Бесплатный фрагмент - Детективы

Идеальное алиби

Пролог

Часы на старой пожарной каланче пробили полночь, когда в антикварную лавку «Курьёз» на тихой улице Петербурга вошла смерть. Утром тело хозяина, Арсения Владимировича Беликова, нашел рассыльный. Старик лежал лицом вниз среди осколков разбитого фарфора, а в спине у него торчала рукоятка старинного стилета, которая была тоже из его коллекции.

Убийство в тихом центре города всегда событие. Но для инспектора Льва Громова, ветерана угрозыска с сорокалетним стажем, это была ещё и личная история. Он знал Беликова и иногда заходил в лавку поглазеть на старинные часы, единственная страсть инспектора в этом стремительном, бесчувственном мире. Громов не доверял технологиям, предпочитая им шелест бумажного дела, скрип паркета под ногами и безошибочную человеческую интуицию.

Часть первая: Подозреваемый и его алиби

Главный подозреваемый был очевиден, это был партнер и племянник покойного, Виктор Ларин. Молодой, амбициозный, с дорогими часами на запястье и холодным взглядом. Беликов и Ларин постоянно ссорились из-за бизнеса: дядя цеплялся за каждый предмет, а племянник хотел продать лавку под модное кафе. Накануне их слышали в громкой перепатке. Мотив был.

Но было и алиби. В ночь убийства, с 23:00 до полуночи, Виктор Ларин был гостем на прямом эфире популярного кулинарного шоу «Ужин с Пал Палычем». Шеф-повар Павел (Пал Палыч) Коршунов каждую среду готовил что-то изысканное в компании гостя. Ларин сидел за барной стойкой на кухне, его лицо десятки тысяч зрителей видели в прямом эфире. Запись трансляции подтверждала: Ларин появлялся в кадре постоянно, шутил, пробовал блюда. Время убийства, установленное судмедэкспертом (23:20—23:50), полностью покрывалось трансляцией.

— Железно — сказал молодой следователь Сидоров, включив Громову запись на планшете.

— Железо ржавеет — буркнул Громов, отодвигая гаджет.

Он пристально смотрел на экран, но не на улыбающегося Ларина, а на фон, на движения повара, на мелькавшие на заднем плане детали.

Часть вторая: Часы и жест

Лавка «Курьёз» была замершим миром. Пахло воском, старым деревом и пылью. В центре главного зала, напротив места, где нашли тело, висели огромные настенные часы с маятником — швейцарский механизм XIX века, гордость Беликова. Громов подошёл к ним. Циферблат был украшен сложной астрономической разметкой, стрелки тончайшей работы. Маятник мерно качался, отсчитывая секунды с гипнотической точностью.

Инспектор обвел взглядом комнату. Полки, витрины, груды книг. И тут его взгляд упал на осколки. Разбитая фарфоровая статуэтка пастушки лежала в трёх метрах от тела. Следствию она показалась случайной деталью возможно, задели в борьбе. Но Громов заметил нечто: осколки лежали слишком компактно, будто статуэтка упала с этой конкретной полки, а не была сброшена в драке. Он поднял голову. На полке, прямо над часами, был пустой круглый след от подставки. Ровный слой пыли вокруг, только в центре чистое место.

Вечером Громов снова смотрел запись стрима. Он уже в пятый раз перематывал момент, когда Пал Палыч, объясняя процесс приготовления соуса, делал характерный жест: брал в руки перечницу, стучал ею по ладони и говорил: «И точно в 23:25, как по часам, добавляем пикантность!» Жест повторялся несколько раз за вечер, всегда с упоминанием точного времени. Зрители считали это фишкой шефа. Громов же видел другое: каждый раз, произнося время, повар почти машинально бросал взгляд на большие кухонные часы, висевшие у него за спиной.

Но эти часы… Громов прищурился. Они показывали 21:15, когда по ходу трансляции должно было быть уже за 23:00. Несоответствие! Он отдал запись техникам. Ответ пришел быстро: часы на кухне были бутафорские, их стрелки не двигались. «Значит, он смотрел не на них» — подумал Громов. Он замедлил запись. Взгляд повара был направлен чуть ниже и левее. Туда, где вне кадра мог находиться монитор с трансляцией, показывающий реальное время.

А что, если… Громов вдруг вспомнил маятник в лавке.

Часть третья: Механика обмана

На следующий день Громов пришел в лавку с часовых дел мастером, стариком Яковом, которого знал много лет.

— Лев Игнатьевич, посмотрите — прошептал Яков, открыв заднюю крышку часов. — Механизм безупречен. Но есть… добавление.

Среди сложных шестерёнок был прикреплен миниатюрный электромагнит и крошечный блок управления с таймером.

— Это может на несколько минут останавливать маятник, а потом снова его запускать, без вреда для хода стрелок — пояснил мастер.

Картина сложилась. Громов вызвал Ларина на повторный допрос.

— Ваше алиби — монтаж — без предисловий сказал инспектор, глядя в холодные глаза подозреваемого.

— Вы спятили, это был прямой эфир!

— Прямой, но не непрерывный. Вы были на кухне. Но повар Коршунов ваш старый друг, как выяснилось. И у него есть привычка смотреть на время и озвучивать его. Вы договорились. Во время эфира, примерно в 23:15, был запланирован «технический перерыв» на несколько минут. Об этом зрителям не сообщили просто камера на несколько минут переключилась на красивый план готовящегося блюда или на лицо повара, а вас в кадре не было. В это время вы вышли через чёрный ход. Вас ждала машина. До лавки пять минут езды».

Ларин побледнел, но молчал.

