электронная
180
печатная A5
1155
18+
Дело табак

Бесплатный фрагмент - Дело табак


5
Объем:
250 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-9702-2
электронная
от 180
печатная A5
от 1155

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

* (все события и персонажи — плод литературной фантазии автора. Любое совпадение с реальными общественными и политическими деятелями — случайно).

ЧАСТЬ I

ЛИКБЕЗ ОТ ЗАЕЗЖИХ ТЕХНОЛОГОВ

Мандалаи подъехали на очередные выборы, чтобы с провинциальных нив соскребать самый смак от жирной пенки. Кто-то из них уже был вполне легализован в России и даже имел свой небольшой пельменный бизнес в Красноярске. Другие — спустились с Арарата, побросав на грядущее полугодие свои отары. Третьи — кубанские виртуозы сольфеджио и баяна, отложившие на время клавиры. Четвертые — юридической казуистики кружевные мастера, пятые — знакомые и подруги тех, кто имел свой полуфабрикатный бизнес и овечьи гурты в горах. В общем, полноценная кормовая цепь крутых специалистов политического продвижения, словно готовая академия с обозами хозяйственного обеспечения, имеющая на своем счету якобы не один десяток региональных и федеральных побед. Их липкие конечности уже тактильно ощущали пачки ароматного нала, которые они устанут заталкивать в свои потрепанные кожаные сумки. Чужеяды появились как-то сразу по всем фронтам, заняв город, разложив на большинстве поверхностей свою нарочито яблочную аппаратуру в виде айфонов и айбуков. В городе тут же закончились свободные гнезда в розетках, а оборот элитного алкоголя и фуа-гры в торговых сетях существенно пошел в гору. Появление пришлых носило формат такой неизбежности, что вся остальная местечковая шушера как-то сразу растеряла весь свой энтузиазм.

В Красном доме областной власти было устроено закрытое собрание с партийцами, местными активистами и лояльными средствами массовой информации, на котором представили главных теоретиков грядущей избирательной кампании от партии власти. Местные, понимая, что им напрямую уже не сосредоточить в своих карманах финансы, поспешили наладить с пришлыми технологами самое тесное взаимодействие по грядущему сотрудничеству.

— Это Богдан Левко, — объявил собравшимся губернатор, — Он будет начальником всей пропаганды. Стоит ли мне напоминать, что за результат выборов отвечаю лично я?

По залу распространилось глубокое понимание генерального тезиса. Богдан же — круглолицый карапуз лет тридцати с небольшим хвостиком, восседал рядом с главой региона, пытаясь демонстрировать интеллект и целеустремленность своих слегка жадных, но необычайно глубоких глаз. Родившийся в Якутске, он не имел никакого родства ни с белым генералом Толей Пепеляевым, ни с красным героем Ваней Стродом, но где-то на уровне элементарных частиц хранил наследственную память родной земли — нет ничего хуже сырого мороженого мяса и грязного, пропитанного страданием снега. Именно поэтому с самых грудничковых кудрей пухлые ножки Богдана уже тянули его прочь от улусов. Не наделенный талантом усердия, он рассчитывал всегда только на свое обаяние и умение держать крыло по восходящим термическим потокам. Этих данных вполне хватило, чтобы получить образование в одном из известных московских вузов и влиться в пеструю команду детей лейтенанта Шмидта, которые бороздили по стране с интеграционными проектами в сфере социально-политических концепций, евразийской интеграции, консалтинга и прочего помпезного ажура, который никого не делал лучше, но статусно наполнял любую повестку.

По случаю в Бельгоград на собрание в Красный дом прибыл и главный московский технолог — Боря Бабель, за которым закрепилось амплуа знатока Гольфстрима федерального океана, и он должен был не просто курировать всю кампанию целиком, но правильно уловить и ретранслировать все пожелания Кремля, если в обозримом будущем таковые созреют. Борис проявил демократичный подход, в президиум не полез, а занял первый ряд зала заседаний, любуясь происходящим действом с места рядового зрителя. Его голова, попавшая в квадрат оконного света, выглядела отрезанной от вальяжно раскинутого на кресле тела и светилась оранжевыми ушами в ореоле утреннего абриса. Близко посаженные глаза от вертикали небольшого горбатого носа излучали уверенную непринужденность, а вкупе с тонким разрезом губ и торчком стоящим ежиком на макушке, лицо напоминало старый портрет рядового фрица, наспех запечатленный походной «Лейкой». На коленях Бабеля лежал простой лист, исполненный в цвете, на котором размашистым кеглем была воспроизведена программа консультационного семинара «Предвыборные стратегии и работа с убеждениями».

