электронная
40
печатная A5
398
18+
Держать марку!

Бесплатный фрагмент - Держать марку!

Объем:
234 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-3634-6
электронная
от 40
печатная A5
от 398

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Начало биографии

Той далекой весной мы неожиданно для себя вступили в самостоятельную жизнь. Мы — это полтора десятка выпускников техникума, направленных работать помощниками машинистов электровозов.

Каждый из нас мог выбирать себе место будущей работы. но мы никак не предполагали, что выбираем и судьбу. Просто никто пока об этом не догадывался.

Вариантов выбора имелось довольно много — мои однокурсники поехали в разные концы страны — в Ярославль, Норильск и еще в какие-то места и в Горький, в том числе.

Я решил поехать в Горький, он привлекал тем, что там, в Консерватории, училась моя сестра Наташа. Кроме того, одно необычное событие в жизни бабушки Саши также оказалось связанным, правда, не с городом Горьким, а еще с Нижним Новгородом.

Бабушка о том случае рассказывала со смехом, и это запомнилось, а потом стало одной из причин выбора места моей будущей работы. Бабушка и Наташа говорили об этом городе как интересном, большом и красивом.

Кроме меня, желающих туда поехать набралась большая компания. Собираясь в дорогу, я не предполагал, что уезжаю из Вологды, можно сказать, навсегда, и стану бывать дома лишь наездами.

Приехали мы в этот волжский город в самом конце марта. Весна уже чувствовалась во всем и особенно в настроении.

Наш поезд прибывал рано утром. Сквозь вагонные окна и легкий туман мы пытались рассмотреть электровозы или какие-нибудь другие признаки электрифицированной железной дороги. Но напрасно, никаких примет мы не увидели — ни опор с проводами, ни самих электровозов.

Озираясь по сторонам, с некоторым недоумением мы вышли из вагона и принялись расспрашивать первых встреченных железнодорожников — работают ли у них электровозы. Но все махали на нас руками, как на дурачков, — какие электровозы — вы же видите, вокруг одни паровозы.

Это известие для нас стало неожиданным и неприятным сюрпризом. Мы, оказывается, первые электровозники в Горьком, но почему тогда нас не встречают, хотя бы цветами.

Оглядываясь по сторонам в поисках оркестра, мы вышли из вокзала, перешли широкую площадь и сразу наткнулись на Управление Горьковской железной дороги.

Там тоже было подозрительно тихо — ни оркестра, ни цветов. Зашли внутрь, но заспанный тамошний вахтер вообще не понимал, о каких таких электровозах мы спрашиваем, тем более в шесть утра.

Он сообщил, что до начала работы Управления еще почти три часа, поэтому предложил нам немного потерпеть, чтобы узнать о своих электровозах.

Мы оставили на вахте вещи, и чтобы скоротать время, решили пройтись по городу. А Управлению дороги дали возможность оценить торжественность момента и успеть подготовить достойную встречу молодых специалистов.

Хотя настроение наше малость испортилось, но на душе у меня радостно полегчало. А радовался я тому, что освободился, наконец, от своего «угла» — большого и увесистого чемодана.

Чем я его наполнил перед отъездом из дома, теперь уж не припомню. Но был он тяжел, как с камнями. Мне его даже помогал тащить мой дружок — добрый и сильный Виктор Г. Мой чемоданище он назвал «мечтой оккупанта».

Город поразил нас утренней чистотой, пустотой, но и красотой, В столь ранний час почти никого мы не увидели на улицах, а встречали нас лишь туман и весенняя прохлада. Скоро по красивому мосту мы перешли через Оку и поднялись на высокий откос над рекой.

Ширь сливающихся Волги и Оки произвела большое впечатление, да и город понравился множеством старинных домов, красивой крепостью над рекой и просторной набережной.

