электронная
36
печатная A5
368
18+
Держать марку!

Бесплатный фрагмент - Держать марку!

Объем:
228 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-3634-6
электронная
от 36
печатная A5
от 368

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Начало биографии

Той далекой весной мы неожиданно для себя вступили в самостоятельную жизнь. Мы — это полтора десятка выпускников техникума, направленных работать помощниками машинистов электровозов.

Каждый из нас мог выбирать себе место будущей работы. но мы никак не предполагали, что выбираем и судьбу. Просто никто пока об этом не догадывался.

Вариантов выбора имелось довольно много — мои однокурсники поехали в разные концы страны — в Ярославль, Норильск и еще в какие-то места и в Горький, в том числе.

Я решил поехать в Горький, он привлекал тем, что там, в Консерватории, училась моя сестра Наташа. Кроме того, одно необычное событие в жизни бабушки Саши также оказалось связанным, правда, не с городом Горьким, а еще с Нижним Новгородом. Бабушка о том случае рассказывала со смехом, и это запомнилось, а потом стало одной из причин выбора места моей будущей работы. Бабушка и Наташа говорили об этом городе как интересном, большом и красивом.

Кроме меня, желающих туда поехать набралась большая компания. Собираясь в дорогу, я не предполагал, что уезжаю из Вологды, можно сказать, навсегда, и стану бывать дома лишь наездами.

Приехали мы в этот волжский город в самом конце марта. Весна уже чувствовалась во всем и особенно в настроении.

Наш поезд прибывал рано утром. Сквозь вагонные окна и легкий туман мы пытались рассмотреть электровозы или какие-нибудь другие признаки электрифицированной железной дороги. Но все было напрасно, никаких примет мы не увидели — ни опор с проводами, ни самих электровозов.

Озираясь по сторонам, с некоторым недоумением мы вышли из вагона и принялись расспрашивать первых встреченных железнодорожников — работают ли у них электровозы. Но все махали на нас руками, как на дурачков, — какие электровозы — вы же видите, вокруг одни паровозы.

Это известие для нас стало неожиданным и неприятным сюрпризом. Мы, оказывается, первые электровозники в Горьком, но почему тогда нас не встречают, хотя бы цветами.

Оглядываясь по сторонам в поисках оркестра, мы вышли из вокзала, перешли широкую площадь и сразу наткнулись на Управление Горьковской железной дороги.

Там тоже было подозрительно тихо — ни оркестра, ни цветов. Зашли внутрь, но заспанный тамошний вахтер вообще не понимал, о каких таких электровозах мы спрашиваем, тем более в шесть утра.

Он сообщил, что до начала работы Управления еще почти три часа, поэтому предложил нам немного потерпеть, чтобы узнать о своих электровозах.

Мы оставили на вахте вещи, и чтобы скоротать время, решили пройтись по городу. А Управлению дороги дали возможность оценить торжественность момента и успеть подготовить достойную встречу молодых специалистов.

Хотя настроение наше малость испортилось, но на душе у меня радостно полегчало. А радовался я тому, что освободился, наконец, от своего «угла» — большого и увесистого чемодана.

Чем я его наполнил перед отъездом из дома, теперь уж не припомню. Но был он тяжел, как с камнями. Мне его даже помогал тащить мой дружок — добрый и сильный Виктор Г. Мой чемоданище он назвал «мечтой оккупанта».

Город поразил нас утренней чистотой, пустотой, но и красотой, В столь ранний час почти никого мы не увидели на улицах, а встречали нас лишь туман и весенняя прохлада. Скоро по красивому мосту мы перешли через Оку и поднялись на высокий откос над рекой.

Ширь сливающихся Волги и Оки произвела большое впечатление, да и город понравился множеством старинных домов, красивой крепостью над рекой и просторной набережной.

Мы немного осмотрелись, походили по волжскому откосу, а тут как раз и пришло время идти в Управлении железной дороги, чтобы узнать о неясном нашем электровозном будущем

Приняли там нас радушно, правда, без цветов и оркестра, но заверили, что тут же электрифицируют дорогу и пустят электровозы. Но мы-то знали — это дело небыстрое.