За спиной Бабеля, подпирая коленями спины друг друга, помимо активистов, понаехали на заседание вице министры, не импортозамещенные омбудсмены, руководители аппаратов и пока еще незарегистрированные кандидаты, бьющие копытом, чтобы не опоздать проявить себя.

— Итак, — объявил губернатор, — Предоставим слово нашим гостям.

Богдан, заулыбавшись, кивнул.

— Уважаемые коллеги, — начал он из президиума, — Мы открываем наш семинар с вводной лекции «Теория доминирующего стереотипа и образы», подготовленной ведущими политическими технологами нашей консалтинговой компании «Бабель». Предлагаю вашему вниманию небольшую презентацию для наглядности.

Богдан вытащил на всеобщее обозрение дистанционный брелок, призванный оживить проектор, но чуда, увы, не случилось и экран, расположенный у подножия пюпитра остался стоять мертвым. Левко ринулся к оборудованию, одновременно со своего места вскочил и Бабель. Эксперты, чуть не столкнувшись лбами у небольшого стола с ноутбуком, начали танцевать над клавишами, демонстрируя собравшимся задние кармашки на своих брюках. Через недолгую паузу блеклая картинка на тряпочном экране проявилась, и технологи потратили еще пару минут на организацию худо-бедного затемнения громадного окна зала заседаний.

— Ну, вот, — продолжая уже забытое публикой вступление, вновь приступил к повествованию Левко, — Как вы теперь видите, на первом слайде указано, что в основе стратегии всегда лежит ответ на элементарный вопрос — почему избиратели должны проголосовать именно за нашего кандидата или нашу партию?

Зал безразлично рассматривал слайд, который был маркирован корпоративной символикой консалтинговой компании, там же красовался человечек с шаром вместо головы. Нарисованный персонаж почесывал, видимо, затылок, выбирая один из пяти кирпичей, стоящих непосредственно перед ним.

Со своего первого ряда, развернув торс к залу, подал голос Бабель, который уже успел нацепить на лицо очки и теперь еще больше смахивал на обладателя «Шмайссера» со старой фотокарточки:

— Друзья, активнее, — замахал руками Борис, — включайтесь в работу. У кого есть ответ на заданный вопрос? Почему избиратели должны проголосовать именно за нашего кандидата или нашу партию?

С трибуны на собравшихся поднял глаза губернатор, оторвавшийся от просмотра своего планшета. Залу безудержно захотелось выступить с какими-либо неглупыми мыслями, и первые робкие запястья устремились вверх.

— Да, да, коллеги, смелее, — подбодрил делегатов Левко, — Не надо тянуть руки. Вставайте, предлагайте ответы.

Первая фигура из зала привела себя в вертикальное положение, передав сумочку сидящей рядом соратнице:

— Я думаю, — пространно начала женщина, — что…

— Прошу прощения, — перебил ее Бабель, которому неожиданно стало весело среди этих прекрасных людей, — Представляйтесь, пожалуйста! Имя, должность, номер паспорта.

По залу пробежал легкий и тщательно сдерживаемый смешок.

— Это Зоя Онаньевна Фурер, — представил дамочку губернатор, — она успешно руководит рядом направлений работы в областном правительстве. Это я для приезжих рассказываю, потому что Зою Онаньевну в Бельгоградье знают все.

Фурер действительно носила медийное лицо, постоянно мелькавшее в праймах. Однако едва ли кто-то мог внятно сформулировать, какой круг вопросов находился в ее компетентном ведении.

— Избиратели должны голосовать за стабильность, — выдала на-гора Фурер, — Ведь известно, что только наша партия несет ответственность за то, что есть.

— Отлично, — вскочил со своего места Бабель, — А как вам общедомовые нужды, отмена компенсаций по уплате тарифов ЖКХ? Или вы думаете, что оппозиция простит нам это?

Фурер надула губы, потому что не готовилась к уточнениям.

— Я не прошу на этот вопрос ответить сейчас, — выручил ее технолог, — Но найти аргументы нам с вами непременно придется. За коммуналку, за рабочие места, за дороги. Нас будут полоскать по всем потенциально провальным темам. И желательно, чтобы наши тезисы не вызывали новых вопросов. Не укрепляли сомнения. Вот, о чем я хотел бы вас всех попросить. Зоя Онаньевна, спасибо, что вы включились в работу. Будем продолжать размышлять, делиться нашими мыслями. Мы для этого сюда и приехали, чтобы выработать общую модель поведения, которая приведет нас к победе. Присядьте, пожалуйста.

