого я так давно не слышал. Раньше он был отцом, сейчас стал частью меня. — Ты не будешь это пить. Выплюнешь. Ясно?»

Жрец опускается передо мной на колени.

— Прими дар от единственного истинного Бога. Прими дар от Тьмы, — произносит Аэрон. Бубнит, словно читает мантру. Гипнотизирует. Меня трясет. В горло мгновенно возвращаются пустыня и жгучее солнце. Соль невыносима. — Прими дар от Повелителя теней. Это суть его. Пей.

— Не хочу я никаких подарков! — кричу, резким движением подтягиваю к себе ноги и со всей дури пинаю Аэрона в живот. Жрецу не удается устоять: волны подкидывают корабль и отбрасывают дурного рыжего ублюдка на другой конец каюты. Там он сворачивается калачиком и жалобно скулит. Аж смешно смотреть. Ору: — Вы мне не нравитесь! Я с вами не дружу, а мне говорено было подарки от незнакомцев не принимать! Один раз меня так в подворотне облапали, когда я на пирожок согласился с голоду! Не поведусь боле!

«Ого, а об этом ты не рассказывал», — серьезно произносит Элибер.

Сдерживаю визгливый смех, подкатывающий к горлу. Кричу Элиберу в ответ:

«Вечер откровений заканчивается! Достали они меня!»

— Ты что, поехавший совсем? — шипит Аэрон, катаясь из стороны в сторону. Кружка отлетела к двери, вода вперемешку с какой-то травой выплеснулась на деревянный пол.

— Нет! Уплывший! Уплывший, мать твою, в Кронэды!

И пока взгляд мой направлен на Аэрона, я не замечаю, как исчезает Тень и появляется где-то позади меня. Чего я больше всего не хотел — так это, чтобы паскудный божок ко мне прикасался. Но желания мои, как часто и бывает, имеют свойство не сбываться.

Тень хватает меня за связанные руки и бросает рожей в пол. Хруст лопаток. Выворачивает, тварь, плечи. Нос мой вновь хрустит, ломается, падла, и выпускает кровь. Длинные пальцы Бога обжигают льдом, сковывают в крепкой хватке. Хочется завопить от боли и отвращения. Тень тянет меня вверх, сжимая запястья, я висну над полом и даже успеваю рассмотреть трещинки на деревянных половицах. «Как в детстве, — думаю. — Вот только в детстве не за что было сражаться».

И тут Бог швыряет меня на пол и опускает ногу в кожаном ботинке на мою щеку. Острые занозы впиваются в лицо, кажется, совсем чуть-чуть и меня размажут по полу лепешкой. Он держит. Чтобы не двигался. Чтобы не мешался.

— Хватит ползать, Аэрон. Давай быстрей, я долго это животное трогать не хочу.

— Как я тебя понимаю. Мне, знаешь, такой контакт тоже неприятен, — Хриплю, морщась от боли. Аэрон торопливо подскакивает на ноги, подхватывает кружку и спешит приготовить свою бурду снова.

— Повелитель, — в ужасе бормочет Жрец, — вода в кувшине закончилась.

Чувствую, как жестче давит подошва мне в щеку. Чувствую тошнотворный запах кожи, исходящий от его обуви. Падла.

Убью мразь. Клянусь.

Аэрону одного взгляда Тени хватает, чтобы понять — ждать Бог не собирается. Жрец разворачивается на пятках и выскакивает из каюты.

— Может, ты уберешь свою ножку с моего личика?

— Заткнись, жалкое существо, — холодно отвечает Тень.

— Какое раздутое у тебя самомнение.

Жрец возвращается мгновенно. В трясущейся левой руке он несет кружку с водой, правой — сжимает живот. Кряхтит. Бедняжка.

— Приподними его. Мимо потечет, — лепечет Аэрон своему Господину. Тень пожимает плечами. Дергает вверх, ставит на колени и обхватывает подбородок ледяными пальцами. В нос бьет пряный запах ладана и специй. Восток.

Надавливает на скулы. Разжимает рот.

«Ривер!» — в панике кричит Элибер.

Все происходит слишком быстро. В этот раз без молитв и мантр. Жрец меня боится. Теперь боится, а потому торопится. Наклоняет кружку и заливает в рот. Приятная влага течет в горло, я собираюсь сплюнуть, но Аэрон хватает за шею, надавливает и заставляет сглотнуть.

Тело говорит спасибо.

А я говорю телу — иди на хер.

Трое

Белая дымка. Кружится, пенится, вздымается над темной рекой. Последней рекой. В ней — лица. Лица, что сплетаются древней магией в одно. У лица того три пары глаз, и все они смотрят друг в друга.

Не помню, когда Я научился ходить. Было ли это в год, или в полтора? Или вообще в три? Не помню. Как будто различия утратили смысл. Как будто все происходило одновременно. Как будто Я не мог поднять нож на родного отца, но все равно поднял. Поднял и продолжаю поднимать. Время сбилось в клубок, запутанный Богами. Или Богом? Почему он непременно должен быть одним — единым? Весь этот раскол — ярчайшая глупость. Катастрофическая ошибка, которая не должна была произойти. Ошибка, разделившая мир на черное и белое, плохое и хорошее, поставившая точку на гармонии и совершенстве.

В разности рождаются противоречия. В противоречиях рождаются войны.

Не знаю, что истинно. Я или другое Я?

Нет. Мы все истинны. Мы все едины.

Нет. Мы — нет. И Нас — нет.

Есть Я.

И Я переступаю на другой берег.

Сквозь туман виднеются черные остовы Великого Моста. Границы здесь совсем размыты, сон пляшет с явью в неразрывном танце, они то и дело сплетаются телами, сходятся тенями. Сквозь рябь воздуха, сквозь еле заметную вибрацию Я различаю кудрявый силуэт, бегущий по Мосту. А он похож на одну из Моих граней… Похож, но при этом так сильно отличается… Вижу, что бег его бесцелен. Бежит он лишь потому, что иначе не может. Бежит, потому что не в силах принять свой исход. От эгоизма бежит и от дурости.

— Какой же ты дурак! — смеюсь. — Совсем как Я! Совсем как Я и прочие, Мне схожие! Остановись, бегущий идиот! Остановись и посмотри, куда привела тебя бесконечная дорога! Взгляни, во что ты превратился!

Клянусь, на секунду силуэт замирает, сбавляет свой бег. Оглядывается. Слышит эхо Моего голоса.

Вот она — Сила. Вот оно — всепоглощающее пламя, способное сравнять с пылью города и Мосты. Вот она — древняя магия. Золотые вихри, шум мыслей, Триединое обличие. Ох, Я и не знал, что способен однажды сравняться с Божеством. Слиться в единое с Чужеродным, незнакомым и болезненным. Ох, Я и не знал о скрытом могуществе Воли. Клянусь, Я и не догадывался о истинной бестелесности.

Там, вдалеке, Меня дожидается лодка. Старая, покрытая плесенью, прогнившая на корме, деревянная лодка из снов. Из детства. Одного из моих детств.

Некоторые грани вспыхивают. Некоторые грани тычут пальцами и кричат: «Смотри, Эличка! Смотри, это же Моя мечта!».

Да, думаю. Моя мечта.

Эличка — одно из моих имен. Это Я знаю точно. Кажется, другие два — Ривер и Дэви. Кажется, потому что я не могу вспомнить, в какой грани запрятаны те или иные воспоминания. Вот оно различие, что раньше мешало и отвлекало от истины — прошлое. Прошлое с тонкой позолотой, в которое смотреть страшно.

Смешно, Эличку Я тоже не могу найти. Линии Меня сплелись в тугой клубок, и это очень хорошо. Это означает, что Я на верном пути.

— Так что, Я пойду туда? Я сяду в лодку? — спрашиваю у Себя и тут же нахожу ответ. — Нет. Мне оно не нужно. Я такой дурак. Полный дурак. Этой лодки здесь быть не должно. Это придуманная лодка. Я ее сочинил, когда мечтал о Цельности. Я хотел ее по разным причинам. Всегда хотел, в каждом прошлом, в каждой своей истории. Я рисовал ее в мыслях, когда заносил нож над телом родителя. Я жаждала о ней, когда стояла на пороге смерти и корни обнимали Мои щиколотки, затягивая под землю, в Раскол. Я изобрел ее под взглядом рыжей чародейки, что встретила Меня на пороге лесной хижины враждебностью и насмешкой. Я все это выдумал. Выдумал от страха. Выдумал, потому что не мог взять ответственность за свою жизнь, ибо только Моей она никогда не была.

Морось дождя. Пузырьки на черной воде.

— Это рыбки! Смотри, какие рыбки, Деа! — детский голосок разносится эхом над последней рекой. Рекой, соединяющей два мира. Первый берег — место, откуда Я пришел. Второй — место, куда Я иду. Куда идет каждый живой, появившийся на первом берегу ослепительной вспышкой, сиянием рождающейся звезды. Путь на этот берег пестрит цветами, разными тропами, сплетениями дорог. С этого пути не сойти. Он неизбежен.

Это Я знаю. Так заведено.

Вот только у тебя всегда есть выбор, чем увенчать свою дорогу к берегу. Хочешь ли ты идти по бесплодным, выжженным землям, наступая на хрустящие, древние кости, или выберешь путь по бескрайним просторам, где пчелы и бабочки опускаются в пушистые желтые бутоны (так похожие на то, во что облачаются души, переступив последний порог).

Место, куда мы приходим — одно. Тропы — разные.

Мне больше нравится Волчья.

Каждое Мое прошлое ступало по ней. Ступало, и все еще не оступилось.

За моей спиной — тени. Три. Я знаю это, даже не оборачиваясь. Оглядываться вообще нельзя, примета дурная.

На моих плечах — Сила. Груз, что делает меня человеком. Болезненные удары плетями, чужие прикосновения, стыд, спрятанный под маской улыбки.

«Не надо, — шепот на губах. — Не делай мне больно».

Шелком разлетаются длинные черные волосы. Ветер играет кудрями. Солнце оставляет веснушки на носу. Шрам на подбородке, дети за клеткой из ребер. Оспинка на виске.

«Не надо, — мольба на языке, — я папе расскажу. Папа вас накажет».

Глупая мысль. Разбирайся Сам.

В конце концов, ты не один. Тебя Трое, разве не можешь ты справиться со своими проблемами самостоятельно?

«Не надо, — на выдохе, — я не хочу убивать невиновных».

Три голоса. И все — Мои.

Укол в груди. Ох, как же больно, как же больно, когда чувства делятся на троих. Как же невыносимо больно, когда грани путаются и соединяются. Рыжие волосы на плече, детское сопение, слезы на замерзших щеках. Горсть неоправданных ожиданий. Ссадины на спине. Разбитая переносица.

