электронная
396
печатная A5
568
18+
Дело о рубинах царицы Савской

Бесплатный фрагмент - Дело о рубинах царицы Савской

Детектив пером женщины

Объем:
278 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-3409-0
электронная
от 396
печатная A5
от 568

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава первая

Пасквиль. Проект Аршинова. «Северная Пальмира». Условие тетушкиного завещания. Одесский порт. Перепись колонистов. Отплытие. Капитан Мадервакс. Маршрут путешествия. Трюм. Больной ребенок. Матросская каша. Два негодяя. Наказание самогонщика. Разговор с Головниным.

14 декабря 1894 года.

Заметка в «Московском листке» издателя Пастухова.

««Вольный казак», а попросту пензенский мещанин Н. И. Аршинов, вновь собирается ограбить казну, извести множество простого народа и опозорить нас перед Европой.

«Что же случилось?» — спросит почтеннейшая публика. И будет недоумевать, как наше правительство дозволило авантюристу, запятнавшему себя разбоем и неуважением к законам, снова собрать корабли и отправиться в экспедицию, от которой ни один здравомыслящий человек не ждет ничего хорошего».

Так начиналась заметка, наклеенная мною в толстую тетрадь «in folio», в которой я начала вести дневник. Продолжение я оторвала и выбросила, так как не могла стерпеть огромное количество грязи, вылившейся на моего друга, Николая Ивановича, из этого желтого листка, полного пасквилей и нападок.

Мы с Аршиновым познакомились в поезде на Варшаву, где он мгновенно завладел моим вниманием, а его арапчонок смотрел такими огромными глазищами, что становилось не по себе. Аршинов с таким увлечением рассказывал о деле своей жизни — расширении границ России-матушки, что я невольно увлеклась его проектом. Я сопереживала ему до такой степени, что согласилась участвовать в его второй экспедиции в Абиссинию. Согласие дано было не впопыхах, а после длительных раздумий: тетушка Мария Игнатьевна завещала мне крупный капитал с условием, что я совершу поездку в места, где странствовал мой покойный супруг, ученый-географ Владимир Гаврилович Авилов. И если бы я отказалась от сего намерения, то все ее капиталы разошлись бы по монастырям — тетя была набожной и любила замаливать грехи. А мне нравилось жить на широкую ногу и ни в чем себе не отказывать. Ведь только женщина со средствами может чувствовать себя современной и независимой от власти мужчин. Я жила на проценты с капитала, помещенного в общество взаимного кредита санкт-петербургского уездного земства. Иногда позволяла себе через свою банковскую контору играть на бирже дивидендными бумагами, но всегда очень осторожно и не гоняясь за особыми прибылями. Капиталы подрастали, тратила я только проценты, да и то не все, и сейчас настало время немного тряхнуть мошной.

Меня могут спросить, а как же муж? Почему я сама распоря­жаюсь деньгами, а не препоручу столь важное дело супругу и по­кровителю? И здесь мне придется лишь вздохнуть: овдовела я рано, в двадцать четыре года, и с тех пор уже несколько лет живу одна, так как еще не нашла человека, подобного моему покойному мужу, подорвавшему свое здоровье в научных экспедициях. Мой супруг был старше меня на тридцать лет, и любила я его, сколько себя помню. Второго такого человека мне больше не найти, я в этом более чем уверена.


* * *

Николай Иванович всегда отличался нравом напористым и непреклонным. Как сейчас помню: в дверь купе постучали. От­крыв, я увидела на пороге Аршинова с чашкой чая в руках.

— Вот, г-жа Авилова, принес, — сказал он, улыбаясь так непосредственно, что я, не в силах захлопнуть дверь у него перед носом, шагнула назад, вглубь купе.

— Чем обязана? — сухо спросила я, надеясь, что он оставит чай и выйдет. Но мои надежды не оправдались, не такой он человек…

Но Аршинов оставил без внимания мой вопрос. Он без приглашения уселся на диван напротив меня и пытливо заглянул мне в глаза:

— Что ж вы, Аполлинария Лазаревна, чаю не пьете? Остынет ведь. Вы пейте, пейте, самолично наблюдал за заваркой.