Зоя, бросив недовольный взгляд на губернатора и, поймав его одобрительный прищур, заняла свое место, зло выдернув сумку из рук сияющей помощницы, которая стала свидетелем неловкого выступления начальницы. Они, заместители, давно окрестили жеманную красотку «Змеей Особой Ядовитости». Но Зою наверху ценили за очарование, под которым умело пряталась святая невинность, позволяющая ей без обиняков требовать от избиркомов — явки, от казаков — сплоченности, от загсов — рождаемости. Она каким-то чудесным образом ставила важные точки в самых натужных и непримиримых конфликтах, умея сформулировать те некомпетентные глупости, которые становились самым удачным жизненным планом.

— Итак, — продолжил выступление Левко, — Борис сейчас наглядно показал, что нам надо основательно подумать над тезисами. И это — сложно. Очень сложно. Пусть это пока переварится в наших с вами головах. Вернемся же к презентации. Мы видим, что вопрос о том, почему именно за наших кандидатов должен проголосовать избиратель, это и есть основа нашей стратегии и генеральной линии. Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны понимать мотивы избирателей. Знать мотивы каждого невозможно, поэтому существуют модели электората, из которых и исходят разные подходы к подготовке стратегии.

Богдан продолжал напевать свой доклад, сравнимый по увлекательности лишь с курсом научного коммунизма, листал слайды и иногда подключал зал к интерактиву.

НОЧНОЙ ПРОМЕНАД

Было около двух часов ночи. Редактор шел неспеша вдоль последнего ряда многоэтажек, заканчивающих город Бельгоград, и пространно рассматривал причудливые узоры грязного снега, образовавшиеся на еще недавно бодрых сугробах. Около полутора часов назад он еще спал на разложенном диване своей квартиры, не предполагая менять состояния до утра. Теперь же, придерживая сползающую с плеч сумку, он проходил мимо указателя Ленинского района, созданного еще в Советскую эпоху. Монументальный обжинок возвышался над сугробом, из которого торчали сухие верхушки прошлогоднего татарника, будто колючие пальцы спрятавшегося под саваном кощея. Еще час назад, ненароком разбуженный, он в который раз вынужден был выяснять отношения с женой после чего отправился прочь из дома куда глаза глядят.

Часы показывали три. Леди с автозаправки, получив последнюю сотню из кошелька пешехода, безразлично потребовала добавить двадцать рублей мелочью, чтобы она могла дать на сдачу полтинник. Поковырявшись по карманам, редактор набрал пятаков и получил взамен синюю купюру банка России и такого же цвета новую пачку отравы.

Отдавая пятаки, герой вспомнил, как много лет назад, может быть спустя полугодие после свадьбы, они с женой с трудом перебивались между зарплатами. Деньги по стране задерживали всем, народ непостижимым образом сохранял себя. Те, у кого получалось не оказаться на коленях в лесах за какие-либо долги соседям и родственникам. Последыши поколения победителей в который раз всей нацией выживали вопреки, копошась на грядках, делая по случаям продуктовые запасы, решая спорные вопросы у бандитов, которые тогда в Бельгограде представляли реальную власть. Молодая семья, ожидавшая уже свою первую девочку, снимала у прижимистой бабки часть засыпного дома без удобств, полного мышей и сквозняков. Мыли посуду и друг друга в тазах заранее подогретой на печи приносной водой. Мучились со снегом, которого было безобразно много и сугробы вокруг узкой дорожки к туалету вырастали в два человеческих роста. В один из дней, исчерпав остатки рачительно сберегаемых финансов, пузатая половинка нашла за подкладкой своей дамской сумки пятак. Редактор собрался за хлебом, который в ту пору еще умещался ценой в обозначенный грош. Яркий свет морозного дня, добытчик несет пятачок в магазин, стараясь не растянуться во весь рост на скользких арыках замороженной колеи и промоин от нечистот, которые весь околоток плескал на дорогу. Переулок Тракторный тупым клином примыкал к проспекту Ленина, оканчиваясь ветхим забором брошенного Завода сверл, на котором местная фанатка Джулия давным-давно сделала размашистую надпись «Джон Леннон стрит». Здесь, у начала Комсомольской площади, стоял одноногий красный капюшон таксофона с трубкой, прикрепленной к убойной скобе дополнительной цепью. Антивандальный механизм, видимо, приспособили сами жители. Молодой борзописец доскакал до распроданного Дома культуры — сталинского строения с колоннами, где у входа висела бордовая табличка, исполненная в стилистике популярных в девяностые сигарет «Магна». «Волна», — сообщала вывеска, — двадцать четыре часа». У входа восседала на деревянном ящике старуха, торговавшая пятью сортами сигарет поштучно и жареными семечками в газетных кульках. Она была завернута в дырявый пуховый платок по самый нос, где от мороза образовался снежный нарост.