Обтяну грудь ремнями, докажу всем, что я сильный. Буду носить с гордостью, с честью. Буду незримым стражем колыбельных. Буду ловить детей над пропастью, ибо меня никто не успел поймать. Имя мое будет слетать с чужих губ, вводить в ужас ублюдков, что наделили себя правом распоряжаться чужими жизнями. Буду нести правосудие. Как Шезма, будь он проклят, глупый мальчишка. Я буду умным. Умным, обещаю.

— Я все вижу. Я жалею себя. Слышишь, Я? Я чувствую. Я знаю.

Никогда больше. Не покажусь слабой. Не позволю себя обидеть. Шлепок. Густая, липкая слюна на шее. Нет. Это совсем далеко. Это даже не болит. Есть нечто похуже, пусть и кажется глупостью. Ледяной взгляд серых глаз. Серебристые волосы, стянутые на затылке. Черная мантия, повисшая на острых плечах. Слова, слетающие с губ, жалят похлеще яда: «Не значишь. Ты ничего не значишь. Ты всего лишь колдунья. Я тебя поменяю».

Захлестывает штормом. Из груди рвется болезненный крик, сердце сжимается в кулаке мальчишки, который однажды стал самым родным и важным. За что? За что ты так со мной? Разве я сделала что-то не так? Разве я не хотела лишь вновь услышать твой детский смех, разве не мечтала увидеть сочувствие в глазах, что раньше глядели на мир с искренним удивлением и восторгом?

— Прости. Я знаю. Я слышу. Я жалею себя.

Метель. Снежинки, сыплются с небес мукой. Этот дым… Этот город, пропитанный копотью, никогда не станет мне домом. Эти чащи, леса и просторы всегда будут звать меня, каким бы старым я ни стал. Этот мир никогда не примет меня, не сожмет в объятиях и не поцелует в макушку. Эти Боги бессмысленны, а я — навечно пуст. Сломлен и покинут. «Малыш, ты совсем нездешний. Непохожий и странный. Тебе не быть королем. Повзрослеешь только к тридцати, если не к сорока. Печально, что первенец у меня такой… Необычный». Я буду стараться. Я дам тебе надежду. Я буду примерять чужие лица. Я буду. Буду, пока не сорвусь. Пока сердце мое не вскипит обидой и пламенем, пока яд не пропитает кровь, пока пальцы не сорвут волчьи ягоды.

Ну скажи, скажи Мне, прошу! Ты видишь, видишь, как я изменился? Я теперь могу занять твое место, я теперь с честью приму эту ношу и с гордостью продолжу династию. Что? Что ты говоришь? «Верю. Пусть и не до конца, малыш».

Хрип. Слезы на щеках. Даже сейчас, даже в последние свои мгновения, лежа в постели, свесив бледную исхудавшую руку, даже сейчас ты веришь в меня не так, как я хочу. «Разбирайся с братьями сам, иначе однажды…». Мне нужна помощь. Почему? Почему нельзя было просто помочь?

Потому что Я — инаковый? Так ты хотел, чтобы я обрел в себе стержень? Или, может, потому что ты все-таки считал, что я заслуживаю оскорблений? Может, надеялся в глубине души, что твои ожидания насчет Моего правления оправдаются?

— Я слышу. Я принимаю. Я вижу. Я жалею себя. Жалею, потому что никто кроме Меня себя не пожалеет.

Направляюсь к лодке.

— Расскажи мне, Деа, строитель Моста, — доносится эхом голос отца. — Каким он будет? Расскажи мне, чем закончится его история?

Безразличное хихиканье Смерти. Шепот Бога Пограничья:

— На твоего сына у Богов зреют большие надежды. Не переживай, старый король. Ты будешь его поддерживать. Ты никогда его не оставишь и направишь на верный путь. Ты голос, ты род. Ты осветишь его Волчью тропу.

Босые ноги застревают в вязком иле. Я выбираюсь на берег, следом за мной несутся голоса моих воспоминаний. Это ведь прошлое, верно? Времена слились в единое. Кажется, о чем-то таком говорил Кали, Бог Времени. Кажется, он именно так и существует — повсеместно.

— Наконец-то. Это, знаешь ли, своеобразная свобода, Смерть, — грубый охрипший голос. — Надо же, а я от Ривера совсем не ожидал. Хотя… Его взгляд в последние дни я не забуду. У меня, знаешь ли, свои методы воспитания.

— Не думаешь, что ты получил по заслугам? — насмехается Деа.

Молчание. Это хорошо. Мне бы не хотелось слышать ответ.

Хватаюсь за деревянный нос лодки. Подтягиваю к себе. Забираюсь внутрь. Я ведь и не знаю, что делать. Как отпустить все это, накопившееся внутри? Как отстраниться и вернуться? Как освободить место для нового?

Я не знаю, но делаю то, что мне кажется правильным.

— Так жалко, — хриплый женский голос. — Я ведь даже не посмотрела на девочку. Я тебе клянусь, мальчик-проводник, у меня будет внучка! Я на воде глядела и лягушек на пузо клала. Она будет девочкой и самой великой колдуньей. От отца она ничего не возьмет, разве что вспыльчивость… Я буду за ней приглядывать, можешь не объяснять. Я про свою еще не рожденную внучку все заранее знаю, уж о чем о чем, а об этом я позаботилась. Я люблю ее, ясно тебе? Если ты обидеть ее захочешь или утянуть раньше времени, так и знай, Деа, Мост охранять я буду, а тебя через ограду скину на корм речным тварям!

— Я таких бабуль редко встречаю, — хохочет Бог Пограничья. — Не переживайте, мы за ней присмотрим.

Надо же… Я ведь и не знала о бабушке. Мама всегда молчала.

— Я ухожу, да? — всхлипывает нежный голос, который раньше напевал колыбельные. — Как же он с ним справится? Элибер необычный малыш, знаешь, как я за него переживаю? Это мое чудо, самое настоящее. С ним нужно бережно. Он такой хрупкий…

Мама, не надо. Мама, я не один. Я всегда буду с теми, кто сможет подхватить меня над пропастью. Мамочка, я больше не упаду.

— Расскажешь сказку? — хихикает рыжая девочка. — Расскажешь сказку о моем братишке? Только чтобы она была с хорошим концом! Я не люблю плохие окончания. Можешь ее даже выдумать, мне все равно, главное, чтобы он был счастлив!

Я счастлив. Счастлив.

Лодка выплывает на середину реки. Я опускаюсь на небольшую палубу. Не берусь за весла, укладываю их рядом с собой. Я не плыву, Я бесцельно покачиваюсь на ветру. Голоса сходятся в общем хоре, долетают обрывками эха: «я верю», «я люблю», «я знаю». Вода стремительно заполняет прогнившее дно.

Звонкий смех разрывает тишину над Последней рекой. Сквозь туман различаю темный, высокий силуэт, застывший на берегу. Запах смерти и темноты. Запах страха.

Он тянет руку. Он усмехается.

— Иди ко мне, — подзывает. И меня тянет. Тянет спрыгнуть с лодки и бросится к нему, пересечь реку и отдать то, что он так страстно жаждет получить.

Один Я не пойду, вот что я понимаю. Больше нет.

«Сундучок», — шепчет подсознание.

Сундучок. Сначала спрячь все в сундучок, а потом иди. Иначе Я проиграю.

Вода заполняет дно маленького судна из старинных, древних снов. Выплевывает прозрачные пузыри, облизывает ступни.

Это не оно. Лодка не должна утонуть.

Она должна вспыхнуть.

Прокусываю ладонь. С ножом это не так болезненно. Жаль, что ритуальный клинок остался на другом берегу.

Отдаю кровь темной реке. Сколько лет прошло с того момента, как я выучила это заклинание? Десять? Пятнадцать? Меньше или больше? Сколько лет назад чародейка Ари щелкнула пальцами и подожгла угли очага, а затем одарила меня самодовольным, сверкающим изумрудами взглядом?

«Сила в тебе. Магия — искрит в венах. Каждое волшебство требует отдачи. Делись своей жизнью. Той, что алая. Той, что в жилах твоих течет. И тогда… Мир услышит. Земля примет твой дар и даст то, о чем ты попросишь. — подмигивала колдунья. Глядела из-под пушистых рыжих ресниц и хихикала. — Только проси правильно. Я же не просто так учу тебя заклинаниям, чтобы с губ слетали заученными? Когда-нибудь ты сможешь сама их придумывать, вкладывать в слова свои смыслы, но сейчас… Пока ты учишься — любая самодеятельность опасна. Рискуешь попросить совсем не то, чего хочешь».

Одно из воспоминаний и опять же… сходится с другими.

«Не вздумай совершить ошибку, тридцать раз не перепроверив жертву! Когда-нибудь ты научишься определять ублюдков по взгляду, но не сейчас. Сейчас ты слаб, и в любой момент можешь допустить осечку, убив невиновного. Ты как открытая рана, я в этом тебя, конечно, не виню. Предупреждаю. Запомни, мальчик, Братство сражается за свет».

За Свет. Да, Я борюсь за свет. За свет и пламя. За огонь — всепоглощающий и очищающий.

«Неудобных травят еще до совершеннолетия», «Когда-нибудь ты научишься самостоятельно принимать решения, но точно не сейчас. Ты слишком мал».

Кажется, Я все еще не повзрослел. Кажется, Я все еще не готов принимать взрослые решения. Кажется, Я никогда не вырасту.

Именно поэтому сейчас Я действую так, как велят Три Моих сердца.

Именно поэтому принимаю единственное верное решение.

Детское оно или взрослое, уже не имеет значение.

— В пламени да возродимся, — срываются с губ самые важные слова, самые яркие и запоминающиеся. Слова, из которых состоит весь проклятый мир. Проклятый и невыносимо прекрасный. Мой мир. Пылающий и искрящийся золотом.

Лодка вспыхивает. Огонь поглощает холщевый плащ, накинутый на плечи. Лижет красными языками прогнившее дерево, перекидывается на запястья, но Я не чувствую боли. Я разгораюсь, полыхаю светом рождающейся звезды. Я иду в этот мир. Я теперь — часть его.

Вот он — мой сундучок. Спутай все, сожги и объединись. Спутай для Себя Самого, чтобы забыть, чтобы никто не смог вытащить это знание из тебя. Убереги, сохрани в тайнике, что скрывал твою душу в самые страшные моменты детства.

Спрячь самое главное от буйных метелей, сохрани от непокорного шторма, сокрой от непроходимых лесных троп. Никому не отдавай.

Лодка горит. Вздымается над рекой сизый дым, уносит с собой тайны и память. Освобождает и очищает. Без этого никак. Иначе — бесполезно.

Река шипит, пожирая раскаленное дерево. Пенится и ругается. Не может подружиться с огнем.