«Железные дорожники» тоже знали об этом. Поэтому пока не помчатся электровозы, нам предложили равноценную, на их взгляд, замену — поработать на паровозах. Скрепя сердце, мы согласились, не возвращаться же домой, не солоно хлебавши.

Распределили нас в два депо — грузовое и пассажирское. Я оказался в грузовом. Пожалуй, совершенно случайно в нем собрались самые активные и веселые ребята из нашей группы.

Когда мы прописывались в Горьком, какой-то важный милицейский чин обрадовал нас — вы, де, становитесь жителями третьего города СССР. Он слегка надменно и немного заносчиво посоветовал начинать гордиться этой высокой честью.

Слышал бы он, как в очереди к этому начальнику нас просвещал какой-то бывалый горьковчанин. Он про своих земляков говорил нелицеприятно, но с апломбом: «Нижегород — либо вор, либо мот, либо пьяница, либо жена — гулявица».

Поселили нас в общежитии, которым следовало бы начинать гордиться. Но выглядело оно простым бараком, стоящим между железнодорожных путей. Преимущество нашего жилья состояло, пожалуй, только в том, что находилось оно близко от депо. Тем самым мы экономили время в пути на работу, иначе говоря, больше спали, а в молодости кто от этого откажется.

Правда, у нас в бараке не было душа, но зато рядом, в депо, помыться можно в любое время. Скоро мы убедились, что после работы на паровозе мыться надо столь основательно, но об этом надо будет рассказать отдельно.

Депо наше называлось Горький — Сортировочный, потому что располагалось близ станции Сортировочная, но, возможно, имелся и обратный вариант причины такого названия.

Приняли там нас хорошо и опять поклялись, что через пару лет мы будем работать на электровозах. А пока… снова предложили поработать на паровозах. Мы понимали, что возможен только такой выход из ситуации, но все равно в душе бултыхалось какое-то сопротивление или, скорее, скепсис. Все-таки паровоз казался нам некой бочкой с дымом, без признаков какой-либо романтики. Еще сильнее скрепя сердце, мы согласились, так и быть, временно поработаем, и пошли в кочегары паровоза.

Поэтому первая запись в моей трудовой книжке — «кочегар паровоза». Теперь считаю ее оригинальной и следом необычного поворота судьбы. Несколько сглаживало остроту момента то, что кочегар по-французски значит «шофер».

Работа кочегаром оказалась нехитрой, но требующей терпения, физических сил и не ахти какого умения. В первый же день работы нас быстро посвятили во все «должностные обязанности».

Запомнился этот день еще тем, что наш однокурсник Борис К. вышел на свою первую смену в белых брюках и белой кепке! Этим он хотел показать, возможно, что каждый день работы кочегаром — это праздник. Праздник души, тела и ума!

Его появление произвело большое впечатление — люди прибегали посмотреть на это диво издалека — из самых дальних уголков депо. Они не догадывались, что эти белые одежды приготовлены для работы на электровозе. Просто наши надежды не оправдались, и вместо электровозов мы оказались кочегарами на паровозах.

Кочегарить оказалось не трудно. Мы работали на грузовых паровозах — красивых и мощных «Лебедянках» — уезжали с поездами от Горького в двух направлениях до Вязников и до Сухобезводного.

Нам, как кочегарам, перед рейсом полагалось старательно смазать мазутом буксы паровоза и тендера. Потом на ходу следить, чтобы уголь сыпался в яму стокера.

На остановках кочегару следовало набирать воду в тендер и помогать помощнику машиниста чистить топку. А после рейса приходилось надраивать ветошью паровоз — котел и тендер — а это не меньше сотни квадратных метров поверхности!

В жару протирать горячий котел паровоза оказывалось занятием не самым приятным и увлекательным. Но уже близился финал поездки, и пережить эту продолжительную и однообразную работу помогало ощущение скорого окончания смены и приближение свободы почти на двое суток.