— Вы знали, что ваш дядя каждую ночь в 23:30 лично заводил те самые часы. Это был его ритуал. Вы вошли, поссорились, ударили его. Но у вас было окно всего в 15—20 минут. Убив его, вы активировали устройство на маятнике, которое остановило его. Разбили статуэтку для отвлекающего манёвра. А сами умчались обратно на стрим, вернувшись как раз к концу «перерыва». Алиби восстановлено. Но вы забыли про одну деталь».

— Какую? — сорвалось у Ларина.

— Про привычку вашего друга-повара. Он, объявляя время, смотрел не на бутафорские часы, а на реальные. И в эфире, после вашего возвращения, его жесты и взгляды выдали небольшой, но критичный сдвиг во времени. Он дважды назвал одно и то же время с разницей в те самые пропущенные минуты. Для зрителя — шутка. Для меня — доказательство разрыва в прямом эфире.

Часть четвертая: Маятник качнулся

Громов достал из папки распечатку — увеличенный кадр из стрима. На нём был запечатлен момент в 23:42 по ходу трансляции. На заднем плане, в зеркальном отражении на медном тазу, видно было окно кухни. И в нём — тень человека, стремительно проходящего по двору к чёрному ходу. Служба анализа смогла улучшить изображение. На тени был узнаваемый силуэт дорогой куртки, которую Ларин носил в тот вечер.

— Маятник остановить можно — сказал Громов, глядя на дрожащего Ларина. — Но время не обманешь. Оно всё равно нагонит.

Железное алиби рассыпалось как труха. Показания повара Коршунова, данные под давлением улик, техническая экспертиза часов и таймера, данные с камер на пути к лавке — всё сложилось в единую цепь.

Эпилог

Дело было закрыто. Громов стоял у окна своего кабинета, глядя на дождливый Петербург. На столе лежал его старый блокнот, испещренный пометками, и ни одного гаджета. Молодой Сидоров зашел с докладом.

— Инспектор, как вы всё это вычислили? Мы бы годами сидели над этой записью!

Громов повернулся, в его руках тикали карманные часы — недавно купленные на аукционе из распродажи имущества «Курьёза».

— Технологии — это инструмент, Сидоров. Но инструмент слепой. Он показывает, что ты ищешь. А я искал не нестыковку в видео. Я искал ритм. Преступление, как и часы — это механика. Сбой в ритме всегда слышен. Нужно только уметь слушать.

Он щёлкнул крышкой часов.

За окном маятник города качался, отсчитывая невозмутимые секунды, каждая из которых была на своём месте.

Смерть в закрытой комнате

Пролог: Приглашение

Конверт был тяжёлым, из плотной, желтоватой от времени бумаги, с адресом, выведенным чёрными чёрнилами. Элис Верн, чьи детективные романы о незадачливом библиотекаре-сыщике последний год пылились в списках бестселлеров где-то после сотой строчки, получила его в пятницу. Внутри лежала не просто открытка, а целое послание.

«Дорогая Элис (или можно — мисс Верн? Ваши книги заставляют мой старый мозг скрипеть, и я этому рад). Вы, создательница невозможных преступлений, наверняка оцените наш маленький эксперимент. В субботу, в доме на Утёсе, мы играем в старую игру с новыми правилами. Не в виртуальной комнате, а в комнате самой что ни на есть реальной, со стенами, которые помнят шепот. Приезжайте. Посмотрите на игру со стороны. А вдруг найдёте сюжет для новой книги? Ваш поклонник (и, надеюсь, будущий персонаж), Леонард Грейвс».

Леонард Грейвс. Легенда, затворник, коллекционер диковин и владелец того самого «Дома на Утёсе» викторианского особняка, вбитого в скалистый берег, как костяшка в мозаику. Отказаться Элис не могла. Не только из-за лести, а из-за зуда любопытства, того самого, что заставлял её в детстве разбирать будильники, чтобы понять, как тикает время. И теперь она ехала по узкой дороге, петлявшей над тёмными водами залива, к месту, где её ждала не игра, а самый настоящий детектив с трупом в главной роли.

Часть первая: Игра начинается

Особняк был таким, каким и должен быть дом коллекционера мрачных редкостей: высокие потолки, пахнущие воском и забвением, тяжёлые портьеры, поглощающие свет, и взгляд чучела белого медведя в холле, полный немого укора. Грейвса она узнала сразу — высокий, сухой, с острым, как лезвие бритвы, профилем и глазами, которые видели слишком много. Ему было под семьдесят, но в нём чувствовалась пружинистая, почти опасная энергия.

— Мисс Верн! Вы почти опоздали. Компания уже в сборе — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой.

Он представил «старых друзей»:

· Оливия, его жена, лет на тридцать моложе, с лицом прерафаэлитки и холодными, оценивающими глазами.

· Маркус, его племянник и, по общему мнению, наследник, нервный молодой человек с влажными ладонями и слишком громким смехом.

· Виктор, бывший партнёр по бизнесу, грузный, с лицом уставшего бульдога, не скрывавший, что приехал только из-за редкого коньяка.

· Изабель, подруга юности Грейвса, элегантная седая дама с неизменной вязальной спицей, торчавшей из её сумки, как стилет.

· Доктор Эванс, личный врач Леонарда, тихий, внимательный человек, который больше наблюдал, чем говорил.

Ужин прошёл в странной атмосфере — под колкости, приправленные дорогим вином, под долгие взгляды, украдкой брошенные на массивный сейф в углу кабинета. Грейвс наслаждался ролью режиссёра.