Я поднимаюсь на ноги. Поднимаюсь и переступаю пламя. Направляюсь к темному силуэту, протягивая ладонь. Отчего-то я знаю, что кожа его холодная. Ледяная и мертвая.

Но я не боюсь. Не боюсь, потому что мне нечего ему дать. Я все спрятал. До последней крупинки. Теперь он — мой узник. Теперь я свободен.

Элибер

Молния. Удар. Грохот.

Вспышки.

Темные небеса пронзает белая ослепительная стрела. Раскаты грома, словно неистовый божественный хохот, разносятся над морем. Меня тошнит. Я захожусь в кашле, пытаюсь ухватиться за черную чешую и понимаю, что еле держусь на гигантской драконьей спине.

Темнота пожирает пространство. Когда вечер успел наступить и заполонить собой небосвод? Я совсем ничего не понимаю… Что только что произошло? Гроза принесла видения?

В лицо лупит бешенный ливень. Сквозь него совсем ничего не видно. Нащупываю перед собой тело Дэви. Все еще не пришла в себя?

Цепляюсь за нити. Нахожу и с облегчением выдыхаю. Дэви возвращается в свое тело ослепительной желтой вспышкой, а Ривер… Золотая пыль скручивается в смерч, в ураган, не поддается и дребезжит. Путается.

«Ривер? Ривер, ты меня слышишь?!».

Паника. Ничего себе, как я боюсь. Руки трясутся, мурашки пускаются в пляс по коже, пробирает холодным потом. Ты же не можешь умереть, верно? Тебя же не могли убить прямо сейчас? Не могли ведь, так ничего и не вызнав — это было бы нелогично и неправильно! Это было бы не в их пользу! Ривер, ответь!

Блекнет.

Не могу его различить.

Накручиваю нить на запястье. Тяну к себе, не желая отпускать.

И тут на ухо нашептывает тихий, мерзкий голосок, что в детстве появлялся в моменты, когда я по-настоящему боялся: «Они могли убить его, чтобы запутать тебя. Знаешь, он ведь сам виноват, я ведь предупреждал, что так и будет. Тебя бросят, предадут, и ты вновь останешься один. Они точно убили его, и то, во что превращается сейчас ваша связь — всего лишь буря перед концом. Последние крупицы души твоего идиотского наемника. Не будь таким самонадеянным, ты знал, что так и будет. Не нужно себя обманывать».

— Заткнись, — рычу сквозь зубы и вновь дергаю нить. Ну давай, давай, отзовись. Я же чувствую, я же вижу, что ты еще здесь. Я же слышу твое сбитое дыхание, я ощущаю тебя сидящим на этой проклятой палубе, я же рядом. И ты — рядом. Давай, Рив, вернись. Вернись сейчас же.

— Что это было? — хрипит Дэви, выпрямляется и, удерживаясь за драконий шип на спине, оглядывается. — Элибер, что это было?

— Не важно! Важно то, что происходит сейчас! — кричу, в попытках переорать громоподобный рев дождя. — Проклятье, он пропадает! Я его теряю!

Дэви замирает. Замирает, закрывает глаза, и я замечаю, как капли ливня собираются на ее темных ресницах, срываются и катятся по щекам. Она ищет его. Хватается за нити, подхватывает мою руку, помогает вернуть Ривера, направляет, утягивает в тело.

— Человеки! — раздается драконий рокот. Надо же, а я успел и забыть о драконе. Успел забыть, что у Мглы тоже есть голос и что он не просто корабль, что везет нас домой. Забыл, что он тоже здесь. Присутствует в нашем неразрывном треугольнике. — Не вздумайте лезть! Все с ним хорошо, а вот с вами, если продолжите, будет не очень!

Что за бред? Как я могу сейчас остановиться, когда Ривера совсем не видно? Как я могу замереть, когда звездное небо пожирают тучи, как я могу не позвать ветра, способные их разогнать? Я почти его не вижу! В этом урагане даже синих глаз не найти!

«Он умирает, и ты это знаешь, — измывается голос из детства. — Неважно, что сейчас произошло между вами тремя — от этого он умирает. И умрет. Дракон может быть прав. Если ты не остановишься — может притянешь чужую смерть к себе. Зачем он тебе, Элибер? Глупый, необразованный холуй. От него одни беды. С новым Ривером будет проще, ты же сам это понимаешь…»

— Сгинь! — ору, как будто это поможет. Как будто голос испугается и затихнет. Как будто он настоящий человек, а не крупица моего сознания. — Оставь меня! Слышать тебя не хочу! Замолчи, как замолчал однажды! Исчезни из меня, уродище!

Чародейка не задает вопросов. Отчего-то теперь я знаю точно: Дэви познакомилась со всеми моими сущностями. Теперь колдунья слышит этот голос. Слышит и игнорирует, ловко распутывая клубок золотых нитей, в котором потерялся Ривер.

— Оскорбительно, — ворчит Мгла, посчитавший, что я обращаюсь к нему. Дракон складывает крылья. Набирает скорость, уносясь к морю. Ветер лупит в лицо. Дождевые капли вонзаются в кожу острыми льдинками.

«Ривер! Ривер! Отзовись, приказываю тебе!».

Белая вспышка.

Мир замирает.

Тишина.

Зеленое, цветущее поле. Бескрайние просторы.

Я вижу, как замер он в высокой траве, пальцами поглаживая стебли одуванчиков. Теплый ветер треплет кудрявые волосы, путает темные пряди. Кожаные ремни Братства привычно обтягивают оголенные плечи, сходятся на солнечном сплетении. Я не знал, что какой-то предмет одежды или снаряжения может стать едва ли не продолжением личности. Эти ремни… Словно без них Ривер и не мог существовать, словно они — все равно что пальцы или уши — всегда при нем.

— Ривер! — кричу и пытаюсь прорваться сквозь густые кусты терновника. Колючки царапают, цепляются за одежду, не пропускают и жалят.

Вечно мне что-то мешает.

Он не слышит. Не чувствует. Взгляд пронзительных сапфировых глаз, в которых плещется море, изучает тонкую полосу горизонта, что соединяет бескрайнее лазурное небо с изумрудными побегами цветов, словно Ривер видит там что-то, чего не в силах заметить я.

— Ривер! — сжимаю в пальцах золотую нить. Что будет, если я не сумею его окликнуть? Он уйдет? Раствориться? Протянет ладонь Деа и ступит на Великий Мост? Что если там, у горизонта, Ривера дожидается Смерть?

Что если она зовет его?

Не допущу. Не позволю забрать человека, который показал мне звезды. Это — мой человек.

Обвязываю нитями запястья. Натягиваю на предплечья. Золотая пыль забивается в нос, оседает на ресницах и губах. Не дает дышать. Забирается в каждую пору. Заполняет собой все мое существо.

«Ривер, — думаю я, — Ривер. Мальчик, который пришел убить меня и не смог. Мальчик, который дал мне шанс. Вечно спасающий все сущее, глупый, смешной мальчик. Мальчик с грязным языком и ветром в ногах. Ривер. Последняя лесная река».

Ты стал моей частью. И я стал твоей.

«Хватай его, Элибер, — шепчет Дэви. — Хватай над пропастью».

И я зову его. Зову так, как себя никогда не звал. Зову так, будто в последний раз. Будто больше он и не услышит моего голоса

— Ривер! Ривер, мать твою! Вернись!

Он оглядывается. Замечает меня, сквозь терновник. По-глупому улыбается, и тень укладывается в ямочку на веснушчатой щеке. Машет мне рукой и показывает на горизонт.

И вдруг становится невероятно серьезным. Даже каким-то злым. Брови его хмурятся, в глазах пенятся холодные волны, точится смертоносный клинок Поющей стали. «О, Тридеина, — думаю я. — Тогда он не стал меня убивать. Но сейчас… Сейчас может. Сейчас даже хочет».

Губы Ривера сжимаются в тонкую, бледную полосу. Он выставляет ладонь перед собой и приказывает ледяным тоном, каким раньше со мной никогда не заговаривал:

— Иди, Элибер. Он уже здесь. Он тебя видит. И ее видит. Уходите. Вы подпустили его слишком близко к себе. Сундучок сгорел, но это не значит, что он не сможет различить Срывающего оковы в одном из вас. Иди, Элибер. Я позабочусь о том, чтобы сбить его с вашего следа.

— Рив, — противлюсь. Голос дрожит. В груди вспыхивает пламя, которое вот-вот вырвется наружу, пронзив кожу огненными иглами. — Мы тебя не чувствуем!

— Вы меня нашли, — грубо обрывает наемник, враждебно вглядывается в горизонт и пятится назад. — Вы меня почувствовали. Это было зря. Потому что я ощущаю Его внутри. Так, словно он сливается с моим «Я». — И с отчаянием добавляет: — А значит, и с вашим. Вам нельзя было меня искать, зря вы дракона не послушали. Теперь вам же и хуже будет, пока эта тварь из меня не вылезет. Уходи, я сказал. Убирайся отсюда. Не пытайтесь со мной заговорить, пока я не пришел в себя (если, конечно, вообще приду). Кажется, мы сейчас будем играть в догонялки с Тьмой.

— Ривер, — срывается с губ его имя. Зажмуриваюсь.

— Пошли, — велит Дэви и тянет меня за руку. Пальцами ослабляет нити на запястьях. Ослабляет и развязывает. — Пошли. Сейчас же.

Выдыхаю. Хорошо. Мы хотя бы знаем, что ты с нами. Теперь мы тебя слышим. И чувствуем.

И я отпускаю. Шторм швыряет меня в тело, разбивает об скалы, хлещет солеными кристаллами.

— Вы держаться будете?! — рычит разъяренный Мгла, грозно взмахивая гигантскими черными крыльями. Капли дождя разбиваются о чешую, мелкой крошкой сверкающих камней вздымаются в воздухе. — Чуете, какой ветер поднялся?! Я вас из моря доставать не стану, так и знайте! Дракон я или рыбак какой-то?!

— Извини! Прости нас! — кричит Дэви сквозь грохот грома. — Было бы проще, если бы на тебе была веревка, которой обвязаться можно!

— Зачем мне твои веревки?! — оскорбленно воет дракон. — Я не собака, чтобы привязываться!

Трясу головой и вступаюсь за чародейку:

— Дэви имела в виду, что это мы твои собаки, которые могут с тебя свалиться!

Мгла оглядывается желтым глазом. Щурится и пытается разглядеть, такова ли правда, или я ему льщу. Но затем одобрительно урчит, оборачивается и расправляет крылья. Шторм не стихает. Буйный ветер гонит волны на Север.

Аккуратно нащупываю Ривера. Не могу заглянуть внутрь. Не вижу то, что видит он. Физические ощущения и те пропали, зато я чувствую его незримое присутствие, пусть и затуманенное. А это успокаивает.