Я молчала, не притрагиваясь к чашке. Наступила томительная пауза.

— Прошу вас, не дуйтесь. Дорога скучная, вот я и напросился поговорить. А пришел к вам вот по какому вопросу: вы, случайно, не жена Владимира Гавриловича Авилова, географа?

— Да, — кивнула я, изумленная тем, что Аршинов был знаком с моим покойным мужем. — Но уже вдова, к великой моей скорби.

— Ведь я мужа вашего покойного знал… Мы с ним в Абиссинии встречались. Он мне тогда жизнь спас — век ему благодарен буду. Хотя если вам неинтересно, то прикажите уйти — уйду…

Лицо его исказилось столь страдальческой гримасой, что я не выдержала и сменила гнев на милость:

— Оставайтесь и рассказывайте, какими путями вас занесло в Абиссинию? И откуда вы знали моего покойного супруга?

— Для этого мне придется начать с самого начала, — возразил он.

— Так начинайте, все равно Варшава не скоро. Вот дорогу и скоротаем.

— Извольте. К слову, родился я в Царицыно, в купеческой семье. Отец мой, Иван Севастьянович, в деле был неудачлив, пил много и однажды в поисках лучшей доли забрал семью и отправился на Кавказ. Сказывали, что места там хлебные, а погода жаркая.

Воспитанием моим мало занимались, я рос отпетым двоечником. Будучи гимназистом-недоучкой, бросил учебу и сбежал из дома — горы и моря манили меня. Мне хотелось собственными глазами увидеть мир, а не только ту слободу, в которой мы жили.

Чем я только ни занимался: водил караваны с контрабандой из турецкого Батума, подался в абреки, плыл вниз по Дону через стремнины на утлой лодчонке. Только чтобы денег заработать, да самому себе доказать, чего я стою. Головы не жалел, будто не одна жизнь у меня, а, по меньшей мере, дюжина.

В 1877 году меня занесло на войну с турками. Горячее было время. Мы брали крепость Карс. И я, крикнув: «За мной, мои ребятушки! Не посрамим Россию!», бросился на стены. Турки поливали нас из мушкетов и просто бросались камнями, если у них кончались пули. А когда им удавалось сбить кого-либо из наших, то они вопили от радости и махали фесками. Наши солдаты валились, словно спелые яблоки. Но крепость была взята!

На той войне мне не повезло — турки захватили меня в плен. Не дай Бог никому попасть в турецкий зиндан — из этого подземелья мало кому удавалось выбраться. Но я сбежал! Вот этими самыми руками и обломками глиняных черепков от кувшина с водой я выкопал подкоп и, пережив тяготы и лишения, оказался в Персии. И там мне не повезло, меня поймали как турецкого шпиона и приговорили к смертной казни.

Уже приближался мой смертный час, меня вели к эшафоту на базарной площади, руки-ноги в кандалах, я — в рубище, народу — тьма! И тут… Налетела конница вольных казаков и освободила меня!..

Аршинов вскочил с места и принялся изображать скачущую конницу, эшафот, свои мучения. Поезд мерно покачивался, в купе было уютно и тепло, а я, улыбаясь про себя, внимала рассказам новоявленного барона Мюнхгаузена.

— Вы прекрасно рассказываете, г-н Аршинов, — заметила я. — Я просто не замечаю времени. Все так волнующе. Но когда вы дойдете до Абиссинии? Я вся в нетерпении.

— Не беспокойтесь, Аполлинария Лазаревна, обязательно дойду. Мне так приятно вспомнить прошлое да еще в обществе столь очаровательной дамы, — Аршинов подкрутил ус и продолжил: — Казаки провозгласили меня атаманом своей вольницы. Все у нас было: сила, молодость, оружие. Не было только земли, где мы могли бы построить свое поселение и жить в довольстве, неся службу царю-батюшке и России. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Перешли мы в поисках земли к Черному морю. Обратился я к генерал-губернатору Сухумского округа, князю Дондукову-Корсакову с просьбой: пусть разрешит нам создать для казаков-хлебопашцев станицы. Будут они землю пахать, да кавказскую границу от нехристей-бусурман охранять. Князь не то что его папаша — оказался достойным человеком и милостиво согласился. Выделил поболее сотни десятин в Кутаисской губернии — вот таким образом!