Мы немного осмотрелись, походили по волжскому откосу, а тут как раз и пришло время идти в Управлении железной дороги, чтобы узнать о нашем неясном электровозном будущем

Приняли там нас радушно, правда, без цветов и оркестра, но заверили, что тут же электрифицируют дорогу и пустят электровозы. Но мы-то знали — это дело не быстрое.

«Железные дорожники» тоже знали об этом. Поэтому пока не помчатся электровозы, нам предложили равноценную, на их взгляд, замену — поработать на паровозах. Скрепя сердце, мы согласились, не возвращаться же домой, не солоно хлебавши.

Распределили нас в два депо — грузовое и пассажирское. Я оказался в грузовом. Пожалуй, совершенно случайно в нем собрались самые активные и веселые ребята из нашей группы.

Когда мы прописывались в Горьком, какой-то важный милицейский чин обрадовал нас — вы, де, становитесь жителями третьего города СССР. Он слегка надменно и немного заносчиво посоветовал начинать гордиться этой высокой честью.

Слышал бы он, как в очереди к этому начальнику нас просвещал какой-то бывалый горьковчанин. Он про своих земляков говорил нелицеприятно, но с апломбом: «Нижегород — либо вор, либо мот, либо пьяница, либо жена — гулявица».

Поселили нас в общежитии, которым следовало бы начинать гордиться. Но выглядело оно простым бараком, стоящим между железнодорожных путей. Преимущество нашего жилья состояло, пожалуй, только в том, что находилось оно близко от депо. Тем самым мы экономили время в пути на работу, иначе говоря, больше спали, а в молодости кто от этого откажется.

Правда, у нас в бараке не было душа, но зато рядом, в депо, помыться можно в любое время. Скоро мы убедились, что после работы на паровозе мыться надо столь основательно, но об этом надо будет рассказать отдельно.

Депо наше называлось Горький — Сортировочный, потому что располагалось близ станции Сортировочная, но, возможно, имелся и обратный вариант причины такого названия.

Приняли там нас хорошо и опять поклялись, что через пару лет мы будем работать на электровозах. А пока… снова предложили поработать на паровозах.

Мы понимали, что возможен только такой выход из ситуации, но все равно в душе бултыхалось какое-то сопротивление или, скорее, скепсис. Все-таки паровоз казался нам некой бочкой с дымом, без признаков какой-либо романтики. Еще сильнее скрепя сердце, мы согласились, так и быть, временно поработаем, и все, как один, пошли в кочегары паровоза.

Поэтому первая запись в моей трудовой книжке — «кочегар паровоза». Теперь считаю ее оригинальной и следом необычного поворота судьбы. Несколько сглаживало остроту момента то, что кочегар по-французски значит «шофер».

Работа кочегаром оказалась нехитрой, но требующей терпения, физических сил и не ахти какого умения. В первый же день работы нас быстро посвятили во все «должностные обязанности».

Запомнился этот день еще тем, что наш однокурсник Борис К. вышел на свою первую смену в белых брюках и белой кепке! Этим он хотел показать, возможно, что каждый день работы кочегаром — это праздник. Праздник души, тела и ума!

Его появление произвело большое впечатление — люди прибегали посмотреть на это диво издалека — из самых дальних уголков депо. Они не догадывались, что эти белые одежды приготовлены для работы на электровозе. Просто наши надежды не оправдались, и вместо электровозов мы оказались кочегарами на паровозах.

Кочегарить оказалось не трудно. Мы работали на грузовых паровозах — красивых и мощных «Лебедянках» —  и уезжали с поездами от Горького в двух направлениях до Вязников и до Сухобезводного.

Нам, как кочегарам, перед рейсом полагалось старательно смазать мазутом буксы паровоза и тендера. Потом на ходу следить, чтобы уголь сыпался в яму стокера.

На остановках кочегару следовало набирать воду в тендер и помогать помощнику машиниста чистить топку. А после рейса приходилось надраивать ветошью паровоз — котел и тендер — а это не меньше сотни квадратных метров поверхности!