— Что происходит? Это все из-за той дряни, которой его опоили? — задумчиво спрашивает Дэви, пытаясь осознать видения.

— Да. Мне кажется, да. Это что-то противоестественное. Мы защищались. Лодка, река и мост. — И тут до меня доходит: — Ты помнишь? Помнишь, кто центральный?

Она качает головой.

— Так нужно, — поясняет Мгла важным голосом. — Сейчас это знание нужно уберечь от Тени. Сейчас, пока он в голове мальчишки…

— Что это значит? Как это, в голове? — переспрашиваю, с сомнением хмурясь.

— То и значит, Элибер. Ты все поймешь. Пока мальчишке удается бороться, но это только пока… Будет несладко. Берегитесь и держитесь крепче.

Дэви оборачивается через плечо, растерянно заглядывая в мои глаза. Ищет понимания и уверенности. Жаль, у меня ничего этого нет. Сейчас я беспомощен, как и она. Остается лишь ждать последствий.

— Мгла, то место… У нас впервые получилось объединиться, да? Стать целым? — срывается с губ вопрос. Это видение мне еще предстоит переварить. Слишком много чувств за один день. Пока я стараюсь избегать воспоминаний о лодке и сундучке, ибо кажутся они мне не безопасными. Словно существо с берега придет от одной моей мысли… Выйдет из тьмы на зов.

— Да. Будь вы не на моей спине бессознательными телами, я бы, может, и похвалил. Все это должно происходить не там. Не в лесу у Моста. Вы должны направить приобретенную силу в тело. Понятно?

— В тело Срывающего оковы? — чародейка фыркает. — Как мы поймем, если забыли?

— Не расстраивай меня, колдунья. Я не хочу в тебе разочаровываться. Говорю же, это временно. Вы сокрыли тайну от Бога. Но это не вечно. Скоро все встанет на свои места. Молитесь, чтобы знание это задержалось в сундуке подольше, ибо как только придет время ему вернуться, вам придется вновь что-то придумывать.

— Мы далеко от Фелабелля? Как видишь, мне нужно скорее все это дерьмо закончить, — говорю, прикрывая ладонью глаза от надоевшего ливня, — Столько препятствий… Этот идиот долго так не протянет.

— Успокойся, Волчонок. Мы уже близко. Осталось всего ничего.

Дракон делает взмах крыльями. Разгоняет ветер, набирает в чешуйчатые перепонки, рывком поднимается в небеса, желая уцепится когтями за тучи. Молния вновь рассекает черноту, бьет совсем неподалеку от нас в морские глубины. С волос стекает вода, чувствую, как вздрагивают плечи промокшей насквозь чародейки. Прижимаю Дэви к себе, пытаясь поделиться своим теплом, хотя и сам я порядком замерз.

Мы несемся все выше и выше. Сквозь черные дождевые тучи, сквозь ночной мрак и мертвую темноту.

— Чем он его опоил? — бормочет Дэви, ищет ответ на свой вопрос не у меня или у Мглы, а где-то внутри себя. — Не могу понять… Что происходит? Почему именно сейчас мы объединились? Как это вообще возможно?

— Может, это была самозащита? Самозащита ради нашей цельности? — предполагаю. — Ривер сказал, что Тьма сидит внутри него. Если он может поделиться своей частью и привязать к себе Ривера, как это делаем мы с золотыми нитями, может… Может наше Я решило защититься и утаить знание о Центральном. Сработала какая-то реакция… Будто на тебя бросается человек с ножом, и ты выставляешь перед собой руки.

— Ты как? — внезапно задает вопрос она и оглядывается. Пристально смотрит в мои глаза. — Как себя чувствуешь?

— В порядке, — с сомнением отвечаю. — Почему спрашиваешь?

— Не знаю. Мне показалось, что то, что произошло у Моста, немного… не про тебя. То есть как будто если бы такое произошло раньше, то тебе бы явно не понравилось. Словно раньше это тебя отталкивало.

Пожимаю плечами. Все может быть.

— Не думайте об этом сейчас, — злобно шипит дракон. — Чародейка, твой ум не доведет тебя до хорошего. Замолчи и прекрати. Подумай о чем-нибудь другом. Приказываю тебе. Ты ищешь ответ на вопрос, который сейчас не должен быть найден.

Оно и понятно, почему.

— Если Тень теперь имеет власть над сознанием Ривера, не значит ли это, что Бог сможет заглянуть и в нас?

— Думаю, именно это и значит. Думаю, именно по этой причине Ривер нас и прогнал. Он собирается взять Тень на себя, только этот идиот не учел, что отдельно от нас он больше не существует. Не знаю, как это у него получится. — И добавляю, сам для себя совершая открытие: — Сознание Ривера — непроходимые дебри. Джунгли. Сундук — это мой секрет. Чтобы до него добраться, придется перековырять всю башку наемника, и все равно это может ни к чему не привести.

— Вот это — правильные мысли, — одобряет Мгла довольным рокотом. — Так держать, Элибер! — И подмечает с явным удовлетворением: — Смотри, как близко мы к Фелабеллю. Отсюда уже Алые горы видны. Жду не дождусь, когда смогу согнать вас с моей спины. Чешется все… Потные человеки.

Прищуриваюсь и вглядываюсь вдаль. И правда, сквозь тьму различается далекая земля, с неровным рельефом. Будет интересно пролететь ночью над страной, взятой в кольцо из холмов. Светится ли Либервуд так же, как Ходр в праздники, или спрятан во тьме?

Раз мы почти у Либертаса, значит, и до Фелабелля осталось всего ничего. Сначала мы пролетим над землями Вольного Бога, а затем встретим Север. Дом. Наконец-то. Надо же, я успел соскучиться.

Тут-то и раздается хлопок. Белая пелена бросается в глаза снежным облаком.

Грохот.

Боль пронзает тело. Чувствую, как трясутся руки, слабеют пальцы, и весь я дрожу, словно тело решило меня уничтожить, словно все мышцы свело в одно мгновение, словно кто-то натянул их с нечеловеческой силой и принялся рвать.

Меня вышибает. Вышибает в пустое пространство, где нет ничего кроме ослепительного белого света.

Кажется, я падаю.

Мы падаем.

Срываемся в пропасть, и ничего больше нет, кроме свиста ветра.

— Думаешь, у тебя получится? Ты серьезно считаешь себя всевластным? — смех, напоминающий журчание лесного ручья. — Ты понимаешь, какую глупость ты совершаешь?

Какую глупость? Что я сделал?

С трудом разлепляю слипшиеся веки. Мир вокруг рябит красками. Изумрудная густая листва вьется кудрями по сторонам узкой тропинки. Там, вдалеке, сквозь кустарники и вечнозеленые кедры виднеется желтый просвет. Ступаю на тропу. Продвигаюсь вперед.

Как же я устал от этих видений. Еще один Мост за день я не вынесу…

— Чего ты смеешься? — грохочет голос, в котором сплетаются все предсмертные крики. Точно! Он похож на грозу.

— Мне смешно. Все мозги Боги отдали людям. Вы не умеете думать рационально. Вот ваша проблема. Вы совершенно не понимаете суть человечества. Вам не доступны логика и здравый смысл. Надо же… Создать такое существо, в котором вам не разобраться. Как это тебе удалось? Тебе, Тень? Это же ты переборщил при создании, а теперь свое отражение понять не можешь.

Аккуратно раздвигаю листву пальцами. Выглядываю.

Тропинка выводит на вершину склона. Внизу простирается бушующее море, волны бьются об скалы, и прямо передо мной сидит на камнях, сложив ноги, беззаботный Ривер. На нем порванная окровавленная рубаха. Пальцы сжимают сверкающую огнем Поющую сталь. На лезвии — бордовые, засохшие пятна.

Напротив наемника замер высокий темный силуэт в черном плаще.

— Ты самонадеянный. Как тебе это удается даже в таких условиях? — беззлобно улыбается Божество. Замечаю еще одно движение и не понимаю, как это может быть возможным. Подол плаща Бога клубится, подобно черному дыму, поднимается и туманится в таинственном танце, как живое существо.

— Ты не понимаешь простой истины: я в своей голове сам не разбираюсь. Все здесь хаотично. Ты загнал себя в ловушку, дружище. Мне очень жаль. Мы теперь друг друга пленили. Этого хотел, признавайся? –Ривер совсем не напряжен, кажется, что эта беседа доставляет ему удовольствие.

И тут кто-то дотрагивается до моего плеча.

Вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Дэви, стоящая позади, прижимает палец к губам, мол, ни звука. Выдыхаю от облегчения, и вдруг чародейка грубо хватает меня за запястье и дергает обратно на тропу. Шорох листвы. Я почти уверен, что Тьма оглядывается.

— Ты подходишь слишком близко, — шепчет она. — Он тебя заметит.

— Ты меня напугала.

— Извини. Я прошу тебя быть аккуратнее. Чуется мне, что нас теперь часто будет сюда забрасывать. И наша главная задача — не попадаться Тени на глаза. Пока мы здесь… Давай просто послушаем и не будем лезть.

Согласно киваю.

— Ты не спрячешь их от меня, — фыркает Бог.

— Мне и не придется. Я их и сам здесь не найду. Я и себя-то найти не могу.

— Как не можешь? — удивляется Тень. — Вот же ты. Сидишь.

Ривер смеется.

— Не-а. Я падаю. Падаю, и сам не могу понять — где.

Грохот. Тень рычит, подобно дикому волку. Земля под ногами — дрожит и вибрирует.

— Ему это не нравится. Ривер его путает, — тихо произносит Дэви и расплывается в гордой улыбке. — Молодец, Ривер.

— Почему Кали не дал часть себя? — ругаюсь. — Сидел бы сейчас в голове Ривера вместе с Тенью и разбирался в этом всем… Достали.

Поднимается ветер. Мы слышим, как гудит земля.

— Ты чего разрычался-то? Успокойся. Мне здесь нравится. Тепло, спокойно. Болит, правда, все… Как будто ты мне под кожу игл напихал. Не думал, что единение с Богом такое болезненное. Скажи, а только я удосужился такой чести или… Аэронушка тоже? А то, видишь, я ревную.

Тень не отвечает, но пространство вокруг содрогается в божественном гневе. Вдруг из почвы с грохотом вырываются огромные камни. Стой я чуть ближе к просвету, одна из глыб выбила бы мне ноги.

— Твою… мать, — Дэви в ужасе окидывает взглядом рвущиеся из-под земли камни. Секунда — и лес начинает стонать. Треск. Выползают корни деревьев. Хрустят стволы, сгибаются по полам, валятся к земле. — Бежим. Бежим, Элибер, все меняется!

Землетрясение. Толчки под ногами.