— Вы и с его отцом знакомы были? — удивилась я.

— Нет, ну что вы, Аполлинария Лазаревна. Тот поди четверть века как помер. Просто я по пушкинской эпиграмме понял, что это был за человек. Поэт — он зря не напишет.

— Интересно, что за эпиграмма? Вы ее помните?

— Помнить-то я помню, — неожиданно смутился он, — но там неприличное слово имеется. А вы дама. Тонкого воспитания.

— Так это же сам Александр Сергеевич написал, — возразила я Аршинову, — а он зря не напишет. Читайте.

— Как скажете… За что купил, за то продаю…

И громкоголосый казак продекламировал:

В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает?

Потому что жопа есть. [Эпиграмма А. С. Пушкина, написанная в феврале 1835 года на князя М. А. Дондукова-Корсакова, ограниченного и невежественного человека, председателя петербургского цензурного комитета, назначенного вице-президентом Академии наук по протекции президента Уварова.]


И мы оба расхохотались. Потом, утирая слезы, я спросила Аршинова, довольны ли остались казаки наделенными землями, и он, мгновенно посерьезнев, ответил:

— К сожалению, казаки мои оказались не приучены к крестьянскому труду, и через год станица прекратила свое существование.

Удрученный крахом своих надежд, я вновь отправился в Турцию, и там, в Константинополе, повстречал старого черкеса, рассказавшего мне об удивительной стране «черных христиан» — Абиссинии. Никогда не было войн на этой земле, никогда ее не захватывал ни один иноземец, и жил там добрый народ под властью «царя-царей» негуса Иоанна, потомка сына царя Соломона и царицы Савской.

На корабль «Амфитрида» меня снарядил константинопольский посол, граф Игнатьев, и поручил меня покровительству Императорского добровольческого экономического общества, под эгидой которого ваш муж, дорогая Аполлинария Лазаревна, направлялся в экспедицию в Южную Африку.

В пути со мной случился пренеприятнейший казус: я подрался с одним негодяем, матросом-сицилийцем, и тот подговорил собутыльников подкараулить меня и выбросить за борт. И когда они напали на меня и принялись волочь, то ваш супруг бросился на мою защиту и отбил меня у мерзавцев.

Мы представились друг другу, разговорились, но наутро мне нужно было отчаливать, а Владимиру Гавриловичу плыть далее. Мы сердечно распрощались, и я сошел в порту Массауа, что в Красном море, и оттуда через Асмару и Аксум двинулся в глубь страны.

Негус Иоанн принял меня сердечно. Согласился на все мои предложения, дал добро на создание в Абиссинии колонии и православной церкви. Прожил я у него три года — научился говорить на их амхарском языке, чуть не женился, загорел, что твой мавр, многое увидел и узнал. А потом негус снарядил меня в обратный путь, богато одарив и приставив ко мне двух ученых монахов-эфиопов.

Вернувшись в Россию, я стал рассказывать о том, что видел: о прекрасном климате, добрых людях, просторах ничейной земли, где только воткни палку — вырастет апельсин. Понемногу вокруг меня собирались люди, и не только из казацкого сословия, но и все, кто желал себе лучшей доли. Даже монахи к нам примкнули. А уж о мастеровых людях я и не говорю — десятками ко мне спешили, дабы построить форпост на границе, принести пользу и себе, и матушке-России. Я даже имя станице придумал — «Новая Москва»!

Наш небольшой отряд отправился в Абиссинию летом 1888 года, и поначалу было хоть и тяжело, но радостно: своя земля, тепло, просторно. Люди брались за дело, пахали землю, ловили рыбу на берегу моря. Любопытные эфиопы часто навещали нас, принося в подарок то фрукты, то местную утварь. Даже негус изъявил желание посмотреть на нашу колонию и однажды явился, сидя в носилках, которые несли четыре дюжих негра.