В жару протирать горячий котел паровоза оказывалось занятием не самым приятным и увлекательным. Но уже близился финал поездки, и пережить эту продолжительную и однообразную работу помогало ощущение скорого окончания смены и приближение свободы почти на двое суток.

Первый шаг в карьере

Казалось бы, каждый специалист должен думать о карьере - землекоп и земледел, лесоруб и рубщик мяса - да и все остальные мастера своего дела тоже. Но мы-то понимали, что через год-два начнем работать на электровозах и делать карьеру ни к чему.

Но вдруг через месяц нам предложили повысить квалификацию — сдавать экзамены на помощника машиниста паровоза. Похоже, в нас поверили!

Этот экзамен для нас оказался довольно простым. Ведь следовало выучить только устройство паровоза, а все премудрости сигнализации и тормозов мы знали и помнили их еще по техникуму.

Самое трудное и специфически паровозное в паровозе — это кривошипно-шатунный механизм. Это паровая машина и все ее рычаги, суетливо мотающиеся при движении. Этот механизм мне и достался на экзамене. Я ответил все, что знал, а комиссия решила — молодец, — все, что нужно, знает и присвоили права помощника машиниста.

После этого «повышения квалификации» меня поставили работать на паровоз — «нефтянку». Но это уже был паровоз «с историей», то есть не новая магистральная «Лебедянка», а «СО — 17» — «Серго Орджоникидзе» — машина послевоенного выпуска.

Этот паровоз работал на маневрах и других похожих работах, а нам предстояло набираться опыта как помощникам машиниста.

На паровозе — нефтянке вместо угля в топку впрыскивается мазут. Моей задачей становилось поддержание давления пара в котле, посредством своевременного открывания и закрывания подачи мазута в топку.

Если сравнить мои функции с автомашиной, то я был «карбюратором» паровоза, а машинист только «нажимал на педаль газа», то есть открывал регулятор подачи пара.

Для меня самым главным и ответственным моментом оказалось отслеживание выключения машинистом этой самой подачи пара. То есть как бы «сброса газа».

Если я пропускал этот момент, а поначалу такое бывало часто, то из трубы вылезал громадный столб чернущего дыма. Иногда он бывал таким густым и обильным, что окрестные хозяйки, развешивающие белье для просушки, махали на меня руками и кричали разные пожелания.

Если б хоть одно из них исполнилось, то я, наверное, не дожил бы до седых волос и не писал бы эти строки. Кстати, упомянутые хозяйки с бельем, как части окружающего пейзажа, позволяют понять по каким захолустным путям мы ездили.

Иногда после моей промашки над трубой поднимался такой густой дымище, что становилось понятным выражение — «коптить небо». Причины же моей невнимательности объяснялись тем, что я постоянно раздумывал, как рычаг регулятора подачи пара связать с краном форсунки. Правда, тогда мои услуги оказались бы не особенно нужными.

Интересно, что в техникуме мы изучали все способы сигнализации и блокировки на железных дорогах. Среди устаревающих способов сигнализации упоминался жезловой. Он, действительно, если не старинный способ, то устаревающий — это точно.

Суть его заключается в том, что для выезда на перегон между двумя станциями, машинист должен получить жезл — специальную железяку с фигурными вырезами, но при этом отдать дежурному по станции жезл от предыдущего перегона.

В детстве я видел эти замечательные моменты обмена жезлами. На ходу поезда помощник машиниста спускался по лестнице из кабины паровоза и бросал к ногам дежурного по станции жезл, а потом ловил рукой за особое кольцо новый жезл. Все это действие происходило на большой скорости, что и завораживало. Особенно восхищал помощник, на ходу попадающий рукой в кольцо и потом поднимающийся в кабину.

На нашем паровозе мы катались по таким древним путям — между домами и хозяйками с бельем, где все еще использовалась та самая жезловая система сигнализации. И теперь мне приходилось вылезать на короткие свидания с дежурными по станции, чтобы бросить к их ногам жезл и получить новый.