— А теперь, друзья мои, кульминация вечера, — объявил он, когда подали кофе. — Мы сыграем в «Мафию». Но не просто так. Мы сделаем это в Красной комнате.

Красная комната была его гордостью — кабинет-библиотека, обшитая тёмным дубом и алым бархатом. Здесь он хранил самые ценные книги и устраивал приватные встречи. Комната имела только одну дверь, окна наглухо задрапированы, а в углу стоял огромный камин из чёрного мрамора.

— Правила наши просты — сказал Грейвс, запирая дверь на ключ с внутренней стороны и кладя этот массивный ключ себе в карман жилета. — Никто не выходит, пока игра не закончена. Ни телефонов, ни отвлечений. Только мы, карты и тьма за окном. Мисс Верн будет нашим беспристрастным ведущим. Согласны?

Все согласно кивнули, кроме Элис. Ей уже не нравилось. Недомогание сгущалось, как туман за окнами. Она раздала карты. Грейвс вытянул «мафию». Игра началась.

Часть вторая: Смерть в темноте

Они сидели вокруг массивного стола. Элис руководила процессом: «Город засыпает. Мафия просыпается». Гас свет, оставалась только одна свеча в центре стола, отбрасывающая пляшущие тени на стены, увешанные охотничьими трофеями. В тишине было слышно только дыхание и треск поленьев в камине. Стоп. Поленьев? Элис бросила взгляд на камин. Он был пуст и тёмен. Откуда тогда этот звук? Шорох? Скрип?

«Мафия, откройте глаза и укажите на жертву». Грейвс, сидевший во главе стола, с хищной улыбкой показал на своего племянника Маркуса.

«Мафия засыпает. Комиссар просыпается». Элис, как комиссар, должна была открыть глаза и молча указать на подозреваемого. Она открыла их и замерла. Леонард Грейвс сидел в своём кресле, откинув голову на высокую спинку. Его глаза были закрыты. Слишком закрыты. А на его белой рубашке, чуть левее центра, расплывалось тёмное, почти чёрное пятно. И ключ, тот самый ключ от двери, по-прежнему торчал у него из кармана жилета.

Крик вырвался у Оливии первой. Хаос. Все вскочили. Доктор Эванс подбежал к Грейвсу, потрогал шею, посветил в глаза карманным фонариком (правило «без телефонов» не распространялось на врача) и мрачно покачал головой.

— Умер. Колотое ранение в сердце. Почти мгновенно. Но… как? — его голос дрогнул.

Как, действительно? Дверь была заперта изнутри на ключ, который теперь при свете всех фонариков был осторожно извлечён доктором из кармана мёртвого Грейвса. Окна наглухо закрыты, решётки снаружи не тронуты. Камин? Элис подошла к нему. Огромная чёрная пасть. Объявление Грейвса за ужином всплыло в памяти: «Камин не работает с прошлого века, тяга обратная, только дым в комнату». Но решётка перед ним… она была начищена до ослепительного блеска. Нехарактерная чистота среди лёгкой, благородной пыли коллекционера. А на полу, в глубине топки, она заметила крошечные, почти невидимые осколки чего-то прозрачного, похожего на стекло, но не стекло.

Часть третья: Сыщик поневоле

Приехала полиция. Суетливые, скептичные. Их вывод был прост: самоубийство или несчастный случай. Мол, старый эксцентрик играл с каким-то острым сувениром. Но следователь, уставший мужчина по фамилии Барнс, не мог игнорировать факт запертой комнаты. И присутствие Элис Верн, автора детективов, которую все, включая её саму, теперь рассматривали как досадную помеху или… ключ.

Элис не могла остановиться. Её писательский мозг, годами строивший головоломки, теперь с жадностью поглощал детали. Все что-то скрывали:

· Оливия — страх перед бедностью. Оказалось, состояние Грейвса было призрачным, вложенным в его коллекцию, а огромные долги висели на особняке.

· Маркус — ярость. Он узнал, что дядя переписывает завещание в пользу какого-то музея, лишая его наследства.

· Виктор — месть. Грейвс когда-то разорил его в сделке, и Виктор приехал не за коньяком, а чтобы потребовать свои деньги.

· Изабель — тайную страсть и горькое разочарование. Старые письма, найденные Элис в библиотеке (не без помощи спицы для вязания), намекали на давний роман и обещание, которое Грейвс не сдержал.

· Доктор Эванс — зависимость. Грейвс покрывал его давнюю проблему с морфием, имея над ним полную власть.

У каждого был мотив. Но у всех было алиби. Они сидели в одной комнате, на виду друг у друга, в темноте, но не в тишине. И было орудие — исчезнувшее. Элис вернулась к камину. Сухой лёд. Мысль ударила, как молния. Сухой лёд (твердый диоксид углерода) sublimates — переходит из твердого состояния в газообразное, не оставляя следов. Его можно использовать как хладагент, чтобы сделать металл хрупким… или как часть устройства.

Она представила себе это: тонкая, прочная леска (возможно, та самая, что Изабель использовала для вязания). Один конец привязан к гвоздю или длинной игле, воткнутой в… в большой блок сухого льда, спрятанный в глубине камина. Другой конец протянут через комнату, возможно, над головами, прикреплён к чему-то, что можно незаметно дёрнуть в темноте. Оружие натянуто, как лук. Сухой лёд испаряется в тепле комнаты (камин-то был объявлен нерабочим, но если незаметно развести в нём хоть маленький огонь? До блеска начищенная решётка, чтобы легко открыть и закрыть бесшумно?). По мере испарения льда натяжение ослабевает, и в определённый момент… пружинящий элемент (может, согнутая металлическая пластина, тоже вставленная в лёд) высвобождается, отправляя оружие вперёд с силой. Попадание. А затем остатки льда таят, леска опадает, металлическое устройство, сделанное из чего-то простого (гвоздь, пружина), падает в уже разгоревшийся огонь и исчезает. Плавится или просто становится неузнаваемым среди углей. Идеальное, испаряющееся орудие убийства.