Первый шаг в карьере

Примерно через месяц нам предложили повысить квалификацию — сдавать экзамены на помощника машиниста паровоза. Для нас этот экзамен оказался довольно простым. Ведь нам следовало выучить только устройство паровоза, а все премудрости сигнализации и тормозов мы знали и помнили их еще по техникуму.

Самое трудное и специфически паровозное в паровозе — это кривошипно-шатунный механизм. Это паровая машина и все ее рычаги, суетливо мотающиеся при движении. Этот механизм мне и достался на экзамене. Я ответил все, что знал, а комиссия решила — молодец, — все, что нужно, знает и присвоили права помощника машиниста.

После этого «повышения квалификации» меня поставили работать на паровоз — «нефтянку». Но это уже был паровоз «с историей», то есть не новая магистральная «Лебедянка», а «СО — 17» — «Серго Орджоникидзе» — машина послевоенного выпуска.

Этот паровоз работал на маневрах и других похожих работах, а нам предстояло набираться опыта как помощникам машиниста.

На паровозе — нефтянке вместо угля в топку впрыскивается мазут. Моей задачей становилось поддержание давления пара в котле, посредством своевременного открывания и закрывания подачи мазута в топку.

Если сравнить мои функции с автомашиной, то я был «карбюратором» паровоза, а машинист только «нажимал на педаль газа», то есть открывал регулятор подачи пара.

Для меня самым ответственным моментом оказалось отслеживание момента выключения машинистом этой самой подачи пара. То есть мгновения «сброса газа».

Если я пропускал это действие, а поначалу такое бывало часто, то из трубы вылезал громадный столб чернущего дыма. Иногда он бывал таким густым и обильным, что окрестные хозяйки, развешивающие белье для сушки, махали на меня руками и кричали разные пожелания.

Если бы хоть одно из них исполнилось, то я бы, наверное, не дожил до седых волос и не писал бы эти строки. Кстати, упомянутые хозяйки с бельем, как части пейзажа, позволяют понять по каким захолустным путям мы ездили.

Иногда над трубой поднимался такой густой дымище, что становилось понятным выражение — «коптить небо». Причины же моей невнимательности объяснялись тем, что я постоянно раздумывал, как рычаг регулятора подачи пара связать с краном форсунки. Правда, тогда мои услуги оказались бы не особенно нужными.

Интересно, что в техникуме мы изучали все способы сигнализации и блокировки на железных дорогах. Среди устаревающих способов сигнализации упоминался жезловой. Он, действительно, если не старинный способ, то устаревающий — это точно.

Суть его заключается в том, что для выезда на перегон между двумя станциями, машинист должен получить жезл — специальную железяку с фигурными вырезами, но при этом отдать дежурному по станции жезл от предыдущего перегона.

В детстве я видел эти замечательные моменты обмена жезлами. На ходу поезда помощник машиниста спускался по лестнице из кабины паровоза и бросал к ногам дежурного по станции жезл, а потом ловил рукой за особое кольцо новый жезл. Все это действие происходило на большой скорости, что и завораживало. Особенно восхищал помощник, на ходу попадающий рукой в кольцо и потом поднимающийся в кабину.

На нашем паровозе мы катались по таким древним путям — между домами и хозяйками с бельем, где все еще использовалась та самая жезловая система сигнализации. И теперь мне приходилось вылезать на короткие свидания с дежурными по станции, чтобы бросить к их ногам жезл и получить новый.

Ах, как иногда хороши были молоденькие дежурненькие по станции. В черной шинели с блестящими пуговицами и красной фуражке они выглядели такими строгими и неприступными, что дух захватывало.

Так и хотелось некоторым из них бросить букетик цветов вместе с жезлом. Но мы, как настоящие мужчины, приезжали и тут же уезжали, может быть, от своего счастья. Эти мимолетные встречи и расставания, пожалуй, были своего рода моделью нашей быстротекущей жизни. Бросил жезл и был таков!