Идиллия закончилась внезапно. Среди колонистов были и те, кто ехал не за тем, чтобы мирно работать, пахать и сеять, а наоборот, для вольготной жизни с грабежами и поборами. А выгнать их было некуда — кругом пустыня. Они грабили честных поселян, и те шли с жалобами ко мне — а к кому ж еще?

Но самое страшное случилось позже, когда с берега наше поселение обстреляла итальянская канонерка. Итальянцы давно задумывались захватить Абиссинию, и наша колония торчала у них костью в горле.

С тех пор все пошло наперекосяк: дома развалились, да и не дома это были, а так, мазанки-времянки, сети пропали, а люди разбежались кто куда. Я вернулся в Санкт-Петербург и понял, что дело надо вести совсем по-другому: сначала завести товары, построить крепкие дома, а потом уж и людей зазывать.

Но скоро сказка сказывается… Для снаряжения корабля, закупки продовольствия и оборудования нужны были деньги, много денег, которых ни у меня, ни у моих людей не было. Купцы дали уже все, что хотели и могли, и один умный человек мне посоветовал: езжай, мол, Николай Иванович, в Париж, к царю, кинься ему в ноги и попроси денег. Уж царь поймет, что это план важный и нужный для России, и обязательно поможет.

Вы же знаете, Аполлинария Лазаревна, что император был недавно во Франции — договор о русско-французском союзе заключал. Правдами и неправдами я добился аудиенции у Николая Карловича Гирса, всесильного министра при Александре III, но тот затопал на меня ногами, обвинил, что я продаю родину, и чуть ли не приказал сослать в Сибирь на пять лет. Еле вырвался оттуда. Правда, я не понял, кому именно я продавал родину, уж не негусу ли абиссинскому, но благоразумно не стал выяснять этого у раздраженного министра иностранных дел.

Теперь вот еду в Германию — меня обещали там свести с нужными людьми, а оттуда — обратно, люди меня ждут, самые верные мои товарищи. Вот такая моя история.

Аршинов замолчал, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.

— Интересная у вас жизнь, Николай Иванович, — искренне проговорила я, захваченная его рассказом. — Мне так приятно было услышать, что вы знали моего покойного супруга.

— И не сожалею ничуть, Аполлинария Лазаревна, ответил он, не меняя положения головы, и я поняла, что передо мной сидит сильно уставший путешественник, многое повидавший и переживший. — Удивительной души был ваш муж, интересный человек. Жаль только, что всего лишь несколько часов удалось с ним поговорить. Он ведь и вас поминал!

— Да что вы говорите?!

— Конечно! Он рассказывал о юной жене, которую любил всем сердцем.

— Науку Владимир Гаврилович любил не менее, — вздохнула я, отворачиваясь. Слезы вновь предательски наполнили глаза, но уже не от смеха, а от скорби.


* * *

Очнувшись от воспоминаний и промокнув краешком платка набежавшую слезу, я вернулась к делам, более прозаическим.

К экспедиции подготовились более чем тщательно: печальный опыт Аршинова учил его тому, что любая мелочь может оказаться бесценной в местах, где деньги не играют никакой роли.

Деньги собрали по подписке. Аршинов увлек сильных мира сего идеей основания на Красном море незамерзающего русского порта. Он говорил, что нельзя допустить экспансию Англии в Азию, и так они полмира захватили.

А простым переселенцам он рассказывал, что в Эфиопии лето теплое, зима мягкая, морозов не бывает, дождей достаточно: можно по три урожая в год снимать, не то, что в соседнем Судане, где дождей и вовсе не бывает. А эфиопы свою землю обрабатывают мало, ведь у них есть пословица: «Лучше умереть от голода, чем от работы». Поэтому они и рады будут обменять земли на малую толику картошки с кукурузой.

К Аршинову благосклонно отнеслись морской министр Шестаков, нижегородский губернатор Баранов, сам прошедший службу в российском военном флоте, и даже сам святейший обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев, чье мнение уважал император Александр III.

Богатые купцы первой гильдии, волжские судовладельцы и московские мануфактурщики расщедрились на покупку оборудования, скобяной и посудной утвари, столь необходимой на новом пустынном месте.