Но чтобы оно сработало, нужно было знать точное время испарения. Нужен был расчёт. И нужно было незаметно дёрнуть леску, чтобы запустить механизм в нужный момент в шуме и темноте игры.

Часть четвертая: Разоблачение

Элис собрала всех в той же Красной комнате. На сей раз дверь была распахнута настежь.

— Леонард Грейвс пригласил меня сюда как специалиста по невозможным преступлениям, — начала она тихо. — Он получил то, что хотел. Настоящее. Он был убит орудием, которое больше не существует. Устройством из лески, гвоздя и сухого льда, спрятанного здесь, в камине.

Она описала механизм. Видела, как бледнеют лица.

— Но этот механизм был глуп. Чтобы он попал точно в сердце, Грейвс должен был сидеть совершенно неподвижно. А он вёл игру, жестикулировал. Значит, он знал. Он был соучастником собственного убийства. Самоубийство, оформленное как убийство в закрытой комнате — последняя и самая извращённая шутка коллекционера. Чтобы опозорить кого-то из вас, кого он ненавидел? Чтобы испытать нас? Но он ошибся. Устройство сработало чуть раньше, чем он рассчитывал. Или тот, кто его сделал, поторопился.

Она обвела взглядом комнату.

— Тот, кто разбирался в свойствах материалов и мог рассчитать время сублимации. Тот, у кого был доступ к сухому льду (для медицинских образцов?). Тот, кто мог незаметно подойти к камину и запустить механизм в нужный момент под прикрытием темноты и шорохов игры. Не нужно было дёргать леску. Нужно было просто… подуть на тлеющие угли в камине, чтобы дать жару, ускорить испарение. А сделать это мог человек, сидевший ближе всех к камину. Вы, доктор Эванс.

Доктор не стал отрицать. Он опустил голову.

— Он мучил меня годами. Держал на крючке. А затем сказал, что отправит все доказательства моей… слабости в медицинский совет. И предложил выход. Его гротескный план.

— Идеальное преступление, Эванс — сказал он. — Ты освободишься от меня, а я уйду спектаклем. Я согласился. Я ненавидел его. Но я не хотел, чтобы он страдал. Механизм должен был сработать через час, когда все разойдутся, это должна была быть найденная later загадка. Но… я испугался. Испугался, что не сработает. Я подул на угли, чтобы ускорить… и он умер на ваших глазах. Простите.

Эпилог: Последняя глава

Дело было закрыто. Доктор Эванс ждал суда. Элис Верн стояла на том же утёсе, глядя на бушующий залив. В руках она сжимала конверт. В нём было новое письмо от Грейвса, найденное в сейфе с пометкой «Вскрыть после моей смерти».

— Мисс Верн, если Вы читаете это, значит, мой финал удался. Надеюсь, головоломка была достойна Вашего пера. Я всегда предпочитал красивый миф скучной правде. А правда проста: я умирал. Рак. Через несколько месяцев. Я хотел выбрать час и причину сам. И наказать тех, кто ждал моей смерти, как стервятники. Возможно, я ошибся в выборе палача. Но не в выборе зрителя. Напишите об этом. Сделайте это своей лучшей книгой. Ваш поклонник, Леонард Грейвс».

Ветер вырвал листок из её рук и унёс в чёрную воду. Элис не стала его ловить. Она повернулась и пошла к машине. У неё была книга, которую нужно было написать. Не о призраках в закрытых комнатах, а о призраках в человеческих сердцах. И впервые за долгое время слова рождались легко, сами собой, под мерный стук капель дождя по крыше, отсчитывающих время до следующей истории.

ПРИЗРАК БИБЛИОТЕКИ

Пролог: Полуночный гул

Библиотека имени Святого Иеронима после десяти вечера превращалась в иное измерение. Гигантские дубовые шкафы, вздымающиеся к закопченным потолочным сводам, теряли четкие очертания в полумраке. Воздух, густой от запаха старинной кожи, бумажной пыли и времени, замирал, будто притаившись. Лишь скрип вековых половиц да отдаленный, приглушенный толстыми стенами гул города нарушали тишину. Именно в этот час начинал гулять Призрак.

Артем, студент-третьекурсник исторического факультета, подрабатывавший ночным сторожем, знал о нем с первого же дежурства. Старший охранник, дядька Степан, с сизым носом и вечными дрожащими руками, посвятил его в тайну, наливая крепчайшего чая в подсобке.

«В Зале №4, в отделе естественных наук. Особенно там, где химия старая. Каждую ночь, между полуночью и часом, падают книги. Бум! Бум! Словно кто невидимый полки роняет. Не ходи туда, Артемка. Не тревожь. Он не любит, когда за ним следят».

Артем, рационалист до мозга костей, выросший на учебниках логики и статьях о разоблачении паранормального, лишь усмехнулся про себя. Крысы, сквозняк, проседание здания объяснений могло быть множество. Но через неделю, проверяя записи камер (которые, к слову, в Зале №4 всегда чудесным образом «замыливались» в нужный момент), он наткнулся на странность. Падали не любые книги, а всегда одни и те же: многотомные труды по химии конца XIX — начала XX века. «Основы органической химии» Рихтера, «Аналитическая химия» Меншуткина, и особенно часто — трехтомник «Тайны молекулярного мира» некоего профессора Виктора Лобанова. Книги были старые, потрепанные, но не самые ценные. Призрак, если он был, имел специфический вкус.