— Семушки, — лениво произнесла торговка в пустоту, — когда памфлетист проходил мимо, — Пятьдесят маленький, рубь большой.

В холле шопа, разделенного на лотки и отделы, было многолюдно. Под барельефами звезд и серпов, потерявших былой лоск, толпились извечные бабки с сумками-тележками, мужички-чекушнички, чьи-то сопливые дети, выпрашивающие у мамаш китайский аляпистый ширпотреб в виде человеков-пауков и ядовитой жвачки. Пахло кислой капустой и сырой штукатуркой, как в лучших деревенских амбарах. У хлебного места под гордой ксерокопией «Бельгоградский каравай», заключенной в прозрачный файл и придавленной скотчем к колонне, стояло человека четыре. Терпеливая публика ожидала, когда столетняя фурия определится, наконец, какую булку ей взять сегодня. Бывалая, решившись на отрубной, столь же долго искала платок с мелочью, шлепая себя по бокам.

— Что ж ты, душенька-душа, мимо Рая прошла, — запел громко в противоположном конце холла местный сумасшедший по кличке Коля, — Мимо рая прошла, почто в Рай не зашла?

— Коля, мать твою, — выкрикнул кто-то из толпы, очевидно радуясь песне.

— Древеса растут купарисовые… — не обращал внимания сдергоумок, продолжая выводить мелодию удивительно пронзительным и многогранным голосом. И читалась за ним без фальши вся Русь Святая, так и стоявшая есть так, как есть — в естестве своем прекрасная.

— Вам чего? — бросила хлебница писателю, до которого меж делом дошел черед.

— Дарницкий, — спохватился филолог, выкладывая пятак на столешницу.

— На них птички сидят — птички райские…

— Четыре пятьдесят, — сообщила продавщица, — Ой! Это фальшивая монета. Я такую не приму.

— Чего? — заморгал рифмоплет.

— Они песенки поют херувимские…

— Фальшивые пять рублей, — нервно повторила сдобница, — Другие давай.

— Нет других, — растерялся молодой муж.

Торгашка схватила чек, чиркнула по нему гуртом монеты. На бумаге остался след, похожий на тот, что делает химический карандаш.

— Фальшивка, не приму — заключила хлебница и бросила монету на столешницу, — Следующий.

Юноша, увидев, что барышница приступила к другому покупателю, с растерянностью забрал пятак с прилавка. Возвращаться домой без покупки было по его разумению невозможным. Он посмотрел на грош с орлом, под которым красовался год выпуска. Тысяча девятьсот девяносто девятый. Что же с этой деньгой могло быть не так?

Памфлетист выскочил из магазина, вопреки обыкновению не придержав калитку:

— Семечек маленький стакан, — под оглушительный хлопок двери, протянул он старухе бедовую монету.

Бабка ожила, засыпала пережженных ядрышек в куль, отсчитала скрупулезно сдачу.

— Дарницкий, блин, — высыпал медь на столешницу журналист, вернувшийся к хлебному лотку — Эта мелочь настоящая?

Торговка, поджав губы, сгребла монеты без счета и подала настойчивому покупателю каравай.

— Как у нас-то в Раю жить-то весело, — заливался калека, — Жить-то весело, жить-то некому…

Теперь памфлетист, добрых двадцать лет спустя, продолжал бесцельный ночной поход, углубляясь по радиальной улице Украинской в сторону центра Бельгограда. Самое забавное, что та паскудная история с монетой, причинявшая душевную боль нежным организмам словоплета, имела свое нравоучение. Пятачок тысяча девятьсот девяносто девятого года, который, терзаясь совестью, разменял у старухи любитель словесности, оказался раритетом. Деньга считалась самой дорогой монетой современной России. Ее стоимость у нумизматов достигала миллиона рублей и достоверно известно только о двух экземплярах этого «пятачка». Понятно, что неграмотная торговка, как и тот еще юный покупатель семечек, по очереди выпустили свое благополучие из рук, воспользовавшись лишь номиналом.