Часто мы ездили с «торфяной вертушкой» — с поездом, который постоянно мотался между торфяным карьером и электростанцией. В карьере его загружали торфом — скорее, особой торфяной пылью. А на электростанции этот торф выгружали, а потом его сжигали в специальных топках.

На Балахнинской электростанции удивляла машина, разгружающая наши вагоны. Она переворачивала полувагон с торфом вверх тормашками, и потом ставила его обратно на рельсы.

Работа с торфяной вертушкой проста и довольно однообразна. Но зато ты убеждался, что выполняешь работу, нужную людям.

Нас, однако, часто поругивали машинисты грузовых поездов. Я помнил, что, если нашему паровозу приходилось ехать следом за подобной «торфяной вертушкой», то колеса «Лебедянки» буксовали из-за торфяной пыли на рельсах.

Иногда, вместо «торфяной вертушки» нас посылали на маневры. Тогда наш паровоз въезжал с вагонами на пути всевозможных предприятий от танкового полигона и до кондитерской фабрики.

На полигоне мы выставляли платформы с танками и бронетранспортерами за въездные ворота этого ведомства. А вот подача вагонов на плодоовощную базу или в какое-нибудь подобное место часто сопровождалась с внеплановой работой по расстановке вагонов то у склада, то у какого-нибудь транспортера.

Тут мы оказывались желанными гостями не только для того, чтобы затолкать вагоны на их территорию, но и чтобы расставить их в нужных местах. Поэтому нас встречали, как важных персон и угощали от души за выполненную работу.

В конце такой рабочей смены у нас в кабине лежали конфеты и пряники, иногда разные фрукты, а бывало, сметана и творог. Мой расторопный машинист в такую ночную смену на маневрах даже брал специальную банку под сметану. Он говорил — «это дефицит для дома, для семьи». Я его понимал и даже немного завидовал.

О классической музыке

В Горьком, в первую очередь, я разыскал свою двоюродную сестру Наташу. Я не видел ее почти пять лет, и поэтому немного удивился тому, как она повзрослела. Наташа уже заканчивала консерваторию по классу виолончели. Жила она на стипендию и небольшую помощь, изредка присылаемую нашей родней.

Причины ее быстрого взросления мне стали понятны спустя несколько лет, когда сам стал учиться в университете и жить почти только на стипендию.

Наташа с подружкой снимали комнатку в дальнем от нас районе города, близ большого горьковского трамплина. Я стал изредка наведываться к ней в гости.

Наташа потихоньку просвещала меня, приглашая на концерты. Она выбирала репертуар, доступный даже кочегару. Это был Моцарт, Чайковский, Вивальди и еще кто-то из известных композиторов.

Однажды мы удачно попали на концерт, на котором меня вдруг осенило, и вспомнилась моя первая встреча с классической музыкой.

Случилось это давно, когда я учился в школе. Однажды мне в библиотеке попалась интересная, и даже захватывающая книга «Последний рейс „Колы“». Герои книги — моряки, перегонявшие старый корабль на последнюю стоянку. В бурю канат буксира оборвался, и команда из четырех человек оказалась на судне один на один с бушующим морем. Они с трудом выжили в той передряге.

Автор хорошо выписал борьбу людей со стихией. Читалась книга, что называется, на одном дыхании. Но, как всегда после прочтения, я сдал ее в библиотеку, и казалось, уже забыл.

И вдруг, спустя месяц-другой после прочтения, вечером из нашего репродуктора — черной тарелки на стене — зазвучала музыка, которая вызвала в памяти впечатления о книге, о той борьбе людей с разбушевавшимся морем.

На протяжении почти часа я простоял около радиоточки, боясь пропустить хотя бы звук. Это стало каким-то волшебством — яркие картины борьбы со стихией и, наконец, победы, были выражены новым для меня языком.