Ах, как иногда хороши были молоденькие дежурненькие по станции. В черной шинели с блестящими пуговицами и красной фуражке они выглядели такими строгими и неприступными, что дух захватывало.

Так и хотелось некоторым из них бросить букетик цветов вместе с жезлом. Но мы, как настоящие мужчины, приезжали и тут же уезжали, может быть, от своего счастья.

Эти мимолетные встречи и расставания, пожалуй, были своего рода моделью нашей быстротекущей жизни. Бросил жезл и был таков!

Часто мы ездили с «торфяной вертушкой» — с поездом, который постоянно мотался между торфяным карьером и электростанцией. В карьере вагоны его загружали торфом, скорее, особой торфяной пылью. А на электростанции этот торф выгружали, а потом его сжигали в специальных топках.

На Балахнинской электростанции удивляла машина, разгружающая наши вагоны. Она переворачивала полувагон с торфом вверх тормашками, и потом ставила его обратно на рельсы.

Работа с торфяной вертушкой проста и довольно однообразна. Но зато ты убеждался, что выполняешь работу, нужную людям.

Нас, однако, часто поругивали машинисты грузовых поездов. Я помнил, что, если нашему паровозу приходилось ехать с поездом следом за подобной «торфяной вертушкой», то колеса «Лебедянки» буксовали из-за торфяной пыли на рельсах.

Иногда, вместо «торфяной вертушки» нас посылали на маневры. Тогда наш паровоз въезжал с вагонами на пути всевозможных предприятий от танкового полигона и до кондитерской фабрики.

На полигоне мы выставляли платформы с танками и бронетранспортерами за въездные ворота этого ведомства. А вот подача вагонов на плодоовощную базу или в какое-нибудь подобное место часто сопровождалась с внеплановой работой по расстановке вагонов то у склада, то у какого-нибудь транспортера.

Тут мы оказывались желанными гостями не только для того, чтобы затолкать вагоны на их территорию, но и расставить их в нужных местах. Поэтому нас встречали, как важных персон и угощали от души за выполненную работу.

В конце такой рабочей смены у нас в кабине лежали конфеты и пряники, иногда разные фрукты, а бывало, сметана и творог. Мой расторопный машинист в такую ночную смену на маневрах даже брал специальную банку под сметану. Он говорил — «это дефицит для дома, для семьи». Я его понимал и даже немного завидовал.

О классической музыке

Говорят — «кесарю — кесарево» — и это кажется естественным. но выражения «слесарю — слесарево» уже вызывает раздражение и обиду. А мы-то уже стали помощниками машинистов, и нелепое «помощниково» выглядело просто смешным.

Присмотревшись к помощникам и самим машинистам, я как-то не смог увидеть в них чего-то того, что отличало бы их от слесарей, не в обиду им это сказано. Пришлось искать ответ.

Поэтому в Горьком я разыскал свою двоюродную сестру Наташу. Я не видел ее почти пять лет, и поэтому немного удивился тому, как она повзрослела. Наташа уже заканчивала консерваторию по классу виолончели. Жила она на стипендию и небольшую помощь, изредка присылаемую нашей родней.

Причины ее быстрого взросления мне стали понятны спустя несколько лет, когда сам стал учиться в университете и жил только на стипендию и редкие переводы от родных.

Наташа с подружкой снимали комнатку в дальнем районе города, близ большого горьковского трамплина. Я стал изредка наведываться к ней в гости.

Наташа потихоньку просвещала меня, приглашая на концерты. Она выбирала репертуар, доступный даже кочегару, и тем более помощнику. Это был Моцарт, Чайковский, Вивальди и еще кто-то из известных композиторов.

Однажды мы удачно попали на концерт, на котором меня вдруг осенило, и вспомнилась моя первая встреча с классической музыкой.