Впрочем, шел четвертый час пешей прогулки. Редактор проходил затянутый грязным снегом пустырь, который еще в дореволюционные времена использовали торговцы. Здесь, в рукотворном пруду они пересчитывали стада, которые перегоняли из Азии к меновому двору Бельгограда. Говорят, что когда-то давно на одном из берегов была установлена шкала для овец, коров и верблюдов. По уровню поднявшийся воды можно было точно определять количество копытных, не утруждая себя арифметикой.

БУНТ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВЕЧНЫМ

Директор одной из лучших школ уездного Бельгограда Лилия Герань докладывала в городской отдел образования, что приключился с ней утром небольшой кишечный коллапс, и она спешит незамедлительно проинформировать вышестоящую инстанцию об этом инциденте. Не будучи божевольной, она скорее была жертвой системы.

— Знаете — низкая зарплата, отчетное рабство, вообще «что-то хреново на душе.

Все это сделало ее тем, чего она добилась в своей выстраданной карьере.

Вдоволь наигравшись со всей чередой нововведений начала тысячелетия, которые лоббировали блеклые команды федеральных министров, подкрепляемые креативом на всех нижестоящих уровнях, она давно и безоговорочно пришла к очевидному — система не лечится. Ее совершенствование возможно только в сторону дальнейшей деградации. И оптимистичным тезисом в этом служит только одно — не бывает так плохо, чтобы не могло стать еще хуже. В этот момент Лилия вполне задышала полной грудью и поплыла среди множества других тел, которые пришли к аналогичным умозаключениям параллельными курсами.

Еще вчера, воодушевленная лозунгами об участии общественности в системе образования, она, было, повелась на красивые фанты словоблудий. Ее энергии вдоволь хватило для розжига родителей, которые сумели организовать на базе школы целую общественную организацию и заявить о себе на уровне уездного городка. Под это увлекательное танго разгоряченная, но мало управляемая общественность докружилась до осознания, что школе незамедлительно требуется капитальный ремонт здания и Лилия уже не могла так просто успокоить те дрожжи, которые сама бросала в мутную брагу. Родители, чей порыв был вполне возвышенным, привели доступные им колокола в состояние вибрации, подключив к проблеме ремонта школы средства массовой информации. Гул с каждым новым днем приобретал все большее эхо, общественность с завидным постоянством стала попадать в прайм-таймы, констатируя и угрожая: «Школа падает! Надо спасать детей!»

Шепот районного руководства «Лилия, обуздай своих» неуклонно перерастал в уверенное городское брюзжание «тебе что, кресло не дорого?», и нецензурно гремел уже в министерском исполнении «Герань, ты фикусом-то не прикидывайся». Но это ничего не меняло — общественность упрямо не хотела возвращаться на уровень простого сбора средств на закупку офисной и туалетной бумаги. Родителям непременно нужно было решать глобальные задачи, привлекая для этого внешние средства, которых, как известно, выделять никто не хотел. Ком накатывал свой собственный вес в геометрическом формате и неуклонно превращался в предмет для подражания других школ города, и даже символ.

Ожившие мамашки и папашки, дорвавшись до решения вопросов аварийного состояния стен, коснулись и углубились в другие аспекты бытия — от школьного питания, до святого и неприкосновенного вопроса государственных закупок. Казалось, что этим серохвостам любые аксиомы по щиколоть — безбожники пережевывали все, на чем стояла доселе гармоничная и совершенная система. Апофеозом незапланированного шабаша стал совершенно неуместный хадж волонтеров в Москву, где их доклад о современном состоянии провинциальной школы на одном из съездов в Государственной Думе сорвал не один шквал одобрительных аплодисментов родителей из других регионов и вошел в ряд новостных федеральных лент. Скабрезу контекста усилила одномоментная акция многодетных мамаш, которые не смогли прорваться на съезд и устроили лежачие голодовки по-над стенами Федерального парламента. У них была другая повестка и требования, но общий фон протестных настроений вызвал ответные действия власти.

Заинтересованными специалистами федерального уровня проблему деятельной общественности Бельгограда делегировали на плечи областных чиновников. Выведенный из состояния стабильности региональный министр образования, негодуя и досадуя, понимал, что такие пожары в лоб не тушатся. Краснея лицом, он стоически сносил все рекомендации из центра и губернатора, но живо заверял стороны, что с проблемой в состоянии справиться самостоятельно.