После прозвучавшей музыки диктор объявила, что мы прослушали Первую симфонию Чайковского. Я понял тогда, что не стоило мне в детстве так легко отказываться от обучения в музыкальной школе, но упущенное уже обратно не вернуть.

Чтобы послушать какую-нибудь другую не менее впечатляющую музыку, начал вечерами прислушиваться к радиорепродуктору, вдруг да опять будет звучать что-нибудь интересное.

Попытался узнать в магазине грампластинок, что интересного есть в продаже. Но времена были древние, а пластинки старинные — только на семьдесят восемь оборотов в минуту. Так что в продаже попадались только отдельные арии.

Но от арий меня немного коробило, почти каждая из них напоминала пение одной нашей родственницы. На семейных праздниках она так страстно, в смысле, громко и яростно, пела арию Карамболины, что гости понимали — пришла пора расставания, и начинали постепенно собираться домой. Прослушивание двух арий в один вечер стало бы перебором для их слуха.

Прошло довольно много времени от того вечернего концерта симфонической музыки, что передавали по радиосети, и я уже подзабыл те необычные ощущения от первого прослушивания произведения Чайковского.

Но в Горьком на одном из концертов, которым меня «угощала» Наташа, я, наконец, вживую услышал эту симфонию. Был очень благодарен за то, что сестра посеяла во мне тягу к хорошей музыке.

Спустя три года уже другая двоюродная сестра — Люся — подхватила эту эстафету и тоже стала приглашать меня на абонементные концерты в Ленинградскую филармонию. Так из меня сделали человека не чуждого хорошей музыке.

А началось-то это познавание там, в Горьком, в эпоху паровозов.

Держать марку!

Работа кочегаром и помощником машиниста оказалась не столько тяжелой, сколько по-настоящему мужской, где нужна воля, стойкость и терпение.

Так, однажды я попал в бригаду известного машиниста Глазова. Он считался человеком решительным и цельным. В одной из поездок у нас заело стокер — остановилась машина, которая должна подавать уголь в топку паровоза.

В то время каменный уголь был плох тем, что в нем встречались железяки от угольных комбайнов, детали шахтной крепи и просто металлический хлам. Любая такая железка могла остановить стокер намертво, что, видимо, и случилось.

То есть он встал вглухую, а уголь нам приходилось бросать врукопашную. Тут всем работы хватало. Машинист нас подбадривал словами: «Бери больше, кидай дальше — отдыхай, пока летит».

На самых трудных участках, на подъемах Глазов приходил нам на помощь — мне и моему кочегару помогал удержать пар и воду в котле. В тот раз нам не повезло и почему-то на одной станции, к которой имелся хоть и небольшой, но ощутимый подъем, нам подали сигнал остановки — на входном светофоре горел красный сигнал. Глазов высунулся по пояс из окна и начал давать сигналы остановки — три длинных гудка.

Я понимал, что это, скорее, эмоции, если даже мы остановимся, то как-нибудь да вытянем состав на подъем. Но Глазов не хотел этого и подавал сигналы раз за разом. Мне даже казалось, что он гудками как бы заявлял: «Гла! — Зов! — Я-а-а!». Может быть, он и высвистел нам дорогу, так как открылся входной светофор, и мы поехали дальше без остановки.

Обычно Глазов был немногословен, но как-то однажды выдал в разговоре: «В нашем деле самое главное — держать марку».

И пояснил: если будешь держать воду в котле и пар на положенных шестнадцати атмосферах, значит, держишь ее — марку! После нашей «пахоты врукопашную» я понял, что держать ее иногда удается с трудом, но хороший товарищ всегда поможет в этом деле.

Это ревностное отношение к делу и своеобразное понятие чести понравилось мне, А слова «держать марку» не раз приходилось мысленно говорить себе в разных ситуациях. Поэтому автора слов всегда вспоминаю с благодарностью.

Интересно, что в нашей работе существовали и парадоксы, потому что многие жизненные установки оказывались перевернутыми по смыслу. Так известное правило: «Мой руки после туалета» на паровозе звучало совершенно невероятно: «Мой руки перед туалетом!».