Часть первая: Ночной эксперимент

Любопытство, тот самый зуд, что когда-то привел его в историю, пересилило суеверный страх. Артем решил провести ночь в Зале №4. Он тщательно подготовился: взял мощный фонарик, термос, портативный датчик вибрации (остался от курсовой по архитектуре) и старую, но надежную «зеркалку» на штативе, на случай, если камеры снова подведут.

Зал №4 был самым мрачным в библиотеке. Высокие стрельчатые окна, завешанные бархатными портьерами, ряды темного дуба, уходящие в перспективу. Воздух был холоднее, чем в других помещениях. Артем устроился за массивным каталожным столом в центре зала, спрятавшись в тени. Часы пробили полночь. Он затаил дыхание.

Сначала пришел звук. Глухой, нарастающий гул, будто где-то глубоко под землей просыпался великан. Стены начали едва заметно вибрировать, в стакане термоса затанцевали круги. Это было метро. Прямо под зданием библиотеки проходила ветка, и последние поезда, следующие в депо, создавали эту ночную дрожь. Артем посмотрел на датчик — стрелка качнулась. И в этот момент раздался тот самый звук. Не громкий, но отчётливый в тишине: глухой удар о ковровую дорожку, потом еще один. С полки в дальнем углу упали два тома. Артем, сердце которого бешено колотилось не от страха, а от азарта, бросился туда.

Книги лежали на полу, тот самый трехтомник Лобанова. Он поднял их. Ничего особенного. Осмотрел полку. Глубокий, массивный дубовый модуль. И тут его взгляд упал на боковой торец полки. На темном дереве была едва заметная, смытая временем царапина, идущая вертикально. Он провел по ней пальцем. Дерево в одном месте показалось ему чуть более гладким, почти отполированным. Вибрация… Она что-то двигала.

Вернувшись к своему посту, он стал ждать следующего поезда. И снова: гул, дрожь, удар. Но на этот раз Артем был наготове. Он направил фонарик на торец полки и увидел: при вибрации из тонкого, почти невидимого шва в дереве выдвигался на миллиметр-другой маленький металлический штырек, похожий на часть сложного механизма. Он упирался в корешок книги Лобанова и буквально сталкивал ее с полки.

Это был не призрак. Это был механический тайник, активируемый вибрацией от метро.

Часть вторая: Тень профессора Лобанова

Теперь все превратилось в исследовательский детектив. Днем, в свободное от пар и дежурств время, Артем погрузился в архивы. Профессор Виктор Арсеньевич Лобанов оказался фигурой почти мифической. Блестящий химик, ученик Бутлерова, в 1920-х годах он неожиданно отошел от большой науки и погрузился в изучение алхимических трактатов, что в эпоху бурного развития марксистской науки считалось, мягко говоря, чудачеством. Ходили слухи, что он искал некий «философский камень» нового времени универсальный катализатор. В 1938 году он тихо скончался в своей лаборатории при библиотеке (она тогда размещалась в другом здании), а его личный архив бесследно исчез.

Артем нашел несколько старых фотографий. На одной из них, датированной 1935 годом, Лобанов, сухощавый старик с пронзительным взглядом, стоял в Зале №4, как раз у той самой полки. В руках он держал тот самый трехтомник. Подпись гласила: «Проф. В. А. Лобанов у своего рабочего кабинета». Значит, эта полка была его «рабочим кабинетом», его сокровищницей.

Ночью Артем снова в Зале №4. Вооружившись тонким инструментом из набора для ремонта очков, он исследовал полку. Механизм был хитроумным. Вибрация высвобождала крошечную пружинку, которая сдвигала штырек. Но для чего? Чтобы книги падали? Это было слишком сложно для простой поломки. Значит, падение книг было побочным эффектом. Сигналом. Или… ключом.

Он расставил тома Лобанова на полу именно в том порядке, в котором они падали в разные ночи: сначала второй том, потом первый, потом снова второй и третий… Бессмыслица. А если смотреть не на порядок, а на положение? Он положил книги так, как они лежали после падения. Коресшки образовывали своеобразный угол. Артем мысленно продлил линии. Они сходились в одной точке у основания соседнего шкафа, где стояла гипсовая бюст Менделеева.

Бюст оказался полым и легким. Под ним, в полу, была едва заметная, квадратная щель — потайной люк, который не открывался ни сдвигом, ни нажатием. Нужен был ключ. Или код.

Часть третья: Химический ключ

Артем понял, что зашел в тупик. Механизм требовал воздействия, отличного от простого вибрационного. Он снова взял в руки том Лобанова. На сей раз он изучал не текст, а материальную суть. Переплет, форзацы. В конце третьего тома, на авантитуле, он заметил странные пятна не от воды и не от плесени. Они были расположены в строгом порядке: семь пятен, образующих своеобразную созвездие. Он приложил к ним лупу. Это были следы от капель, но не чернильных. Они изменили структуру бумаги, сделали ее чуть более плотной. Химические реагенты?

Вспомнив студенческий курс истории химии, он предположил, что это могли быть следы кислот. Но каких? Он скопировал расположение «созвездия» и отнес своему другу, аспиранту химфака Саше. Тот, заинтересовавшись, провел анализ с помощью портативного спектрометра.