Мы разворачиваемся к началу тропы. Хватаемся за руки и бежим. Земля качается под ногами, трещит и гудит. Позади слышится дикий рев моря. Поднимается шторм. Соленая вода выходит из берегов.

— С ним все будет хорошо?! — кричу я Дэви, переплетая наши пальцы. До хруста сжимая ее ладонь.

— Конечно! Это ведь его бестолковая башка! — с раздражением и злостью орет колдунья и перепрыгивает через поваленное дерево.

Не нужно оглядываться, чтобы видеть, как за нами несется исполинских размеров волна, сметающая все вокруг.

— Тогда это у него проблемы с головой! — рычу. — У него, а не у меня!

— Уж это-то я давно поняла!

И тут волна обрушивается на нас ледяной водой. Как бы не захлебнуться… Интересно, можно ли умереть в сознании Ривера? Думаю, да… Оно в силах задушить.

Наступает темнота.

Опять — всего на секунду.

Разлепляю веки. Судорожно хватаю воздух ртом.

Замираю. Неожиданное тепло обжигает только что замерзшую кожу. Оранжевый свет заполняет пространство приятной дымкой. Мы с Дэви — в какой-то комнате. Все также держимся за руки. Пахнет деревом и вином.

В углу стоит кровать. Рядом с ней — маленькая тумбочка из дуба. На тумбочке — бокал вина.

Тишина. Мир словно замер. Запечатался в одном мгновении.

— Кто там? — тихо спрашивает чародейка.

— Где?

— На кровати.

Я пристально вглядываюсь. Различаю разбросанные по подушке рыжие волосы.

Прижимаю ладонь к губам, чтобы не закричать. Ладони потеют. Меня трясет.

— О! Здорово! Ты решил заглянуть на огонек! — восторженно произносит Ривер из-за тяжелой двери. — Как тебе здесь? Нравится? Мы в Либервуде. — И с хохотом подмечает: — Все так быстро меняется, согласись?

— Мы в таверне. Одной из тех, где Ривер останавливался, — шепчет Дэви. Проходит вглубь комнаты, аккуратно пододвигает пуховое одеяло и усаживается на край кровати, стараясь не потревожить сон маленькой рыжей девочки, словно его еще можно потревожить.

Мне бы не разреветься. Рана еще не зажила, не затянулась корочкой, чувство вины тоже никуда не делось. Наоборот, вспыхнуло новыми красками.

— Долго будешь юлить? — серьезно спрашивает Тень. Слышу, как стучат каблуки. Представляю, как рассекает он по таверне, злобно притоптывая.

— Долго. Я иначе не умею. Ты не отвечаешь ни на один из моих вопросов, а их у меня, посмотри, как много скопилось. Слушай, сядь ты уже. Выпей со мной и расслабься. Давай поболтаем по-человечески. Так, как у нас это заведено.

— Я не пью. И я не человек.

— В этом твоя главная проблема. Знаешь, а с этой переменой мне как будто кости сломало… Сидеть ровно не могу, спина разламывается. Больно. Объясни хоть, зачем?

— Это одна из практик, — холодно отвечает Бог. — Люди, что служат мне, проходят ее с честью. Я здесь долго позвоночник из тебя выкручивать могу. Бесконечно. И ты не умрешь, потому что сознание твое сейчас бестелесно. Если физическая боль на тебя не действует, я подарю тебе другую. Ту, с которой ты еще не сталкивался.

— Мастер над пытками, прямо. А говоришь, не человек. Только людям, знаешь ли, нравится причинять боль себе подобным.

— Соглашусь, — усмехается Бог. — Из-за ненависти и корысти. Негативные качества, доступные вам. Я же делаю это не из-за чувств, а только лишь оттого, что именно этот путь приведет меня к цели.

— С чего ж ты решил? — Ривер барабанит пальцами по столу. — Мне кажется, Кали тебя уже обдурил. Все идет по его плану, а не по твоему, и ты об этом знаешь. Оттого и бесишься сильнее. Твой бесчленовый собрат оказался гораздо продуманней и властней.

— Это не так. Кали не видит будущего других Богов. Он не может знать точно, какой я совершу шаг, и будущее в таких моментах множится. Не учи меня божественному уделу, раз сам в нем не разбираешься.

— А мне кажется, что ты полный недоумок и ничегошеньки не понимаешь. Твое желание доказать всем, что ты значим — это и есть Тень. Та Тень, которую при создании ты отсыпал людям. Это и есть то качество, которое есть как в нас, так и в тебе. Сечешь?

— Ты раздражаешь.

— Я рад.

Грохот.

— Опять? — шепчу я Дэви и протягиваю ладонь. Колдунья вскакивает с кровати и цепляется за мою руку.

— Кажется, да. Бог будет продолжать искать Ривера. Это затянется надолго. Помнишь, что он нам сказал? Что будет играть в догонялки.

Шипение. Деревянные стены покрываются трещинами.

— Куда нам теперь бежать?

Оглядываюсь.

— В окно, наверное, — сжимаю ее ладонь. — Других путей отхода я не вижу.

Потолок над нами — скрипит и расходится. Дерево отслаивается, словно тонко нарезанное масло. Кажется, еще чуть-чуть и второй этаж рухнет нам на головы. Совсем, как в моих мечтах с колоннами в Черном замке.

— Давай. Давай в окно. Хотя я бы очень хотела вернуться обратно в тело, — шипит чародейка. На секунду наши пальцы расцепляются, и я замираю у кровати. — Ты чего столбом встал? Хочешь на себе ощутить, каково это, когда мир на макушку падает?

— Вылезай. Я после, — бросаюсь к спящей Нессе. Вижу, как вздымается ее грудь под одеялом. Дышит. Замечаю краем глаза походный мешок. Нет, ну честное слово, это ведь совсем по-дурацки. Этим я уже никому не помогу, но отчего-то, пока таверна трещит по швам, я чувствую, что обязан это сделать…

Дэви замирает у окна. Распахивает ставни на встречу южным ветрам. Ложится на раму и вылезает на улицу.

А я подбегаю к мешку и вытаскиваю медвежью шкуру. Прыжком возвращаюсь к кровати и укутываю маленькую сестренку Ривера.

— Элибер, — с горечью в голосе зовет чародейка. — Элибер, пошли. Она — его часть. Мы ничего не можем изменить.

— Знаю. Извини, — отвечаю и аккуратно приподнимаю рыжую головку, укладывая поудобнее на подушку. — Просто так нужно. Я чувствую.

И рывком кидаюсь к окну.

Тут-то и рушится потолок. А нас швыряет обратно.

Ураган золотой пыли вьется смерчем. Голова раскалывается, словно по вискам настучали молотками. На спину, кажется, вылили раскаленный металл. Я и пальцев не чувствую, все мелькает вспышками, взрываются звезды, плюется молниями небо, застилает глаза. Кто-то впивается в кожу острыми когтями. Стискиваю зубы, чтобы не закричать.

Вибрация. Ветер бьет в лицо. Я возвращаюсь. Возвращаюсь окольным путем. Блеск золота. Я бегу по своей нити обратно. Нет… Даже не бегу. Меня тащат. Тащат с нечеловеческой силой.

Распахиваю глаза. И сердце мое подскакивает в груди, замирает где-то у горла. Секунда — и я кричу. Ору от ужаса, ибо подо мной нет ничего, кроме бескрайнего, несущегося перед глазами с дикой скоростью города. Я в небе. Я падаю. Мимо летят пики башен и громадные черные стены. Кажется, всего секунда — и я упаду на острую верхушку, что пронзит мое тело насквозь.

— Наконец-то! — грохочет Мгла. Разъяренный драконий рев взрывает барабанные перепонки. — Пришли в себя! Человеки! Глупые существа! Я приказывал держаться! Крепко держаться! Насекомые проклятые!

Осознание приходит не сразу. Я не падаю. Я в драконьих когтях. В лапе Мглы. А от этого — не легче.

— Прости! Прости, Мгла! Где Дэви?!

— По соседству! — злобно отвечает дракон и трясет второй лапой, в которой замерла перепуганная чародейка. — Идиоты! Человеки!

Северные вихри раскидывают серые пряди волос, закрывая обзор на столицу. Мы над Ходром, понимаю я. Наконец-то. Мы дома.

— Спасибо, что поймал нас, Мгла! Ты самый потрясающий дракон из всех! — перекрикивает шум ветра еще не пришедшая в себя колдунья. — Элибер! Элибер, я схожу с ума? Тебе тоже дурно? Честное слово, меня сейчас стошнит!

— Ты не сходишь с ума. Меня тоже выворачивает. Мгла, долго мы так над городом парим?

— Конечно, долго! Я все лечу, нести вас приходится! Как я без лап сяду?! Мне что, вас в когтях раздавить? Я могу! Могу вас в лепешку из костей и мяса превратить! Или в замок швырнуть, сами виноваты будете, если головушки свои глупые разобьете!

— Спускайся к стенам! Там смотровые площадки! Протянешь лапу и разожмешь когти! Мы не убьемся, если аккуратно все сделаешь!

— Не приказывай мне, Волчонок! — с остервенением рявкает разгневанный дракон, но все равно взмахивает крыльями и опускается к замку.

Выдыхаю от облегчения. Чувствую, как крепко сжимаются когти Мглы. Могущественное все-таки создание, а ведет себя как наглая лесная кошка.

Пытаюсь почувствовать пальцы на руках. Мир вокруг плывет. Голова кружится. Но хуже всего жажда, напавшая словно в похмелье. Лоб мой мокрый, то ли от дождя, то ли от холодного пота. Интересно, устою ли я на ногах или рухну?

— Не стреляйте! Лучники, не стреляйте! –раздается крик Фарриса со стен, и, чем ниже мы опускаемся, тем лучше его слышно. — Приказ Короля Элибера! Дракон Присонов! Это дракон Присонов!

— Чего?! — ревет Мгла. — Я тебя на куски порву, мерзкий колдун! Лучше бы пристрелил с такими заявлениями!

Маленькая фигурка Фарриса становится все ближе, и я почти вижу его перепуганную физиономию с полуоткрытым в ужасе ртом.

— Что случилось?! Они мертвы?! — кричит в страхе колдун, игнорируя угрозы свирепого дракона.

— В лапах они у меня! — оскорбленно рокочет Мгла. — Заткнись! Разойдитесь, уроды, или я сейчас всех тут в пепел превращу!

Гвардейцы разбегаются в разные стороны, расчищая место крылатому чудищу. Фаррис зажмуривается, прячет лицо от буйного ветра. Мгла опускается так низко, что я почти различаю трещины на каменной кладке и сверкающую сталь катапульт, расставленных на стенах в ряд.

— Достаточно! Спасибо, Мгла! Можешь отпускать!

Дракон издает очередной гневный рев и резко разжимает когти. Я падаю, выставляя перед собой дрожащие руки и больно цепляюсь коленом о камень.