— Ты же понимаешь, Слава, — сообщал голос московского покровителя, — что такие истории могут повлиять на твой культ личности.

Мало обаятельное лицо областного министра не раз покрылось холодной и горячей испаринами во время этой беседы. Он ведал, что позиция седьмой родни на киселе не гарантирует положительной плавучести его фигуре. Однажды, схватившись за мощную руку далекого родственника, выбравшись ближе к солнцу, он не может рассчитывать на этот рычаг бесконечно. И Слава нашел все варианты, откуда снять деньги для капитального ремонта здания разбушевавшейся городской школы — все, что можно было оголить без резонанса, осиротили и оптимизировали. Были спешно составлены сметы, привлечена гроздь давно понятных подрядчиков и даже сносно разложена по карманам моржа. Это был яркий пример слаженной и добротной работы команды. Фундамент школы оперативно восстановили, по кругу заменили все окна на пластик, протянули новую систему электрики и даже изготовили асфальтовый водоотлив общей площадью более пятисот метров по всему периметру здания. Ударная стройка, поднимем за здоровье гастарбайтеров, уложилась в три месяца лета. А к сентябрю сюда уже слетались все, кто так или иначе мог стоять рядом. С заботой на лицах различные уровни власти отчитались перед телезрителями о проделанной работе, наглядно демонстрируя все великолепие произведенного на наших глазах чуда.

Так родительская общественность на пике энтузиазма, добилась своей первой и последней победы, которую даровала судьба. А Лилия Герань, попавшая под карандаш, получила однозначную рекомендацию, скорейшим образом сворачивать разведенную богадельню. И пока директор решала, что и как делать с инициативами, родительская общественность сама по себе приходила к печальным выводам и опускала руки. Заказчикам образовательных услуг открывалось очевидное — никакая их кипучая энергия не помогала детям глубже и серьезнее осваивать науки. В капитально отреставрированных стенах оставался мировоззренчески испорченный класс педагога-потребленца — не столько условного, сколько случайного неспециалиста своего дела. И яркая вспышка искреннего рвения родителей в мгновение затянулась извечной ряской буден.

Лилия Герань, демонстрируя исполнительность, не только вернула в глазах руководства прежние рейтинги, но и смогла уместно намекнуть, что «Барсик не против медалей». Вручая награду, министр по-отечески шепнул:

— Вот, Герань, за послушание. Или ты думала, что на революционерах школа держится? Пусть сей знак не позволит тебе сбиться с пути.

И Герань трепетала. В ее скромный кабинет сквозь кроны опилованных во время капитального ремонта деревьев прорывался теплый свет. Этот свет грел спину, распространяя по кабинету едва различимый аромат шерстяного пиджака Лилии. На столе среди кипы приказов возвышалась тарелка с ароматной сдобой, испеченной в обновленной школьной столовой, а за стеной методично жужжала ксероксом такая почти родная дура-секретарь. Душа Герани пела.

Однако, речь совсем не о ней и ее душе, закравшихся в контекст по причине дебелости автора, а о других обстоятельствах и событиях, повлекших череду стремительных взлетов и унизительных поражений, которые происходили приблизительно в эту же эпоху и приблизительно в этом же городе.

ОСОБЫЙ ПАБЛИК

По улице Украинской, основательно запущенной дорожными службами, бежал, перепрыгивая через грязные кучи подтаявшего снега, высокий человек с газетой в руках. Его внешность, обернутая видавшим лучшие времена френчем, не выдавала в нем представителя богемной профессии. Однако это был широко известный в почти вымерших кругах газетных читателей художник-коллажист Серж Мозерсон, перебивавший себя то тем, то другим. С одной стороны где-то глубоко в душе было любопытно, как это существо умудряется существовать в современном коммерческом формате, обладая лишь талантами художественного склеивания изображений. С другой — нужно всегда помнить, что углубляться в Мозерсона ниже шапочного уровня опасно — такие персонажи в одно мгновение могли окружать, заталкивать в голову любые обязательства, а следующим днем уже стоять на чужом пороге со своим чемоданом. При этом их совокупный заем у доверчивого окружения, в том числе и на пропой, нередко достигал размеров годового бюджета какого-нибудь сельского муниципалитета.

— Куда летишь, Сержик? — загодя бросил знакомому редактор, потому что понял, что куда-нибудь деться с траектории движения Мозерсона было уже невозможно.

— А, — воскликнул коллажист, выбрасывая вперед сразу две свои бесконечные руки, — Ты только посмотри.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 1155