Ему удалось зафрахтовать торговый корабль «Северная Пальмира» Российской восточной компании, на который и погрузили наши вещи, скот, оборудование и сто сорок человек экспедиции. Мне была обещана одноместная каюта. Большинство участников экспедиции потеснятся в трюмах и на палубе.

Так как была зима, то компания охотно пошла нам навстречу, предложив корабль за умеренную сумму. Обычно «Северная Пальмира» ходила на Камчатку и Дальний Восток, но в это время на северных морских путях навигация остановилась из-за льдов, сковавших моря, и корабль простаивал без фрахта.

Вдоль бортов был навален строительный лес, тес, кругляки и брусы — все, что могло понадобиться для изб на новом месте. В трюме уложены саженцы вишневых и яблоневых деревьев, закутанные в плотную рогожу. Виноградные лозы сортов «Бахчисарай» и «Мускат» были тщательно перенумерованы, семена овощей и трав сложены в мешочки из навощенной ткани. На нижней палубе блеяли козы и бараны, мычали коровы, которых тоже везли обживаться на африканском берегу. Настоящий Ноев ковчег, а не корабль.

Я тоже внесла свою лепту. Вместе со мной ехала машина по выделке кирпичей — этот современный станок, изобретенный в Германии, был способен за час слепить две тысячи кирпичей. К нему прилагался чертеж простой печи для обжига и подробное описание, как ее построить собственноручно. В местности, скудной лесом, такая машина будет несомненным подспорьем в строительстве домов, по крайней мере, я на это надеялась. Аршинов сказал, что с обжигом проблем не будет — там, куда мы направлялись, нашли запасы каменного угля.

Конечной целью нашего путешествия должна была стать точка на карте — в самом конце Красного моря, там, где оно сужается, и сквозь Баб-эль-Мандебский пролив выходит в Индийский океан. Аршинов считал это место стратегическим и уместным для построения на нем колонии «Новая Одесса»: удобная бухта позволяла бы русским кораблям спокойно переносить тяготы плавания.

Я поражалась энергии и натиску этого уже немолодого, крепко сбитого казака. Как будто он одновременно мог находиться в нескольких местах: уговаривал толстосумов, проверял, правильно ли упакован багаж, подписывал кучу векселей, разговаривал с желающими участвовать в экспедиции.

К тому времени я уже приехала из N-ска в Одессу и ждала прибытия моего груза, закупленного для колонии. Делать было совершенно нечего, я прогуливалась по набережной и вспоминала свой разговор с отцом, присяжным поверенным Лазарем Петровичем Рамзиным.

— Куда ты на этот раз собралась, дочка? — спросил он, целуя меня в лоб.

— В Африку, papa, на побережье Чермного [Чермное — так на церковнославянском языке называется Красное море.] моря.

Он нахмурился и произнес:

— Этому есть еще причины, помимо тетушкиного завещания?

— А разве это не самая важная причина, Лазарь Петрович? — я удивленно посмотрела на отца. — Ты же сам говорил давеча, что пять лет на исходе, и надо подумать о выполнении условия в завещании, иначе деньги перейдут монастырю.

— Но можно же было как-то по-другому… — сказал отец с несвойственной ему нерешительностью в голосе. — Я бы придумал что-нибудь. Отправил бы тебя на воды…

— Нет, papa, — заявила я, — это было бы нечестно по отношению к памяти моего покойного мужа и твоего друга. Поэтому я поеду в Африку, и выполню условие тетушки.

— Как знаешь, дочь моя. Не мне тебя останавливать. Напоследок мой тебе совет: привези из Африки документальные доказательства твоего нахождения там.

И, выпустив эту парфянскую стрелу, он, недовольный моим решением, вышел из комнаты.


* * *

Поселившись в Одессе в Воронцовском переулке, выходящем на роскошный Приморский бульвар, я ежедневно наведывалась в порт, чтобы лично наблюдать за погрузкой на «Северную Пальмиру». Меня завораживали шум и лязг, крики грузчиков, вид огромных тюков в толстой канатной оплетке, запахи йода, краски и дыма — мне все равно нечего было делать…

В один из дней я, как обычно, пришла с утра в порт и увидела Аршинова, смачно ругающего гуртовщика скота, вертлявого мужика в суконной поддевке со сборами.