— Старина, это классика! — воскликнул Саша. — Это следы от нанесения разбавленных растворов семи ключевых кислот: азотной, серной, соляной, плавиковой, уксусной, фосфорной и бороной. Но порядок… Это похоже на последовательность нейтрализации или на рецепт. Алхимик твой точно был с приветом.

Последовательность… Артем вернулся к полке. Семь пятен. На боковине полки, чуть ниже движущегося штырька, он нашел семь почти невидимых, заполированных пальцами углублений в дереве, расположенных точно так же. Это была комбинация. Нужно было нанести капли кислот в определенном порядке. Но как? И где взять эти кислоты в библиотеке?

Ответ пришел, когда он разглядывал старинную чернильницу, стоявшую на полке рядом с бюстом Менделеева как музейный экспонат. В ней не было чернил, но на дне лежало семь маленьких, похожих на драгоценные камни, цветных камешков. Лакмусовые камни? Нет, слишком крупные. Артем, соблюдая осторожность, капнул на один из них водой из термоса. Камень начал шипеть и медленно таять, выделяя едва уловимый запах уксуса. Это были соли кислот. Лобанов приготовил сухие «ключи». Нужно было растворить их в правильной последовательности и нанести на углубления.

С замиранием сердца, ночью, когда в подземелье прогрохотал очередной поезд и механизм щелкнул, Артем начал процедуру. Он смачивал каждый камень, и едкой каплей касался углубления на полке. Дерево темнело, тихо шипело. После седьмой капли раздался мягкий щелчок внутри шкафа. Небольшая панель под бюстом отъехала в сторону, открывая узкую, глубокую нишу.

Часть четвертая: Наследие алхимика

В нише лежала не желтая рукопись и не слиток золота. Там был небольшой латунный цилиндр, похожий на капсулу времени, и несколько стеклянных ампул с темным порошком. Приложенная записка, написанная твердым почерком Лобанова, гласила:

«Коллеге, который нашел сие. Если ты читаешь это, значит, ты обладаешь любопытством, терпением и уважением к тайне. Я не нашел Камня. Но я нашел нечто иное — стабильный, невероятно эффективный катализатор для синтеза аммиака (образец в ампулах). Моя формула опережает Габера на порядок. Но я вижу, к чему ведет мир. К войнам, где хлеб из воздуха превращают в порох. Я скрыл открытие. Механизм, который ты привел в действие, разрушил внутренние перегородки в ампулах через 50 лет. Реагенты смешались, и катализатор самоуничтожился. Осталась лишь идея, описанная в капсуле. Используй ее мудро. Наука слуга, а не палач. В. А. Лобанов. 1937 г.»

Артем осторожно открыл цилиндр. Там лежала тонкая тетрадь с химическими формулами, расчетами и философскими размышлениями. Профессор не был сумасшедшим алхимиком. Он был пророком, испугавшимся последствий своего же гения. Он создал ловушку для времени, механическую загадку, чтобы отсеять случайных искателей сокровищ и найти того, кто поймет не ценность формулы, а ценность выбора.

Эпилог: Тишина в зале

Артем сдал капсулу и записку в университетский архив, умолчав о механизме полки. Его отчет о «призраке» гласил: «Явление вызвано резонансными вибрациями от движения составов метрополитена. Рекомендую установить демпфирующие прокладки под стеллажи». Книги перестали падать.

Иногда, засиживаясь допоздна над своей дипломной работой, теперь уже по истории науки XX века, с фокусом на «потерянных» открытиях, Артем заходит в Зал №4. Он сидит в тишине, которая больше не прерывается гулом призрака, а только далеким, привычным рокотом города. Он смотрит на ту самую полку, на бюст Менделеева. Призрак библиотеки был не духом умершего профессора. Он был его мыслью, его совестью, запертой в хитроумном механизме и дождавшейся того, кто сможет ее услышать сквозь гул времени. И Артем знал, что его миссия не повторить путь Лобанова в страхе, а пройти его дальше, с открытыми глазами, неся вперед не только знание, но и мудрость этого выбора. Библиотека хранила не только книги. Она хранила предостережения. И теперь он стал их хранителем.

СВИДЕТЕЛЬ, КОТОРАЯ НЕ МОГЛА ВИДЕТЬ

Пролог: Тень в переулке

Дождь в ту ночь был не слепым ливнем, а мелкой, назойливой изморосью, превращавшей свет фонарей в расплывчатые ореолы. Именно в такой свет, в тихом переулке за Центральным рынком, шагнула смерть. Жертвой стал курьер, везший выручку из ювелирного ларька. Его нашли в луже, которая уже не отличалась по цвету от его темного пальто. Один точный удар ножом под ребра. Деньги исчезли.

Капитан Ирина Соколова, прибывшая на место с молодым напарником Егором Костиным, ощутила знакомую горечь бессилия. Ни камер, ни очевидцев. Только мокрый асфальт, запах влажного кирпича и отчаяния.

— Чистая работа, — провел рукой по коротко стриженным волосам Егор, уже листая данные с ближайших камер наблюдения на планшете. — Ни одной приличной лица. Серая толстовка с капюшоном, средний рост. Призрак.

Ирина молча осматривала периметр. Ее взгляд, отточенный двадцатью годами в угрозыске, выхватывал мелочи: сломанную ветку на кусте у забора, свежую царапину на краске водосточной трубы. И тут ее внимание привлекло едва заметное движение в окне соседнего трехэтажного дома. Старый особнячок, превращенный в коммуналки. На втором этаже, за запотевшим стеклом, стояла девушка. Она не выглядела испуганной или возбужденной. Она просто стояла, повернув лицо к месту преступления, хотя с ее ракурса почти ничего не было видно. Но в ее позе была странная сосредоточенность, как у смотрящего в бинокль.