Дело в том, что руки кочегара, да и помощника машиниста паровоза во время работы обычно такие грязные, что необходимо их отмыть, прежде, чем пойдешь, хотя бы по малой нужде. Хорошо, что горячей воды на паровозе вдосталь, да и мыло всегда водилось.

С мытьем после работы тоже возникали довольно любопытные ситуации. Мы так пропитывались угольной пылью, что обычная мочалка не помогала и в этом случае выручала только хорошая щетка на крепкой и длинной ручке.

Ладно, тело как-никак ты видишь, и отмыть его дочиста сможет почти каждый. А вот как отмыть глаза? Дело в том, что грязь так въедалась в складки на веках, что недомытые они напоминали плохо подведенные глаза какой-нибудь загулявшей девицы.

Вот мы и бегали из душевой к зеркалу и обратно, чтобы домыть веки.

Так что паровозники, наверное, первыми открыли тайны макияжа.

Искусство требует жертв

Мы уже третий месяц работали на паровозах. Довольно легко привыкли к ночным сменам, у нас появились новые знакомые, да и мы стали своими в депо. Тем более, мы уже работали помощниками машинистов. Неожиданно для нас паровозы стали казаться почти одушевленными машинами со своим характером, поступью и пыхтением.

Однажды после работы я обнаружил на ладонях так называемые «трудовые мозоли» и начал себя слегка уважать.

Вот, мол, тружусь, и даже на ладонях появились мозоли. В те далекие времена мозоли еще считались предметом трудовой доблести, но уже не геройства.

Если бы я не забывал надевать рабочие рукавицы, то этих следов нарушения техники безопасности никто бы не нашел. Но не привык я еще к рукавицам, и часто работал без них, особенно с наступлением летнего тепла. Мне казалось, что без рукавиц чуть прохладнее рукам.

При встрече с сестрой Наташей, которая как раз разучивала какую-то вещицу на виолончели, я похвалился тем, что у меня появились следы трудовой доблести.

Наташа попросила показать предмет моей гордости, и я не без некоторого бахвальства продемонстрировал свои ладони. Показывал и думал: «Вот, мол, смотри, как мы героически трудимся».

И тут Наташа предложила: «А спорим, что у меня мозоли побольше твоих будут»

— Спорим! А на что?

— На торт!

— А на коньяк, слабо?

Ударили по рукам, и сошлись на шампанском.

И тут Наташа показала мне пальцы на левой руке. Я чуть не упал от удивления — на указательном, среднем и безымянном пальцах зияли не мозоли, а какие-то чудовищные рытвины со следами от струн.

Оказывается, левая рука виолончелиста, которой он держит гриф, прижимая струны, имеет такие глубокие следы трудовой музыкальной деятельности, что мои мозоли — это просто детский лепет.

Делать нечего — пошел искать шампанское.

Неожиданный финал

Мы довольно интересно жили в Горьком. Дружба между нами — земляками крепла. Мы уже стали своими среди обитателей железнодорожного поселка близ Сортировочной.

Наши ребята влились в волейбольные и баскетбольные команды, а мы азартно болели за них на соревнованиях. Казалось, жизнь налаживается.

Вдруг первого сентября нам — двадцатилетним парням пришли повестки из военкомата. Пожалуйте, мол, на воинскую службу. Мы понадобились нашей Родине.

Потом мы узнали, что на шестидесятые годы приходилась так называемая «демографическая яма» — недостаток молодых людей-призывников.

Это оказалось следствием войны — тогда рождалось очень мало детей. А теперь те немногочисленные мальчики, а теперь — парни, достигли призывного возраста. Поэтому из-за нехватки призывников стали брать в армию всех подряд.

Уже девятого сентября мы, постриженные «под ноль», предстали перед призывной комиссией. Хотя многие из нас рассчитывали с осени пойти учиться в заочный институт МИИТ, а пришлось идти, куда Родина велит.