Случилось это давно, когда я еще учился в школе. Однажды мне в библиотеке попалась интересная, и даже захватывающая книга «Последний рейс „Колы“». Герои книги — моряки, перегонявшие старый корабль на последнюю стоянку. В бурю канат буксира оборвался, и команда из четырех человек оказалась на судне один на один с бушующим морем. Они с трудом выжили в той передряге.

Автор хорошо выписал борьбу людей со стихией. Читалась книга, что называется, на одном дыхании. Но, как всегда после прочтения, я сдал ее в библиотеку, и казалось, уже забыл.

И вдруг, спустя месяц-другой после прочтения, вечером из нашего репродуктора — черной тарелки на стене — зазвучала музыка, которая вызвала в памяти впечатления о книге, о той борьбе людей с разбушевавшимся морем.

На протяжении почти часа я простоял около радиоточки, боясь пропустить хотя бы звук. Это стало каким-то волшебством — яркие картины борьбы со стихией и, наконец, победы, были выражены новым для меня языком.

После прозвучавшей музыки сообщили, что мы прослушали Первую симфонию Чайковского. И еще я понял тогда, что не стоило мне в детстве так легко отказываться от обучения в музыкальной школе, но упущенное уже обратно не вернуть.

Чтобы послушать какую-нибудь другую не менее впечатляющую музыку, начал вечерами прислушиваться к репродуктору, вдруг да опять будет звучать что-нибудь интересное.

Попытался узнать в магазине грампластинок, что интересного есть в продаже. Но времена были древние, а пластинки старинные — только на семьдесят восемь оборотов в минуту. Так что в продаже попадались только отдельные арии.

Но от некоторых арий меня немного коробило, почти каждая из них напоминала пение одной нашей родственницы. На семейных праздниках она так страстно, в смысле, громко и яростно, пела арию Карамболины, что гости понимали — пришла пора расставания, и начинали постепенно собираться домой. Прослушивание двух арий в один вечер стало бы перебором для их слуха.

Прошло довольно много времени от того вечернего концерта симфонической музыки, что передавали по радиосети, и я уже подзабыл те необычные ощущения от первого прослушивания произведения Чайковского.

Но в Горьком на одном из концертов, которым меня «угощала» Наташа, я, наконец, в живую услышал эту симфонию. Был очень благодарен за то, что сестра посеяла во мне тягу к хорошей музыке.

Спустя три года уже другая двоюродная сестра — Люся — подхватила эту эстафету и тоже стала приглашать меня на абонементные концерты в Ленинградскую филармонию. Так из меня сделали человека не чуждого хорошей музыке.

А началось-то это познавание там, в Горьком, в эпоху паровозов.

Держать марку!

Работа кочегаром и помощником машиниста оказалась не столько тяжелой, сколько по-настоящему мужской, где нужна воля, стойкость и терпение.

Так, однажды я попал в бригаду известного машиниста Глазова. Он считался человеком решительным и цельным. В одной из поездок у нас заело стокер — остановилась машина, которая должна подавать уголь в топку паровоза.

В то время каменный уголь был плох тем, что в нем встречались железяки от угольных комбайнов, детали шахтной крепи и просто металлический хлам. Любая такая железка могла остановить стокер намертво, что, видимо, и случилось.

То есть он встал вглухую, а уголь нам приходилось бросать врукопашную. Тут всем работы хватало. Машинист нас подбадривал словами: «Бери больше, кидай дальше — отдыхай, пока летит».

На самых трудных участках, на подъемах Глазов приходил нам на помощь — мне и моему кочегару помогал удержать пар и воду в котле. В тот раз нам не повезло, и почему-то на одной станции, к которой имелся хоть и небольшой, но ощутимый подъем, нам подали сигнал остановки — на входном светофоре горел красный сигнал. Глазов высунулся по пояс из окна и начал давать сигналы остановки — три длинных гудка.

Я понимал, что это, скорее, эмоции, если даже мы остановимся, то как-нибудь да вытянем состав на подъем. Но Глазов не хотел этого и подавал сигналы раз за разом. Мне даже казалось, что он гудками как бы заявлял: «Гла! — Зов! — Я-а-а!». Может быть, он и высвистел нам дорогу, так как открылся входной светофор, и мы поехали дальше без остановки.