— Там кто-то есть, — сказала Ирина. — Пойдем.

Часть первая: Картина, нарисованная запахами

Дверь открыла худощавая женщина лет шестидесяти с испуганными глазами.

— Мы не видели ничего! Свет выключили, телевизор смотрели! — затараторила она, еще не слыша вопроса.

— Спокойно, гражданка. Мы хотели бы поговорить с девушкой из той комнаты, — Ирина кивнула в сторону окна.

— С Ликой? Да она же… она ничего не могла видеть. Она незрячая.

Девушку звали Аликой. Ей было около двадцати пяти. Она сидела в кресле у окна, и ее руки лежали на раскрытой книге с шрифтом Брайля. Лицо было спокойным, почти отрешенным. Но когда Ирина представилась, Алика повернула голову с такой точностью, будто видела ее.

— Он бежал очень тихо, — сказала Алика ровным, мелодичным голосом. — Почти бесшумно. Но подошвы были не спортивные. Скользкие. Резина о мокрый асфальт… визжала едва слышно, когда он разворачивался. Он ударил… это был не звук удара кулаком. Глухой, короткий. Как будто дыню проткнули. И потом… он упал. Тяжело. Не кричал.

Ирина и Егор переглянулись. Егор скептически приподнял бровь, но Ирина сделала знак молчать.

— Вы… слышали это? — спросила капитан.

— Не только. Я его почувствовала, — Алика чуть приподняла голову, будто вновь вдыхая воздух той ночи. — Он пах.

Егор не удержался:

— Пах? В такую погоду? Сквозь закрытое окно?

— Окно было приоткрыто на проветривание, — мягко поправила его Алика. — Дождь прибивает одни запахи и усиливает другие. Он пах тремя вещами. Первое — масло. Специальное. Горьковато-сладкое, с металлическим оттенком. Таким пахнет масло для замков. Дорогих. Не машинное.

Ирина вспомнила царапину на водосточной трубе возможно, преступник перелезал через забор.

— Второе — новая кожа. Не дубленая, а почти сырая, только что снятая с рулона. И третий запах… самый странный. Сладкий, терпкий. Пирог с вишней. Только что испеченный.

В комнате повисло молчание. Егор тихо фыркнул. Для него это была поэтичная, но бесполезная фантазия.

— Больше ничего? — спросила Ирина, делая заметки в старом бумажном блокноте (она не доверяла голосовым записным).

— Он дышал ртом, а не носом. Значит, был возбужден или в плохой физической форме. И у него… звякнуло что-то металлическое в кармане, когда он приземлился после забора. Мелкое. Не ключи. Скорее, инструмент.

Часть вторая: Невидимые улики

В машине Егор взорвался:

— Ирина Аркадьевна, да о чем речь? «Пахнет пирогом»! Это же анекдот. У нас нет ни отпечатков, ни нормальной фоторобот. Улики, которые нельзя предъявить суду — запахи и звуки из головы незрячей!

— А что у нас есть, Егор? — холодно спросила Соколова, глядя на мокрые улицы.

— Ничего. Только ее «фантазии». И они слишком конкретны, чтобы быть вымыслом. Масло для замков. Новый велосипедный или мотоциклетный замок? Или что-то другое?

— Слесарная мастерская, — пожал плечами Егор. — Но их в районе десятки.

— И пирог с вишней. Кондитерская или столовая. Ищем пересечение.

Они просеяли через базы все заведения и мастерские в радиусе километра. Ничего. Егор настаивал на проверке криминальных связей жертвы, Ирина на продолжении проверки версии Алики. Начальство, естественно, поддержало «цифровое» направление Егора. Но капитан Соколова работала по-старому. Она пошла по переулкам сама.

Она обходила слесарные мастерские, спрашивала о масле для замков, нюхала воздух. Она заходила в пекарни и кондитерские, пробовала вишневый пирог. Все было не то. Отчаяние начало подкрадываться. Может, Егор прав?

Она снова пришла к Алике. Не как следователь, а почти как соучастница.

— Он не мог просто испариться, — сказала Алика, будто почувствовав ее настроение. — Запахи такие… они не с улицы. Они были на нем. Впитаны. Он работал с этим маслом, жил в этом запахе кожи. И пирог… он был свежий, теплый. Он взял его с собой или только что съел. И еще… когда он убегал, был другой звук. Не его шаги. Глухое, ритмичное постукивание. Как… как шарик, ударяющийся о спицу.

— Как шарик о спицу? — Ирина нахмурилась.

— Да. Металлический, легкий. Ту-тук… ту-тук… с равными промежутками.

Ирина вышла на улицу и остановилась, закрыв глаза, пытаясь отключить зрение, как это делала Алика. Шум машин, голоса, гул города. И вдруг она услышала это. Не шарик. Звонкий, металлический стук. Она открыла глаза. Через дорогу парень вел велосипед с погнутым колесом. Спица била об раму при каждом обороте. Ту-тук… ту-тук…

Велосипед. Масло для велосипедных замков? Новая кожа для седел? И мастерская…

Она рванулась в участок, заставила Егора срочно искать не просто слесарные, а мастерские по ремонту велосипедов. Особенно дорогих. Там используют специфические смазки и материалы.

— Вот! — через полчаса воскликнул Егор, и в его голосе впервые прозвучал азарт, а не скепсис. — «Велодоктор», мастерская по ремонту премиум-байков. Но, Ирина Аркадьевна, она не в нашем квадрате. Она в двух километрах отсюда.