Разобрали нас по разным родам войск на первой же комиссии. Меня определили в железнодорожные войска, так как в более престижные рода войск не прошел по зрению. Может быть, такой расклад случился к лучшему, а то мой друг Виктор угодил во флот на четыре года.

До середины ноября нас — «рекрутов» использовали в депо как резерв, то есть не ставили в постоянные поездные бригады, а были мы как бы «на подхвате». Если кто-то заболел, или напился, то бросали ему на замену кого-нибудь из нас.

Мне такое подвешенное состояние скоро надоело, и пошел я в Военкомат, но не отпрашиваться от армии, а наоборот, с просьбой выдать мне повестку пораньше, но чтобы успеть еще съездить к родным в Вологду перед призывом. Хотелось побыть дома перед долгой разлукой.

Последняя вахта

Последняя смена в депо та, что перед поездкой в Вологду, получилась в начале ноября. Меня вдруг поставили на необычную вахту — на паровоз, который отапливал депо. Видимо, деповскую котельную еще не запустили, как вдруг ударили холода.

Впрочем, это обычная картина с нашими коммунальными службами. Как всегда, холода в конце осени оказываются неожиданными, когда ремонт котельной еще в разгаре, хотя уже самое время запускать отопление.

В депо таким спасителем коммунальщиков назначили… паровоз. Его поставили вплотную к зданию. К тому трубопроводу, который выпускал горячую воду, прикрутили особый шланг и по нему вода пошла в трубы для отопления здания.

Мне надо было лишь поддерживать уровень воды и давление пара в котле, то есть «держать марку» — вот и все. Паровоз стоял на месте, он заправлен «под завязку» водой и мазутом. Так что мне надо только следить за приборами. Первый раз я сидел на месте машиниста и.. читал книгу. Я же не еду по путям. В кабине тепло, чисто и светло.

От вопиющего безделья к утру меня начало клонить в сон. При такой редкой ситуации бороться со сном довольно легко. Я вышел на улицу, обошел машину и погладил паровоз, как бы прощаясь с ним.

Вахта-то моя последняя, скоро в армию, а что дальше будет — неведомо. Но уж точно, если вернусь сюда после армии, то вместо паровозов уже будут бегать электрички. Паровоз на мое приветствие ничего не ответил, а только попыхивал паром.

Попрощался мысленно я и с ночной работой. За короткий период в моей биографии «паровозной поры», я понял, что во второй половине ночи, да еще и при рутинной работе, меня начинало неудержимо клонить ко сну. Бороться с ним я так и не научился и даже не знал, как тренировать себя. Интересно бы взглянуть одним глазком на тренажеры для такой тренировки.

На этот раз сон развеялся от небольшой прогулки вокруг паровоза, да и время уже подходило к семи часам утра, так что до конца смены оставалось совсем немного.

В восемь часов придет сменщик и на этом закончится мой вклад «в строительство светлого будущего человечества» на Горьковской железной дороге. О дальнейшей судьбе я не задумывался, так как впереди маячили три года службы в армии.

Я открыл окно со стороны депо и ждал, когда мой сменщик появится на горизонте. Но вдруг вместо сменщика мимо паровоза прошла красивая девушка, которую за полгода работы ни разу не видывал ни в депо, ни в его окрестностях. Идет она явно в депо и, похоже, на работу. Где были мои глаза, да и где был я, если ни разу мы не встретились.

Все, что я мог сделать, это подсвистнуть, то есть сделать два приветственных коротеньких свистка — ту-ту. Она оглянулась. Я естественно, спросил: «Как тебя зовут, красавица?»

— Таисия, а что?

— Где ты прячешься, Тася, почему ни я, ни мои друзья тебя не видели?

— Ничего я не пряталась. Я даже видела тебя на танцах, да и в субботу тоже пойду.

— В субботу, считай, я уже в армии буду.

— Ну, тогда после армии приходи.