Обычно Глазов был немногословен, но как-то однажды выдал в разговоре: «В нашем деле самое главное — держать марку».

И пояснил: если будешь держать воду в котле и пар на положенных шестнадцати атмосферах, значит, держишь ее — марку! После нашей «пахоты врукопашную» я понял, что держать ее иногда удается с трудом, но хороший товарищ всегда поможет в этом деле.

Это ревностное отношение к делу и своеобразное понятие чести понравилось мне, А слова «держать марку» не раз приходилось мысленно говорить себе в разных ситуациях. Поэтому автора слов всегда вспоминаю с благодарностью.

Интересно, что в нашей работе существовали и парадоксы, потому что многие жизненные установки оказывались перевернутыми по смыслу. Так известное правило: «Мой руки после туалета» на паровозе звучало совершенно невероятно: «Мой руки перед туалетом!».

Дело в том, что руки кочегара, да и помощника машиниста паровоза во время работы обычно такие грязные, что необходимо их отмыть, прежде, чем пойдешь, хотя бы по малой нужде. Хорошо, что горячей воды на паровозе вдосталь, да и мыло всегда водилось.

С мытьем после работы тоже возникали довольно любопытные ситуации. Мы так пропитывались угольной пылью, что обычная мочалка не помогала и в этом случае выручала только хорошая щетка на крепкой и длинной ручке.

Ладно, тело как-никак ты видишь, и отмыть его дочиста сможет почти каждый. А вот как отмыть глаза? Дело в том, что грязь так въедалась в складки на веках, что недомытые они напоминали плохо подведенные глаза какой-нибудь загулявшей девицы.

Вот мы и бегали из душевой к зеркалу и обратно, чтобы домыть веки.

Так что паровозники, наверное, первыми открыли тайны макияжа.

Искусство требует жертв

Это выражение о каких-то жертвах относится не только к деятелям культуры. Ведь мы знаем, что есть, так называемые, профзаболевания. Чем это не жертвы разных опасных производств?

Но у нас-то работа не такая уж тяжелая, никаких профзаболеваний, вроде бы, не наблюдается. Это благополучие можно легко проверить на себе и коллегах, ведь мы уже третий месяц работали на паровозах.

Довольно быстро все привыкли к ночным сменам, у нас появились новые знакомые, да и мы стали своими в депо.

Неожиданно для нас эти громадные и архаичные паровозы стали казаться почти одушевленными машинами со своим характером, поступью и пыхтением.

Но однажды после работы я обнаружил на ладонях «трудовые мозоли» и начал себя слегка уважать.

Вот, мол, тружусь, рассуждал я, и даже на ладонях появились мозоли. В те далекие времена мозоли еще считались признаком трудовой доблести, но уже не геройства.

Если бы я не забывал надевать рабочие рукавицы, то этих следов нарушения техники безопасности никто бы не нашел. Но не привык я еще к рукавицам, и часто работал без них, особенно с наступлением летнего тепла. Мне казалось, что без рукавиц чуть прохладнее рукам.

При ближайшей встрече с Наташей, которая как раз разучивала какую-то вещицу на виолончели, я похвалился тем, что у меня появились следы трудовой доблести.

Наташа попросила показать предмет моей гордости, и я не без некоторого бахвальства продемонстрировал свои ладони. Показывал и думал: «Вот, мол, смотри, как мы героически трудимся».

И тут Наташа предложила: «А спорим, что у меня мозоли побольше твоих будут»

— Спорим! А на что?

— На торт!

— А на коньяк, слабо?

Ударили по рукам, и сошлись на шампанском.

И тут Наташа показала мне пальцы на левой руке. Я чуть не упал от удивления — на указательном, среднем и безымянном пальцах зияли не мозоли, а какие-то чудовищные рытвины со следами от струн.