За мной падает Дэви.

— Я хочу есть! — рычит дракон. — Пригоните мне стадо, иначе я сожру вас, человеки! Очень вы меня разозлили!

— Делайте, как он говорит, — хриплю я перепуганным гвардейцам. Приподнимаюсь на руках и тут же падаю. Мир плывет, а ноги трясутся. Совсем не держат. Оглядываюсь на Дэви. Интересно, я такой же, как и она: бледный и измученный, корчусь в судорогах?

Снова силюсь подняться. Не получается. К Дэви бежит Фаррис. Ко мне — гвардейцы.

Кажется, ни разу после пьянки мне не было так дурно.

Нас с Дэви — тошнит.

И я наконец, тону в темноте. Без видений. Просто теряю сознание.

Глава четвертая

Ривер

Пламенные всполохи. Золотая нить обвязывает горло, затягивается в тугой узел и душит, а я падаю во тьму. Падаю, и не могу понять, когда наконец рухну на землю. Сколько еще я буду видеть обрывки своей жизни? Где я кончаюсь?

Я знаю, Тень здесь. Он расщепил мои воспоминания, заполз в сокрытое, познакомился с каждым моим воплощением. Меня увидел Бог, а я увидел его. Различил шероховатости на черном, клубящимся магическим дымом плаще, заглянул в темные глаза, приблизился слишком близко. Заметил даже горбинку на остром носу.

Почти понял его. Зря, конечно, этого он и хотел. Жаждал, чтобы я его разгадал и сошелся с ним.

Не выйдет. Я не полный дурак. Второй раз меня не обманешь. Теперь-то я знаю, что никогда не смогу понять Божество.

— Ривер. Ривер, где ты? — рычит существо, скребется в запертые двери, зовет чрез замочную скважину. Подманивает пальцем.

Здесь. Везде. Ты разве не видишь? Это же все — я.

Падаю.

Он был прав, когда сказал, что может вытряхнуть из меня позвоночник. Он уже это сделал, я ничего не чувствую, словно тело мое исчезло, бросило сознание на растерзание проклятому Богу, мол, на, питайся. Сожри его. Каждую мысль тщательно прожуй. Аккуратнее, не подавись.

Только закрой глаза на секунду — и все продолжится.

Изумрудное поле. Солнце жадно облизывает тонкие стебельки травы. Плюется бликами. Поглаживает желтые цветки зверобоя. Северный ветер путается в кудрях, забирается под полы плаща.

Я знаю, что сейчас будет. Знаю, потому что Тьма делал так раньше.

Только что я падал — теперь стою посреди бескрайнего простора. Вольный край. Последняя точка моего маршрута. Белые пушистые шапочки одуванчиков щекочут пальцы. Как они мне надоели! Хочу вновь почувствовать медовый запах таволги.

— Долго прятаться не получится, — шепчет ветер голосом Нессы. Поднимаю глаза. Оглядываюсь. Она стоит в высокой траве, прячется за сиреневыми люпинами, улыбается и машет ладошкой. — Ты меня избегаешь, Ривер. Я тебе больше не нужна, да? Скажи, Северный король и девчонка-чародейка стали тебе родней сестры?

И вдруг я понимаю: теперь совсем не болит. Ни капли.

— Может, и стали. Хотя нет… Это неправильно о таком спрашивать. Они не могут стать мне родней. Мне кажется, они стали мной. Я не прячусь и никого не избегаю, — говорю и шлепаюсь в одуванчики. Срываю стебелек. Перебираю в пальцах и сдуваю шапочку. — Тебе так нравится примерять детские лица? Слушай, дружище, я от тебя уже устал. Может, просто поговорим? Ты ведь сам от меня прячешься под чужими лицами. Притворяешься, выдумываешь, фантазируешь. Не устал?

Лицо у Нессы искажается болезненной гримасой. Секунда — и лже-сестра хватается за горло. Рот ее приоткрывается в агонии, с губ хлещет кроваво-черная слизь.

Она мычит. Мычит и захлебывается. Булькающие и чавкающие звуки раздаются совсем рядом, как будто прямо над ухом.

Прищуриваюсь. Внимательно разглядываю.

Да, все выглядит реалистично. Разве ты не видишь, Тень, что я эту картинку повторял в своей башке миллион раз, и больше она не вводит меня в панику и стыд? Не трогает, честное слово.

— Дружище, тебе помощь нужна? Может, лопуха нарвать, чтобы рот тебе подтереть? — спрашиваю, опустошенный. Улыбаться не хочется, да и слишком скучно. Нашел, чем меня травить. Не болит. Не болит. Больше не болит. Слышишь?

Кожа Нессы взбухает. Покрывается бордовыми волдырями, вздувается, на пухлых детских щечках проступают кровавые полосы, выпячиваются глазные яблоки. Хлопок. Несса взрывается, подобно пороховой бочке. Внутренности разлетаются по полю, пачкают кровью зеленые побеги. Оставляют за собой алые пятна.

Это даже смешно.

— Серьезно? — выгибаю бровь и откидываюсь на спину. — Глупости какие. Еще что-нибудь, Тень? Чем еще удивлять собрался?

Рычание дикого зверя раскатывается по бескрайнему полю эхом.

Давай, ножкой еще топни, сердитый мой.

— Ривер! — голос, напоминающий звон золотых монет. Такой знакомый, старинный голос, спрятанный в глубине сознания. Голос, навещающий во снах. Приподнимаюсь на локтях. Выглядываю из-за травы. Теперь-то интересно.

— Надо же, кого ты откопал, дружище, — хвалю Божество. — Ты чего хочешь? Убить во мне все живое? Перевоспитать, может? Почему таким образом? Не удается вести диалог в реальности? Тебе навыков не хватает, теперь-то я понимаю, почему тебя братики-боги изгнали. Поверь, дело не в ошибках… Я бы тоже тебя вынести не смог. Тут попахивает неуверенностью в себе.

— Ривер! — зовет голос. Шелест травы. Прикосновение к коже. Холод обжигает запястье. Оглядываюсь и сталкиваюсь взглядом с прозрачными красными глазами под ворохом белых ресниц.

— Привет, Люци, — усмехаюсь и отдергиваю руку. Если ты, Бог-дурак, посчитал, что такая древность меня заденет, то ты, оказывается, полный кретин. Оказывается, задеть меня невозможно. Видишь, какой я юродивый? Усаживаюсь в траве. Пристально вглядываюсь в алые глаза. Спрашиваю, сдерживая смех: — Что рассказывать будешь? Тоже надуешься и лопнешь?

Бледное лицо старого друга. Ежик неестественно белых волос. Привычная улыбка на губах.

— Дружище, — обращаюсь к невидимому божеству и подмечаю, — ты бы хоть постарался, сделал бы его чуть постарше, а то он совсем не изменился с нашей последней встречи. Каким был, таким и остался. Только без расхераченной морды. Выздоровел, я так понимаю.

— Ривер, — настойчиво повторяет бард-альбинос. Хмурится и тянет белоснежную ладонь. — Ты с кем разговариваешь?

Закатываю глаза.

— Ох, ну вот настолько-то дебила делать из меня не надо. Это нереалистично, я в эту чушь никогда не поверю.

Люциан отстраняется.

— Ладно, — пожимает плечами и криво улыбается. Меняется в голосе. Холодеет. — Раз так, я расскажу тебе вот что, упертый пень. Я проанализировал твои воспоминания. Я многое перековырял в твоей глупой кудрявой башке. Хочешь знать, почему единственный человек, которому ты доверял, тебя предал? Я есть везде, в каждой тени. Знаешь, я могу заглянуть и в его пороки. Хочешь?

Болезненный укол в груди. Если честно…

— Ну. Введи меня в курс дела, раз уж удосужился со мной побеседовать. Ради интереса. Не то что бы меня это все еще волновало. Давнее ведь событие.

— Прошло около года. Не сказал бы, что очень уж давнее, — виляет Тень в обличии Люциана. Поймал-таки. Ну-ну, зараза. Гордись, падла. Это ненадолго. Просто любопытство, клянусь. Не больше!

— Говори, раз начал.

Он усмехается бледными губами. Цокает языком. Потирает острый подбородок.

— Все просто, мальчик. Страх. Губительный ужас. Может, ты помнишь тот день, когда ты нажрался, как последняя скотина и поклялся убить Люциана? Вы тогда подрались. Все из-за того, что Люци вел с тобой дискуссию о политике и Совете. Все из-за того, что Люциан обвинил тебя в дезертирстве и не желании защищать свою Родину. Ты ведь сбежал от войны, верно? Не хотел убивать невиновных. Боялся смерти. Отец обещал выдать тебя властям. Отец хотел, чтобы его сын заработал на новую бутылку и доказал, что он настоящий мужик, либо вообще перестал нахлебничать. Война с Фелабеллем только начиналась. Помнишь тот вечер в таверне? Когда ты разбил Люциану нос и оставил фингал?

Киваю. Слишком просто. И Богом быть не надо, чтобы понять такие мотивы.

— Ага. Он тогда признался, что пойдет добровольцем. Я поржал и сказал, мол, пусть ему там пальцы тогда переломают, раз жизнь не ценна, поглядим, как он будет дальше на кифаре струны дергать. Признаюсь, был груб. Не оценил его желание.

— Все верно. Он на тебя разозлился. Сказал, что тебе тоже стоило бы пойти на службу и искупить вину перед Советом. А ты и накинулся с кулаками, — вдумчиво размышляет Божество. — Нож к горлу прижал, на ухо зашипел, что если он еще раз заикнется про какую-то вину, то ты его прирежешь. Испугал мальчишку. В кошмарах ему снился твой дикий взгляд. Анализировал долго твою наемническую работу. Решил, что ты убийца, а значит… Значит, что твое обещание вполне может исполниться. И побежал от страха к властям. Вот и все, Ривер. Все действительно очень просто.

— Этим ты хотел сказать, что я мудак? Или что? Зачем ты мне все это разъясняешь? — спрашиваю, складывая руки на груди.

— Этим я хотел дать ответ на твой вопрос: за что? За то, что ты пугаешь людей, Ривер. За то, что многим ты не понятен.

Усмехаюсь. Сейчас будет та часть, где божок начнет утверждать, что раз люди меня не могут понять, то он сможет. «Примкни к Тьме, у нас вкусно кормят» и прочее дерьмо. Вот я его и раскусил.