На том мы и расстались. Точнее, неведомая Таисия вошла в депо, а я остался ждать сменщика. Он явно запаздывал.

А у меня появилось время и повод задуматься о смысле таких случайных встреч и расставаний. Почему кто-то неведомый чаще устраивает встречи, когда нет возможности продолжения дальнейших отношений, хотя память о них остается. В чем смысл этих случайных событий?

В то наше «паровозное» лето большая часть молодежи вечерами встречалась в центре поселка железнодорожников. Там прямо на площадке перед дворцом культуры проводились танцы. Обычно собиралась такая толпа, что народ танцевал, почти не перемещаясь по танцплощадке. А еще говорят — в тесноте — не в обиде.

Эта короткая встреча с таинственной Таисией и размышления о ней оборвались с приходом сменщика. Но почему-то сохранилась долгая память о ней. Она меня согревала довольно долго, но потом я переключился на другие хлопоты, проблемы и интересы, и вроде бы забылась та случайная краткая встреча.

Но однажды Таисия мне даже приснилась, она ласково произнесла: «Ты согревал нас, вот и я тебя согрею». И… тут прозвучала команда: «Рота, подъем!».

После этого Таисия больше не снилась. Не зря не любят девушки военную дисциплину и муштру.

Исповедь над Козьим болотом

Посвящается бабушке Саше

Вот, наконец, и закончилась ее торговля и, считай, ее ярмарка! Александра облегченно вздохнула, перекрестилась и почему-то потерла ладони друг о друга — ведь торговля удалась.

Вологодские кружева опять пользовались успехом. Особенно быстро ушли как раз те образцы, которые по совету ее молчаливого мужа, изготовили перед самой ярмаркой.

В тот раз муж — Александр предложил в контуры белоснежного узора вплетать не только черную нитку, но и оттенять ее серой нитью. После нескольких проб поняли — действительно, получилось красиво.

Почему-то именно те кружева понравились какому-то московскому купцу, и он купил большую партию. Саша даже решила обсудить это дома, в спокойной обстановке вместе с любимым Сашкой. Он всегда удивлял своим молчанием. Нет, не молчанием, а, пожалуй, какой-то сосредоточенностью, когда любой шум мешает думать.

Но все-таки надо подбить итоги торговли. Александра прикинула на счетах выручку и осталась довольна — поездка на Нижегородскую ярмарку оправдалась полностью. Они с мужем рискнули, и этот риск окупился. Удалось даже договориться с оптовиками — перекупщиками о планах на будущий год.

А ведь земляки, знакомые и не очень, чем только не запугивали. Грядет-де наступление двадцатого века и будет светопреставление. Хотя эти советчики даже не очень четко представляли, когда же наступит новый век.

Уж этот-то рубеж Саша запомнила еще с гимназии — это будет наступление тысяча девятьсот первого года. Есть еще время что-то сделать, до того самого светопреставления, да и будет ли оно, если даже никто не знает, когда его ждать.

И все-таки дела, прежде всего. Александра собрала деньги и чеки и отнесла их в банк. Теперь самое время пройтись по торговым рядам в поисках подарков.

Была и еще небольшая помеха спокойному времяпрепровождению. Объяснялось она неуемной и даже немного шальной натурой Александры.

Ей хотелось посмотреть необычную новинку — синематограф. Уж очень ее нахваливал торговец из соседнего павильона. Но туда попасть очень легко — купи билет и иди, смотри. Она решила — будет время — пойду и посмотрю.

Но ей хотелось не упустить еще пару диковинок — это самобеглый экипаж или по-простому «дорогая и вонючая тарахтелка». Она, правда, пугает добрых людей и лошадей, но едет довольно бойко.

Соблазн на ней проехаться был велик, да больно уж много желающих — целая очередь образовалась.

И еще одно, но уже последнее жгучее желание не выходило из головы, это полеты на воздушном шаре. Там-то как раз желающих испытать столь необычное удовольствие не наблюдалось, зато зевак всегда толпилось вдосталь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 368