Оказывается, левая рука виолончелиста, которой он держит гриф, прижимая струны, имеет такие глубокие следы трудовой музыкальной деятельности, что мои мозоли — это просто детский лепет.

Делать нечего — пошел искать шампанское.

Неожиданный финал

Всякому благополучию приходит конец, если ты расслабишься и утратишь контроль. А мы довольно интересно и безмятежно жили и работали в ожидании электрификации, не нас, конечно, а железной дороги.

Дружба между нами — земляками крепла. Мы уже стали своими среди обитателей железнодорожного поселка близ Сортировочной.

Некоторые из наших ребят влились в волейбольные и баскетбольные команды, а мы азартно болели за них на соревнованиях. Казалось, жизнь налаживается.

Вдруг первого сентября нам — двадцатилетним парням пришли повестки из военкомата. Пожалуйте, мол, на воинскую службу. Мы срочно понадобились нашей Родине.

Потом мы узнали, что на шестидесятые годы приходилась так называемая «демографическая яма» — недостаток молодых людей-призывников.

Это оказалось следствием войны — тогда рождалось очень мало детей. А теперь те немногочисленные мальчики, а теперь — парни, достигли призывного возраста. Поэтому из-за нехватки призывников стали брать в армию всех подряд.

Уже девятого сентября мы, постриженные «под ноль», предстали перед призывной комиссией. Хотя многие из нас рассчитывали с осени пойти учиться в заочный институт МИИТ, а пришлось идти, куда Родина велит.

Разобрали нас по разным родам войск на первой же комиссии. Меня определили в железнодорожные войска, так как в более престижные рода войск не прошел по зрению. Может быть, такой расклад случился к лучшему, а то мой друг Виктор «благодаря» отличному эдоровью угодил во флот на четыре года.

До середины ноября нас — «рекрутов» использовали в депо как резерв, то есть не ставили в постоянные поездные бригады, а были мы как бы «на подхвате». Если кто-то заболел, или напился до безобразия, то бросали ему на замену кого-нибудь из нас.

Мне такое подвешенное состояние скоро надоело, и пошел я в Военкомат, но не отпрашиваться от армии, а наоборот, с просьбой выдать мне повестку пораньше, а не за неделю. Мне хотелось успеть съездить к родным в Вологду перед призывом. Хотелось побыть дома перед долгой разлукой.

Последняя вахта

В прощании всегда присутствует какая-то печаль. Почему-то не хочется расставаться, хотя мы не можем предполагать, что у нас впереди, ведь возможны и радость, и новые интересные встречи.

Последняя моя смена перед поездкой в Вологду пришлась на начало ноября. Меня вдруг поставили на необычную вахту — на паровоз, который отапливал депо. Видимо, котельную еще не запустили, как вдруг ударили холода.

Впрочем, это обычная картина с нашими коммунальными службами. Как всегда, холода в конце осени оказываются неожиданными, когда ремонт этого хозяйства еще в разгаре, хотя уже самое время запускать отопление.

В депо таким спасителем коммунальщиков назначили… паровоз. Его поставили вплотную к зданию. К тому трубопроводу, который выпускал горячую воду, прикрутили особый шланг и по нему вода пошла в трубы для отопления здания.

Мне надо было лишь поддерживать уровень воды и давление пара в котле, то есть, стоя на месте, «держать марку» — вот и все. Паровоз заправлен «под завязку» водой и мазутом, но неподвижен. Так что мне надо только следить за приборами. Первый раз я сидел на месте машиниста и.. читал книгу. Я же не еду по путям. В кабине тепло, чисто и светло.

От вопиющего безделья к утру меня начало клонить в сон. При такой редкой ситуации бороться со сном довольно легко. Я вышел на улицу, обошел машину и погладил паровоз, как бы прощаясь с ним.

Вахта-то моя последняя, скоро в армию, а что дальше будет — никому неведомо. Но уж точно, если вернусь сюда после армии, то вместо паровозов уже будут бегать электрички. Паровоз на мое обращение ничего не ответил, а только попыхивал паром.