— Ты какую скотину мне пригнал, ирод? Я тебе что заказывал? Это же не коровы — мощи!

— Не извольте сомневаться, коровы — первый сорт. Рога, копыта, все при всем. Исправные.

— Какие копыта? Какие рога? Они что, на рога худеют, я тебя спрашиваю?! Вон, ребра торчат! — и Аршинов со всего размаху стукнул корову по неровному боку. Корова испугалась и, подняв хвост, шлепнула на сапог казака тяжелую лепешку.

Суетливый гуртовщик почему-то обрадовался.

— Смотри, барин, хорошо коровка поела, а ты еще жалуешься!

— Да ну тебя! — отмахнулся от него Николай Иванович и тут заметил меня: — Полина, как хорошо, что вы пришли!

Он подошел ко мне, резко пахнущий коровьим навозом, и я постаралась не отшатнуться.

— Вот, решила посмотреть как продвигается погрузка, — начала я.

— Мне нужна ваша помощь.

— Говорите, чем могу помочь?

— Сейчас на пристань придут люди. Нужно переписать их имена, и какими ремеслами владеют. Отдельно городских, крестьян и казаков. Есть ли при себе инструмент, в порядке ли документы. А я за скотом присмотрю — не разорваться же мне!

— Разумеется, Николай Иванович, я и сама хотела предложить вам помощь. Ведь скучно сидеть, дожидаться отправки.

— Вот и чудесно! — обрадовался он. — Отправляйтесь в контору, что за пирсом, там уже собрались будущие колонисты. Бумагу и перо вам выдадут. Мне еще плотниками заниматься, они должны нары в грузовом трюме для переселенцев сколачивать. А у них еще конь не валялся!

Он махнул рукой, повернулся к гуртовщику и вновь принялся хлопать коров по тощим задам, подталкивая их к сходням.


* * *

Около конторы образовалась толпа человек в сто пятьдесят. Некоторые бабы держали на руках ребятишек, укачивая их. Дети постарше шныряли меж взрослых. Мужчины стояли отдельно, разбившись на группы. Они беседовали, неторопливо покуривая. У задней стены эллинга [Эллинг (голл. helling), сооружение на берегу моря, реки или озера, оборудованное для строительства судов.] лежали тюки с нехитрым скарбом. Из плетеных сеток выглядывали недовольные куры и гуси.

Посторонившись, мне дали пройти в контору. Я вошла и объяснила приказчику, что буду переписывать добровольцев по личной просьбе Аршинова. Услышав фамилию, напомаженный молодой человек поклонился, предложил мне стул и подровнял стопку бумаги на столе.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Прокофием Власовым, сударыня. Я здесь в портовых служащих. Временно приставлен к господину Аршинову.

— Очень хорошо, Прокофий. Впускай людей семьями, и поставь тут лавку, чтобы они не стояли.

Расторопный служащий выполнил мою просьбу, открыл дверь и принялся руководить очередью, выражая особенное усердие. Толпа возле дверей заволновалась.

Аршинов заглянул в контору, гаркнул на толпу: «Аполлинария Лазаревна — моя правая рука. Подчиняться, как мне! Всем ясно?!» — люди тут же присмирели, и уже никто не лез вперед с руганью и тычками.

Посетители заходили один за другим. На предложение присаживаться переминались с ноги на ногу и неохотно садились. Ребятишки бегали по конторе, норовя схватить все, что попадается на глаза.

Не буду описывать всех, так как за несколько часов сидения за столом все слилось в череду безликих образов. Остановлюсь лишь на тех, кто заинтересовал меня своей непохожестью, выделился из общей массы колонистов, желающих достичь рая на земле.

Авдей Петрович Толубеев, казак станицы Вольной на Дону, лет пятидесяти, высокий кряжистый мужик, кузнец и печник. Когда он зашел в комнату, мне показалось, что он занял собой большую ее часть. За ним следовала невысокая худенькая жена с острым носом на морщинистом лице и два сына, Прохор и Григорий, восемнадцати и двадцати лет. Сыновья пошли ростом в мать, но размах плеч им достался от отца.