— У тебя была сложная жизнь, — продолжает Бог, подметив мое молчание. Словно я уже на его удочку клюнул, ну-ну. — В тебе тьмы гораздо больше, чем ты можешь предположить. И в ней нет ничего плохого. Ты был прав — не бывает белого без черного, а добра без зла. Только Чужеродные этого понять не могут, потому и придерживаются моего изгнания. Потому и не обращают на меня внимания. Ты ведь тоже одинок. Вся эта связь… — Тень отмахивается и указывает пальцем на горизонт. Там я замечаю, как высятся в траве силуэты Дэви и Элибера. На секунду пугаюсь, потому что выглядят они очень реалистично. Пугаюсь, потому что переживаю, что они снова проникли в мою голову, а оттого судорожно ищу пальцами золотые нити. И выдыхаю от облегчения, ибо те, что стоят в высокой траве, лишь образы, созданные моим подсознанием и проклятым Богом. Мои Элибер и Дэви слишком далеко. Спрятались в густом тумане. А Тень продолжает свой вдумчивый монолог: — Связь… Она ведь вынужденная. Сам по себе ты бы никогда их не заинтересовал. Мальчишка из семьи пьяниц, из далекой деревни в Либертасе, необразованный, скверного характера. Деревенщина. О чем вообще можно поговорить с тобой, Ривер? То, что ты стал правой рукой Короля Севера, не твоя заслуга. Это все воля случая и древнее чужеродное колдовство. Деамор. Болезнь, что плодят Бальд, Деа и Кали.

— А поподробнее? — спрашиваю со скучающим видом. Начинается. Давай, давай, пудри мне мозги, я же такой тупой, что у меня слюна сейчас потечет.

— Может, тебе и кажется, что я тебя искушаю. Признаюсь, я буду с тобой честен. Да, искушаю. Так и есть. Представь витражный потолок в зале Черного Замка. Там изображен лишь Фелабелль. Но целостная картина тебе не доступна. Ты и представить не можешь, как выглядит Фаирус или те же Кронэды. Эти крупицы информации от тебя утаил Кали. Так вот, послушай, мальчик. Я не согласен с укладом Чужеродных, поэтому и ушел от них. Когда эти твари создавали людей, они желали одного — развлечения. Когда Бальд увидел, что люди получились не идеальными, то воспротивился и обвинил меня во всех неудачах и бедах, считая, что раз я передал человечеству темную сторону Воли, то человечество это переубивает друг друга и смотреть будет не на что. Бродячие артисты передохнут как мухи, а значит, и развлечение закончится. Нечего будет обсуждать. Так вот, когда я ушел от них, они осознали ценность темноты, что кроется в человеческой душе, и воспользовались случаем. Решили, что так даже интереснее. Кали, хоть и не участвовал в создании, решил, что время людей должно быть ограниченным. Сделал так, чтобы люди стали смертными. Когда случились первые войны между народами, чужеродные от восторга хлопали в ладоши, словно дети, веселились и плясали на костях. Ко мне никто не пришел извиниться. Никто не возжелал похвалить меня. Я среди них такой же изгой, как и ты среди своих. Ты такая же непринятая часть Воли, как и я. Если бы не ваша связь, они бы тебя изгнали. Ривер, в конечном итоге все от тебя отвернутся, потому что ты прав: ты жуткий и нездоровый. Ты свихнувшийся. Это отпугивает. Я тебя не боюсь, потому что признаю, тьма в людях — это достоинство и сила. Но они… Они этого не поймут.

— Дружище, — говорю, — ты пудришь мне мозги. Объясни, разве не можешь ты просто помириться со своими бесполыми братьями?

— Не могу. Потому что им такой исход неинтересен. Они и из меня, как видишь, решили сделать очередную историю, — Тень хмыкает. — Я просто желаю, чтобы их бесконечные игры закончились. Мне претит, что они решили, будто я буду марионеткой в их руках. Источником вечного зла. Злодеем. Катастрофой. Или злым драконом, с которым смогут справиться лишь избранные отважные герои. Заметь, мальчик, я сильно отличаюсь. Я умею спускаться с небес на землю. Я общаюсь со своими людьми. Я хочу лишь разрушить оковы, навешанные на вас. Вы, люди, стали мне гораздо ближе, чем я рассчитывал. Много сотен лет я блуждал среди вас и общался с человечеством. Видел ваши пороки и темные стороны. Оборвать все это можно лишь одним способом.

— Смертью всему сущему, — фыркаю с раздражением. — Нет, дружище, так не пойдет. Мне плевать, какой ты там Бог, да и на дружков твоих тоже плевать. Меня волнует моя жизнь. Меня волнует жизнь таких, как я. Цена окончания вашей ссоры — стереть мироздание с лица земли. Мне такой исход не подходит. Я хочу жить. Может, когда-то я и хотел смерти, но не сейчас. Я хочу улыбаться. Есть. Ржать. Касаться чужой кожи. Обниматься. Танцевать. Человечество давно уже вышло из-под вашего контроля. Мне плевать, кто прав, а кто виноват — вы все поехавшие. Играйте в свои игры, но за спиной людей. Чтобы мы в них не участвовали. Ты утверждаешь, что Кали вынес срок человеческой жизни. Так вот, этот срок я хочу прожить. Проплясать, мать твою. И я не хочу, чтобы мне кто-то мешал.

— Это не твои желания, — важным тоном поясняет Тьма. — Это желания, навязанные тебе Чужеродными. И мной. Это я хотел, чтобы вы танцевали. Это я хотел, чтобы музыка выворачивала человеческое существо наизнанку, это я жаждал, чтобы люди выпускали гнев и страсть в танце.

— Насрать мне. Сечешь? Хочешь, чтобы тебя похвалили? — щурюсь. Морщусь и гневно сплевываю. — Ага. Ты хотел, чтобы люди плясали. А еще ты хотел, чтобы люди были зависимы. Чтобы люди утопали в своем гневе и вымещали злость на тех, кто слабее. Это из-за тебя, ублюдок черный, мои родители меня не любили. Тоже мне, доблестный герой сновидений, изгнанный спаситель человечества. Радуйся, что я танцевать хочу, а не плащ твой чудесный в клочья порвать. Раз ты такой хорошенький и непорочный, объясни, нахрен над Аэроном измываешься? Зачем человека превращаешь в собаку? Срывающий, мать его, оковы. Все или ничего, верно? Какой ценой ты стремишься свергнуть божественный устой? Ценой всего? Ценой тех, кто тебе верен? Наплел бедному Жрецу про Башню, изорвал нежную душонку, перекроил и пересобрал по кирпичикам. Видно же, что ты над ним измывался. Видно, что измывался над всеми ими. Аэрон не первый и не последний, я уверен. С ним не получится, ты другую шавку себе соорудишь.

— Аэрону я дал обещание, которое обязан выполнить.

— Чушь. Ты не держишь никаких обещаний. Они для тебя — пустой звук. Ты слишком высокое существо, чтобы данные людям обещания сдерживать. Мы для тебя — лишь средство в великой войне с такими же, как ты. И хорошо, что нас делали все вы, а не только ты. Ибо, если бы Бальд, Деа или кто там у вас еще есть, не привнесли в нас рациональность, я бы не понял, как глупы твои желания. Я бы не осознал, что ты обижен, как четырехлетний карапуз. И вот она — фатальная глупость.

Бог глухо смеется. Тень Люциана вытягивается, растет и клубится. Старый друг растворяется в темноте. Вместо него рядом со мной появляется Божество. Вглядывается в лицо пристальными черными глазами.

— Посмотри, ты даже говоришь, как больной деамором.

— Все, — обрываю. Чувствую, как холодеют ладони. — Хватит пороть чушь. Заканчивай гнуть свою линию, сил моих нет слушать этот бред.

— Хорошо, — Тень прячет руки за спиной и усмехается. Надменно вскидывает подбородок. — Ты увидишь другую сторону, хочешь ты этого или нет. Я тебе ее покажу.

О, беда бедою! За что мне это надменное существо в голове? За что меня так наказывать? Покажет он…

— Не хочу я ничего смотреть. Не надо мне ничего показывать. Я хочу отказаться от этой услуги, можно?

— Нельзя, — усмехается Тень. — То, что ты выпил, часть меня. Собой я делюсь со всеми своими слугами. Это считается огромной честью у кронэдцев. Таким образом люди приобретают знания и разделяют божественную волю. Смотри, Ривер. К сожалению или к счастью, прежним ты стать уже не сможешь. Это мои знания. Это я. И я пришел к тебе разделить себя, потому что я не из тех Богов, кто даже имя твое не запомнит. Первый раз самый тяжелый, но после него ты захочешь повторить этот опыт.

— Пока мне не нравится. Тебе не кажется, что это блудовство какое-то? Ты, часом, не из публичного дома сбежал?

— Тебе кажется это смешным? — он склоняет голову на бок и усмехается, — Ривер, насколько я знаю, тебе отец чем-то подобным угрожал. Болит в этом месте, да? Потому претит мысль делиться своим телом?

— Так, тормози-ка. Ты начинаешь временами говорить, прямо как я. Не боишься слишком многое перенять? Я, знаешь ли, от такого рода магии чуть не свихнулся. Живешь себе, никого не трогаешь. Сначала выражаешься, как другие, а потом приседаешь, когда понимаешь, что думаешь уже как другой человек. А начинается все с выражений и фразочек. Не надо так делать, того и гляди, дурости от меня всякой подцепишь, начнешь слюни пускать и просить язык отрезать… — искренне советую. Совсем такие повороты мне не нравятся.

— Уходишь от вопроса, — глухо смеется Бог. — За меня не переживай, я уже не одно столетие перенимаю людские истории. Переживай за себя, ибо я как раз ими и наполнен. Смотри, Ривер. Замолчи и смотри.

Вспышка. Стрелой с безоблачного неба на землю падает молния. Земля раскалывается. Цветы и травы вянут, почва превращается в песочную крошку. Я закрываю глаза и растворяюсь во тьме.

— Увидь же, — шепчет голос. — Почувствуй. Вкуси истинность. Постигни время и пространство.

«Ну и хрень», — думаю, пока меня затягивает в бесконечную пучину тьмы. Оно мне надо?

Черное пространство искрит золотом.

— Смотри, — грохочет Божество. — Смотри внимательно.

Ослепительный белый свет. Журчание лесного ручья. Кажется, это уже не мое сознание.

— Ты должен был понимать все риски. Твоя ошибка катастрофична. Разве наш труд того стоил? — эхом разносится меж деревьев медовый голос. Я снова разделяюсь. Там я падаю. Здесь скрываюсь в кустах. Прищуриваюсь. Различаю высокого светловолосого мужчину с темной оливкой кожей. Он сидит под деревом, перебирает в пальцах плетеную веревку, завязывает узлы и почти не обращает внимания на своего мрачного собеседника, что сидит неподалеку. Узнаю в нем Тень. Да, это мой мерзкий дружище, только какой-то… удрученный? Расстроенный? И взгляд у него… юный?