Попрощался мысленно я и с ночной работой. За короткий период «паровозной поры» в моей биографии я понял, что во второй половине ночи, да еще и при однообразной обстановке, меня начинало неудержимо клонить ко сну. А бороться с ним я так и не научился и даже не знал, как тренировать себя. Интересно бы взглянуть одним глазком на тренажеры для такой тренировки.

На этот раз сон развеялся от небольшой прогулки вокруг паровоза, да и время уже подходило к семи часам утра, так что до конца смены оставалось совсем немного.

В восемь часов придет сменщик и на этом закончится мой вклад «в строительство светлого будущего человечества» на Горьковской железной дороге. О дальнейшей судьбе я не задумывался, так как впереди маячили три года службы в армии.

Я открыл окно со стороны депо и ждал, когда мой сменщик появится на горизонте. Но вдруг вместо сменщика мимо паровоза прошла красивая девушка, которую за полгода работы ни разу не видывал ни в депо, ни в его окрестностях. Шла она явно в депо и, похоже, на работу. Где были мои глаза, да и где был я, почему ни разу мы не встретились.

Все, что я мог сделать, это подсвистнуть по традиции, то есть сделать два приветственных коротеньких свистка — ту-ту. Она оглянулась. Я естественно, спросил: «Как тебя зовут, красавица?»

— Таисия, а что?

— Где ты прячешься, Тася, почему ни я, ни мои друзья тебя не видели?

— Ничего я не пряталась. Я даже видела тебя на танцах, да и в субботу тоже пойду.

— В субботу, считай, я уже в армии буду.

— Ну, тогда после армии приходи.

На том мы и расстались. Точнее, неведомая Таисия вошла в депо, а я остался ждать сменщика. Он явно запаздывал.

А у меня появилось время и повод задуматься о смысле таких случайных встреч и расставаний. Почему кто-то неведомый чаще устраивает такие встречи, когда нет возможности продолжения дальнейших отношений, хотя память о них остается. В чем смысл этих случайных событий?

В то наше «паровозное» лето большая часть молодежи вечерами встречалась в центре поселка железнодорожников. Там прямо на площадке перед дворцом культуры проводились танцы. Обычно собиралась такая толпа, что народ танцевал, почти не перемещаясь по танцплощадке. А еще говорят — в тесноте — не в обиде.

Эта короткая встреча с таинственной Таисией и размышления о ней оборвались с приходом сменщика.

Но почему-то сохранилась долгая память о ней. Она меня согревала довольно долго, но потом я переключился на другие хлопоты, проблемы и интересы, и вроде бы забылась та случайная краткая встреча.

Но однажды Таисия мне даже приснилась, она ласково произнесла: «Ты согревал нас, вот и я тебя согрею». И… тут прозвучала команда: «Рота, подъем!».

После этого Таисия больше не снилась. Не зря не любят девушки военную дисциплину и муштру.

Исповедь над Козьим болотом

Посвящается первому полету бабушки Саши

Вот, наконец, и закончилась ее торговля и, считай, ее ярмарка! Александра облегченно вздохнула, перекрестилась и почему-то потерла ладони друг о друга — ведь торговля удалась.

Вологодские кружева опять пользовались успехом. Особенно быстро ушли как раз те образцы, которые по совету ее молчаливого мужа, изготовили перед самой ярмаркой.

В тот раз муж — Александр — предложил в контуры белоснежного узора вплетать не только черную нитку, но и оттенять ее серой нитью. После нескольких проб поняли — действительно, получилось красиво.

Почему-то именно те кружева понравились какому-то московскому купцу, и он купил большую партию. Саша даже решила обсудить это дома, в спокойной обстановке вместе с любимым Сашкой. Он всегда удивлял своим молчанием. Нет, не молчанием, а, пожалуй, какой-то сосредоточенностью, когда любой шум мешает думать.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 398