Арсений Михайлович Нестеров, двадцати девяти лет, мещанин из Москвы, недоучившийся студент медицинского отделения университета. Телосложения хлипкого, росту высокого, носит бородку и круглые очки. Из багажа — тючок с носильными вещами, медицинский саквояж и тяжелая коробка с фотографическим аппаратом. Говорит образно, слегка заикается. Отрекомендовался фотохудожником-любителем, ботаником и биологом.

Савелий Христофорович Маслоедов, тридцати двух лет. Иссиня-черные волосы, разделенные на четкий прямой пробор, тонкие усики и переливающийся жилет из камки [Камка — тонкая ткань с разнообразным по композиции цветочным рисунком, как правило, шелковая, одноцветная. Отличительной особенностью ее является сочетание блестящего узора и матового фона по лицевой стороне и блестящего фона и матового узора по изнанке.] бутылочного цвета завершал картину. При нем присутствовали две женщины — жена и сестра, обе пышные, полногрудые, но непохожие друг на друга. Одна из них, та, что постарше, — рыжая, другая — брюнетка. Женщины были одеты с кокетливым мещанским шиком: яркие юбки, полусапожки с ушками и шали с вытканными розами. Рыжеволосую звали Марией, черноволосую — Агриппиной.

Монах по имени Автоном. Одет в хламиду непонятного цвета, подпоясан веревкой. На ногах странные кожаные сандалии. Взгляд, горящий и полубезумный, говорит об обращении заблудших душ. Возраста его мне так и не удалось узнать, как и фамилии. Изъясняется исключительно на церковнославянском. Объяснил, что у монахов фамилии нет. Все время бормотал, что послан с великой целью, смысл которой остался для меня туманен.

Крещеный осетин Георгий Сапаров, тридцати двух лет. Вида звероподобного, в черкеске с кинжалом, борода начинается от глаз. Говорит на русском плохо. Документы исправны, в паспорте написано — православный.

Только к вечеру я закончила перепись. Всего набралось сто восемьдесят две души: сто двадцать мужчин, сорок три женщины и восемнадцать детей в возрасте до девяти лет.

Пришел Аршинов, похвалил меня и увел обедать. Потом я вернулась к себе и легла спать. А на утро было назначено отплытие.


* * *

Раздался длинный протяжный гудок и «Северная Пальмира» отчалила. Несмотря на ясное солнечное утро, нас никто не провожал, на пирсе не махали платочками, с верфей доносились глухие удары и визжание пил. Отплытие состоялось без звуков фанфар и духового оркестра. Никто не бросал шляп в воздух, не сверкали фейерверки и не слышались залпы салюта. Все было скучно и буднично, ведь кому интересен обыкновенный торговый корабль, стоящий в одесском порту среди сотен таких же, как он?

Мы словно уплывали в никуда.

Стоя у поручней, окаймлявших высокую палубу, я глядела на удаляющийся берег и старалась не думать о том, что меня ждет впереди. Мне хотелось убежать от самой себя, и путешествие через три моря совсем не худшее лекарство от этого состояния.

Корабль, не торопясь, вышел из порта, отдаляющийся берег подернулся туманной дымкой, и я отправилась разбирать саквояжи.

Николай Иванович предоставил мне небольшую одноместную каюту, неподалеку от капитанской. В ней еле-еле помещалась койка, небольшой столик и стул, но я была очень рада. Вторая одноместная каюта, напротив моей, была заперта на ключ. Странно, что там никто не поселился — я видела, как матросы несли вещи Аршинова совсем в другую сторону. Грузовое судно обычно не оборудуется многими каютами, место необходимо высвободить под груз, а я многое везла с собой: в основном, предметы белья, гигиены и самые необходимые лекарства. Они занимали два саквояжа, и я принялась укладывать их в рундук под койкой.

В дверь постучали.

— Госпожа Авилова, капитан приглашает вас на завтрак.

— Одну минуту, я выхожу.