— Извини. Сколько мне еще прощения просить? Я не хотел испортить все, я лишь стремился обрести значимость в ваших глазах. Я старался. Бальд, ты же меня понимаешь. Ты же видишь, как я расстроен. Неужели тебе не знакомы мои чувства? Я действительно сожалею. Всем своим существом. — Он закрывает бледное лицо ладонями. Шумно всхлипывает.

Думаешь, развести меня на жалость к себе? Тень, ты издеваешься?

«Нет. Смотри, Ривер. Смотри и чувствуй. Я хочу показать тебе другое», — шепчет в голове Божество. Усмехается.

— Это ты не знаком нам. Ты. Целиком и полностью. Ты инаковый. Мы не в силах тебя понять. А потому, Тень, мы с Деа приняли решение. Мы отказываемся от тебя.

Оглушительный гром. Тень падает на колени, а меня вновь разрывает на куски. Кто-то хватает мою душу ледяными, цепкими пальцами, вытряхивает воздух из легких, вырывает кости.

— Нет! — кричит Бог Тьмы. Кричит и бьется в конвульсиях, а я вижу, как рвется из его тела золотая пыль. Вздымается в воздух дымкой, сплетается в нить и несется к Бальду. Обвивает его запястье. — Больно! Больно, Бальд, это невыносимо! Бальд, прошу тебя, не отрекайтесь от меня!

Тень скрипит зубами, в его глазах плещутся страх и отчаяние. Я чувствую, как его эмоции перекатываются внутри меня, страх перерастает в парализующий ужас. Тошно.

Меня, как и Тень, выворачивает. Так, словно что-то прожигает изнутри. Насквозь.

— Мы так решили. Все. Тобой движут другие желания. Ты слишком… — Бальд хмурится, силясь подобрать нужные слова. — Своенравен. Нам это не свойственно. Порой мне кажется, что твое существование — ошибка.

Прикусываю ладонь. Я падаю. Пробиваю спиной почву, и мир вокруг взрывается цветами и звуками, меняя форму под давлением боли. Времени нет. Все происходит одновременно. Живые образы мелькают, как в кошмарном сне: свет и тень, радость и горе.

Я падаю, а золотая пыль вонзается в кожу иглами. Боль отдается в спине, во рту — привкус гари. Я падаю в пропасть и хватаюсь за шею. Горло обжигает, жар заполняет легкие, следом живот, меня вот-вот вывернет наизнанку. Под кожей что-то рвется наружу, пронзает внутренности и мышцы. Тьма вырывается из тела, подобно подснежникам, что прорастают из замерзшей почвы в последние дни зимы. Сердце вот-вот пробьет ребра и выпрыгнет из груди. А тьма растет, змеями струится, выходит из пор и обвивается вокруг шеи, душит. Дымом закупоривает веки.

«Чувствуй. Я делюсь с тобой этим. Запомни, на что они способны. Вот, что они со мной сделали. Так будет и с тобой. С вами тремя. Когда Чужеродные исполнят свой замысел, они сделают это с вами. Ты ведь не думаешь, что они оставят вас с божественной связью? — Тень смеется. — Они вырвут ее из вас, как вырвали из меня. И все, к чему вы пришли, превратится в пепел. Каждое ваше чувство сравняется с землей».

— Прекрати, мать твою! Это невыносимо! — кричу, срывая голос. Я все падаю, падаю в темноту. Обрывки воспоминаний вспыхивают искрами, отдаляются от меня, уносят с собой каждый вздох, каждую мечту, каждый момент, когда я чувствовал себя живым.

— Я видел, что чувствуешь ты. Теперь ты видишь то, что чувствую я, — холодно отвечает Тень. — По-твоему, Ривер, я действительно веду себя, как четырехлетний карапуз?

— Хватит!

— Куда ты спрятал знание о Срывающем оковы? — спрашивает Бог, голос его разносится в темноте, а мне бы почувствовать под ногами землю, мне бы перестать лететь в пропасть, встать и ощутить, как бьется под подошвами ботинок спрятанное в почве драконье сердце.

— Дружище, ты реально свихнувшийся! — ору, царапая кожу. — Ничего я не прятал! Поиски твои тщетны, я все забыл, если ты еще не понял, подонок! Ублюдок конченный! Бальд с Деа постарались, дали мне возможность все растерять! А я ей воспользовался! Видишь, какой молодец?

— Врешь, — неуверенно бормочет Тень. — Ты мне врешь.

Настала моя очередь ржать, как ненормальному.

— Пошел ты! Пошел куда подальше! Я тебя ненавижу, упырь! Смерти тебе желаю, понятно? Обделайся! Мог своим сокровенным не делиться! Все, проиграл в войнушку! Сам ищи, самостоятельно! Взрослый мальчик, сколько там тебе лет? Сколько уже люди по земле твоей ненаглядной бегают? Делится он, падла, своей болью с подданными. И как тебе, такому, служат после этих обрядов?!

— Как ты смеешь? — раздается зловещий шепот. Раскатывается, клубится в черном пространстве и срывается в разгневанный рев: — Как ты смеешь?! Я уничтожу вас троих, если не смогу добраться до того, кому передана моя душа!

— Да подавись ты, падла ненавистная, подавись ты уже.

Удар. Кто-то с силой толкает меня в спину, и я падаю грудью во что-то вязкое и мягкое.

Болото.

Оглушительная тишина. Приподнимаюсь на ладонях. Руки почти не держат — трясутся. Пальцы обволакивает вязкий зеленоватый ил.

И тут, в мутных болотных водах появляется образ, который я никогда не хотел бы видеть. Это я сам. Кудрявый, чумазый и глупый. Смотрю на себя из воды, в отражение. Вот только рожа моя противная светится, как будто этот «другой я» обрел какую-то ясность. Как будто смог справиться с переламывающей тело агонией.

— Ривер, — говорит он с легкостью. — Это пройдет. Дыши глубже и отпусти. Позволь этим ощущениям пройти сквозь, а не вдоль.

— Пошел и ты! Ублюдок! — ору в отражение и бью ладонью по воде. –Тебя-то я больше всех ненавижу! Гори ты черным пламенем!

Отражение смеется. И вдруг из болота вырывается смуглая рука. Хватает меня за ворот и тянет к воде. Заставляет смотреть в свои же голубые глаза.

Отражение усмехается.

— Ты идиот, — говорит моим голосом, — дыши. Только тогда это закончится. Дыши, приказываю тебе.

— Ты припух, что ли? Приказывать мне?! — дергаюсь в попытках вырываться из своей же хватки. Другой «я» хмыкает и всматривается в меня пустым холодным взглядом.

— Дыши. Дай ей тебя поглотить, — советует с важностью ученого. — Прекрати сопротивляться. Тень уже выходит, но башку твою глупую еще долго не покинет. Вдохни поглубже. Только так справишься.

— Я тебе не верю, — цежу сквозь зубы.

— Знаю, — он улыбается нежной несвойственной мне улыбкой. Улыбается, подмигивает и дергает меня в мерзкую зеленую воду.

И я вдыхаю. Легкие заполняются илом.

В этот миг рождается новая ясность. Я свободен. Свободен от любой боли. Даже от боли самого Бога Тьмы. С ней можно совладать. Ее можно перетерпеть, и я на это способен.

В бесконечной агонии и долгом падении определенно есть двойственность. Смысл, спрятанный, как знание, что таится в горящем сундучке.

Я тут тоже горю. Горю, и внутри меня пусто.

«Перерождайся, — говорю сам себе, — найди выгодное, удобное положение. Вертись и танцуй. Раз-два-три».

Раз.

Вдох.

Два.

Выдох.

Три.

Пощечина.

Распахиваю глаза. Чувствую боль в запястьях. Мир наконец-то возвращается на свое место. Я сижу на корабле в каюте Аэрона. Море раскачивает на волнах, напевает свою песню чайкам. Напротив сидит на корточках Аша и пристально разглядывает мою рожу. От удивления аж закашливаюсь и тут же ругаю себя за это, ибо сухость и жажда вернулись в тело.

«Вот мои пальцы! Вот мои руки! Вот моя физическая боль!» — с радостью и восторгом понимаю я. Наконец-то я снова в мире живых, а не в мире иллюзий!

— Здравствуй. Я принесла пить. И есть. У тебя был первый опыт, — она склоняет голову набок и с интересом убирает прилипшие волосы с моего лба. — Понравилось?

Давлюсь булькающим смехом.

— Ты как будто про первый секс спрашиваешь, честное слово, — отвечаю. Вот это забота!

Аша непонимающе склоняет голову набок и хмурится. Что-то бормочет на кронэдском и поднимается на ноги. Направляется к столу, где Аэронушка варил зельице ужаса. Сейчас на нем стоит деревянный поднос с графином и ломтем хлеба. Ладно, хоть хлеб мне приготовили, а не очередное снадобье с опилками Тени. Аша подхватывает поднос и возвращается ко мне.

— Рот открой, — приказывает. — Кормить буду.

— Я не немощный. Могу и сам поесть. Только бы ручки развязали…

— Нет. Аэрон приказал тебя кормить. Я пришла кормить, чтоб не сдох. Сдохнешь — проблемы будут. У всех. Открывай.

Ладно уж, послушно открываю. Так и быть.

Она подносит графин к моим губам. Вливает воду, и я с жадностью глотаю. Неужели мне сегодня дадут напиться?

Живот противно урчит. Напоминает, что давно не ел, а значит… Значит, вот тебе предупреждение, Ривер. Все может выйти обратно!

«Рив, радость моя, ты снова с нами?» — раздается тихий измученный голос Элибера. Кажется, он лежит в кровати. Кажется, ему совсем дурно. Но, честное слово, как же я рад снова его слышать и ощущать золотые нити, стянутые на запястьях.

«Да! Да, золотой мой! Я так рад тебя слышать! Тебе чего так плохенько?»

«Это не мне. Это тебе. С тебя эта дрянь исходит. Чувствую себя, как будто вчера всю ночь пил чистый спирт. Не знаю, как на ноги подняться. Блюю в таз», — заявляет уставший король, но улыбается. Тоже скучал по мне. Тоже рад меня чувствовать.

— Открой, — фыркает Аша и подносит к моим губам ломоть. Запах хлеба ударяет в нос, рот тут же наполняется слюной.

— Конечно, как же я могу отказать?

Разжимаю губы. Она дает откусить ломоть. Тщательно жую, контролируя животное желание проглотить все разом.

«Как же… Хорошо…» — мычит Элибер, разделяя со мной этот момент.

Я такого же мнения. Ничего вкуснее в жизни не ел.

— Мы скоро приплыть, — произносит Аша с акцентом, наблюдая, как я жую. — Домой. В Кронэды. Ты будешь там в плену.

— Да я и здесь не на свободе, — бурчу с набитым ртом. — Так что какое мне дело, где заключение свое проводить?