— И что? — Ирина уже накидывала плащ.

— Так… преступник же здесь ограбил. Зачем ему тащиться за два километра?

— А может, он не «тащился». Может, он быстро уехал. На велосипеде. Ищи, что находится в том здании! Пекарни, кафе!

Егор застучал по клавиатуре. Через минуту его лицо озарилось.

— Бинго! В том же здании, на первом этаже, кондитерская «Бабушкины пироги». Специализация вишневый штрудель.

Часть третья: Мастерская на втором этаже

Рейд был молниеносным. Мастерская «Велодоктор» оказалась крохотным, но идеально чистым помещением, заставленным дорогими карбоновыми рамами. Воздух был густо пропах тем самым горьковато-сладким маслом для точной механики и свежей кожей мастер, худощавый мужчина лет тридцати по имени Антон, как раз кроил новое седло.

Он испуганно вытаращил глаза при виде удостоверений. При обыске в его личном шкафчике нашли пачку крупных купюр, еще пахнувших краской из банковской упаковки, и самое главное серую толстовку с капюшоном. В кармане мультитул с шилом, которое могло стать орудием убийства. При проверке на толстовке химико-криминалистическая лаборатория позже найдет микрочастицы, совпадающие с краской забора в переулке.

Но ключевым стал момент, когда Ирина, осматривая мастерскую, подошла к открытому окну. Снизу, из кондитерской, поднимался плотный, сладкий духовитый запах. Вишня, корица, свежее тесто. Прямо как описал… нет, как нарисовал запахами свидетель, который не мог видеть.

На допросе Антон быстро сломался. Он был заядлым, но небогатым велосипедистом. Увидел, как курьер выходит из ювелирного, решился на ограбление. Спешно спланировал, надел толстовку, взял мультитул. После удара, охваченный паникой, вскочил на свой гоночный велосипед, который оставил в соседнем дворе, и умчался. По дороге, уже у своей мастерской, купил внизу кусок пирога, чтобы было что сказать коллеге, если тот спросит, где был. Запахи масла, кожи и вишни въелись в его одежду и стали его невидимым, но нестерпимо ярким портретом для того, кто смотрит на мир не глазами, а другими чувствами.

Эпилог: Другой взгляд на мир

Дело было закрыто. В участке Ирину и особенно Егора поздравляли, но Егор был необычно молчалив. Когда они остались вдвоем в кабинете, он сказал:

— Я думал, технологии — это всё. Камеры, базы данных, цифровые следы. А оказалось, что самый точный «сканер» — это человек. Только не тот, что смотрит, а тот, что слушает и нюхает.

— Мир гораздо шире, чем то, что можно записать на камеру, Егор, — сказала Ирина.

— Иногда нужно просто перестать смотреть и начать чувствовать.

Она снова навестила Алику. Та сила у того же окна, но теперь на подоконнике стояла небольшая коробка конфет от отдела полиции и официальное письмо с благодарностью.

— Я слышала, вы его нашли, — улыбнулась Алика.

— Это вы его нашли. Ваше описание было точнее любого фоторобота.

— Мир для меня — это палитра звуков и запахов, капитан. Вы просто впервые воспользовались этой палитрой.

Ирина вышла на улицу. Город гремел, гудел, пах выхлопами, кофе, дождем. Она закрыла глаза, всего на мгновение. И под всеми этими шумами она услышала тихий стук велосипедной спицы, уловила аромат вишни из ближайшей пекарни, смешанный с запахом мокрого асфальта. Она поняла, что теперь будет слышать и чувствовать этот город иначе. Потому что она узнала: самые важные улики иногда невидимы для глаз. Их можно только услышать. Или унюхать.

ОШИБКА КОЛЛЕКЦИОНЕРА

Пролог: Исчезновение «Голубого Маврикия»

Аукционный дом «Феррари» пах старыми деньгами, древесным воском и холодным напряжением. Под сводами бального зала бывшего дворца шепот сливался в единый гул, пока молоток аукциониста отстукивал миллионы. Но кульминацией вечера должен был стать лот №317: «Голубой Маврикий» 1847 года. Одна из первых марок мира, легенда филателии. Небольшой клочок синеватой бумаги с профилем королевы Виктории и словами «Post Office» вместо правильного «Post Paid» — эта ошибка печатника сделала её бесценной. Оценочная стоимость — восемь миллионов евро.

Покупатель нашёлся быстро. Им стал Леонид Вольский, известный не только как «стальной король» Урала, но и как страстный, почти фанатичный коллекционер. Его предложение в девять с половиной миллионов заглушило все остальные. В зале раздались восхищённые вздохи и аплодисменты. Вольский, крупный мужчина с седыми висками и пронзительными голубыми глазами, лишь кивнул, приняв поздравления как должное.

Марку должны были передать ему через три дня после завершения всех формальностей. Но за ночь до передачи она исчезла из сейфа аукционного дома. Взлома была чистой работой профессионалов: отключены системы, вскрыта дверца, ни отпечатков, ни следов. Как призрак. На месте осталась лишь пустая бархатная подушечка и едва уловимый запах дорогого табака.

Первым подозреваемым, разумеется, стал Вольский. Мотив? Гигантская страховая выплата. Он уже внёс задаток, и страховка должна была покрыть полную стоимость покупки. Но обыск в его петербургской квартире и подмосковном особняке не дал ничего. Ни марки, ни следов взлома. Сам Вольский был вне себя от ярости и грозил судами за клевету. Дело зашло в тупик.

Именно тогда к делу привлекли Яна Кельвина.

Часть первая: Детектив с музейным прошлым