Когда я вышла в коридор, матрос стоял и ждал меня. Со словами «Я провожу, а то вы заблудитесь», он быстро пошел вперед, а я поспешила за ним, дабы не остаться одной в узких корабельных закоулках.

В кают-компании был накрыт большой стол на семь персон. При виде меня мужчины встали. В их обществе я оказалась единственной дамой.

Аршинов, подал мне стул и познакомил с капитаном. Его звали Иван Александрович Мадервакс. Это был дородный высокий мужчина, иссиня-черный брюнет с орлиным профилем и пышными усами. Белый капитанский китель сидел на нем как влитой.

Первого помощника, Сергея Викторовича, высокого шатена, я узнала сразу — это он встретил меня и проводил до каюты. Я ему улыбнулась.

За столом я увидела также чиновника в мундире министерства иностранных дел, коллежского асессора, Порфирия Григорьевича Вохрякова. Он был лыс, роста маленького, брови насуплены, с суетливыми руками.

— Познакомьтесь, Полина, — Аршинов указал на статного мужчину лет сорока в штатском, но с военной выправкой. — Лев Платонович Головнин, охотник, добытчик трофеев и знаток повадок диких зверей. Решил поучаствовать в нашей экспедиции — охота в тех местах богатая.

— Очень приятно, — улыбнулась я и протянула руку для поцелуя.

Матрос в белой куртке подал рассыпчатую пшенную кашу, крутые яйца, свежие булочки необычной плетеной формы и рыбный паштет. Признаться, я впервые завтракала на корабле, и необычность меню мне понравилась.

— Как устроились, Аполлинария Лазаревна? — спросил меня капитан.

— Благодарю вас, очень удобно. Пока не освоилась, но, думаю, что плавание мне понравится. Только бы не заболеть морской болезнью! Боюсь, что тогда вся эта вкусная еда придется мне не по вкусу.

— Не волнуйтесь, — засмеялся первый помощник, — мы вам выдадим сухари и соленые огурцы. От них даже в шторм не отказываются.

— Смею заметить, — недовольно произнес чиновник, обращаясь к капитану, — что на форпике [Форпик — спальная каюта на две койки, расположенная под носовой палубой.] качает с неимоверной силой. Зря вы поместили меня на носу. Я слышал, что на корме качка не такая изматывающая.

— Я распоряжусь доставить вам в каюту сухари и соленые огурцы, — абсолютно серьезно ответил Иван Александрович.

— Как долго мы будем плыть? — спросила я, намазывая паштет на кусочек булки.

— Идти, г-жа Авилова, идти, а не плыть. Около двух недель. Сами посчитайте: три дня до Босфора, потом денек по Мраморному морю до Дарданелл, четыре дня по Эгейскому со Средиземным морям. Это если шторм нас не захватит — в январе Средиземное море неспокойно. А если не повезет, то еще день-два накиньте. Пару дней постоим в Александрии — наберем свежей воды, потом день идти до Порт-Саида, там возьмем лоцмана и спустимся по Суэцкому каналу прямо в Красное море. Еще четыре дня и мы в Баб-эль-Мандебском проливе. А там и до места назначения рукой подать.

Меня заворожили названия, вкусно произнесенные капитаном: Суэцкий канал, Александрия, Баб-эль-Мандебский пролив… Я никогда не была в тех местах и поэтому с нетерпением ожидала новых впечатлений.

Мне очень нравилось сидеть в уютной кают-компании, где стены украшали деревянные лакированные панели, а электрические лампы давали мягкий рассеянный свет. Каждая вещь была на своем месте, и небольшое внутреннее пространство было заполнено со вкусом и некоторым изыском.

— Как все здесь продумано, капитан Мадервакс, — похвалила я убранство.

— Да, — кивнул он, соглашаясь, — корабль небольшой, но современный и с прекрасной маневренностью. Длина — сто десять метров, ширина — в десять раз меньше, грузоподъемность почти три тысячи тонн. Великолепный корабль! До него я ходил на паруснике, и скажу вам, Аполлинария Лазаревна, за пароходами большое будущее!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 396
печатная A5
от 568