электронная
90
печатная A5
322
16+
Дедовские страсти

Бесплатный фрагмент - Дедовские страсти

Объем:
158 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-6778-6
электронная
от 90
печатная A5
от 322

1923 г. Матушка Амвросия

Высокий берег. Одинокая сосна. Пронизывающий ветер. Над рекой бредет, опираясь на клюку, согбенная старушка в монашеском платье. Следом — юный красноармеец в шинели на вырост: тонкая шея торчит из воротника грубого сукна, красные руки с цыпками судорожно сжимают штыковое ружье — видно даденное тоже на вырост. Ворона и воробушек.

Монахиня приостановилась, приложив руку к груди. Глянула на парнишку. Лицо ведьмы: кожа — скомканная пергаментная бумага, тонкий крючковатый нос, а глаза — темно-серые, цвета грозового осеннего неба и такие же бездонные.

— Подожди, сынок. Дай передохнуть!

— Не велено!

— Ты на смерть меня ведешь? Грех это, большой грех!

Мальчонка дернулся и взвизгнул петушиным голосом:

— Бога нет! И греха никакого нет! Иди, давай, проклятая старуха!

Игуменья, пошарив в складках платья, достала ладанку, сверкнувшую на солнце, пробившемся лучиком сквозь нависшие тучи, и протянула ее красноармейцу. В ссохшейся курьей лапке бабы-яги лежало сокровище, расшитое бисером, блистающее рубиновыми каплями крови и осколками горнего неба.

— Возьми, сбереги, да отпущены будут грехи твои!

— Не надо мне ничего! Иди ужо! — Внезапно басом, наставив ружье.

Матушка, по-птичьи склонив голову, и протягивая ладанку, неловко разворачивается. Ее клюка попадает в сплетение корней одинокой сосны, старушка спотыкается, нелепо взмахивает рукой, и черной птицей с перебитым крылом летит с крутого берега прямо в воду.

Ладанка, выскользнувшая из руки, описав дугу, искоркой падает к ногам отрока.

На глади реки темнеют распластанные крылья одеяния матушки Амвросии, постепенно набухая, затягивают ее в глубину вод.

Пузырьки воздуха, смутное сплетение покачивающихся водорослей, ребристый песок на дне.

— Андрей! Господи, спаси!

А на берегу мечется маленький воробушек с большим ружьем. Замер, всматриваясь в мутный омут. Ничего не видать. Звенит тишина. Оглянулся пугливо и, перекрестившись, подобрал сверкающий мешочек. Скок-поскок. Убежал.

1850 г. Счастливое семейство

Бывали ли вы в провинции? Не путником, окидывающим на ходу восторженным взглядом тучные поля и пролетающие мимо березовые околки. А так, чтобы выехать на все лето в глушь, в деревню, где есть лес, речка, незатейливые местные развлечения, вечерние посиделки за самоваром. День изо дня одно и то же: время течет неспешно, завораживающе бесконечно. И никакой связи со столичным, вечно озабоченным и куда-то спешащим миром. Весть, прилетевшая из города, становится событием мирового масштаба, а неизвестный человек, появившийся на горизонте, обещает необычайные впечатления. Впрочем, люди, обитающие в провинции, ничем не отличаются от нас, столичных штучек. Также любят и радуются, предают и жертвуют собой. Пожалуй, они поближе к земле будут, поскольку на земле этой живут и питаются ее плодами. Да еще одолевает русского провинциала неистребимая тяга: «В Москву! В Москву!».

«Аннушка! Софьюшка! Сергей! Собирайтесь! Мы едем в Москву!» — Граф Алексей Иванович Страстнов, дородный русский барин в шлафроке и бакенбардах, метался по гостиной вприпрыжку как мальчишка, сжимая в руках журнал «Отечественные записки».

— Какая Москва? В разгар лета! Да у нас и денег нет, оброк еще не собрали! — из столовой выплыла супруга его Анна Леопольдовна, пышнотелая блондинка, похожая на белую аккуратную курочку хохлатку.

— Аннушка! Мое стихотворение напечатали! Вот! Смотри!

Алексей Иванович судорожно начал перелистывать страницы, затем кинулся искать очки.

— Нашел! Вот! «Послание к Киприде». И подпись: Граф С-ов. Граф С-ов — это я! Не обманул-таки Смирдин. Напечатал, как обещал.

На этих словах в дверях объявилась дочь Алексея Ивановича София, хрупкая светловолосая барышня шестнадцати годов и, увидев отца, величественно стоящего посреди гостиной с воздетой к небу рукой, зажимающей заветный журнал, в восторге захлопала в ладоши.

— Папенька, ты у нас теперь Пушкин! А за какой надобностью всем в Москву ехать?

— А за той надобностью, что не пристало нам теперь в деревне прозябать. Прославил-таки я имя Страстновых в пиитическом мире.

София глянула на маменьку и та решительно перешла в наступление.

— Алексей Иванович, у Софьюшки первый сезон в Петербурге. К осени освобождается наш дом на Миллионной. Если сейчас в Москву ехать, где мы будем жить? Глупая затея.

Алексей Иванович сник, подумалось ему, что не ценят и не понимают его в этом доме. Но тут милая его душе старшая дочь София, отвлекла внимание от горестных мыслей, в которые он совсем было погрузился.

— Папенька, а с сегодняшней почтой письма были?

— Письма? Да. Помнишь соседа нашего, Александра Сергеевича? Так он, как вернулся из-за границы, вздумал оперу написать по неоконченному произведению тезки своего Алексан Сергеича Пушкина «Русалка». Помнишь?

— Да, папенька.

И София, встав в театральную позу, взялась декламировать загробным голосом:

«Веселой толпою

С глубокого дна

Мы ночью всплываем,

Нас греет луна…»

Следует сказать, что старшая дочь Страстновых, девица живая и затейливая, обожала всяческие шарады и декламации. Но Анна Леопольдовна отчего-то сильно встревожилась, захлопотала, стала Софьюшку увещевать, что, мол, будет баловаться и утопленницу всуе поминать, взялась жаловаться Алексею Иванычу, что зря он дочку к книжкам приохотил, ей замуж надо готовиться, рукоделие, варенье, платьев парижских пошить к сезону.

А у Софии перед глазами: водоросли, колышущиеся в мутной воде, луч солнечного света, пронизывающий зеленоватую толщу, плавно опускающаяся на песчаное дно детская кружевная туфелька, и комариным писком давит на уши тяжкая сила, переходящая в барабанный бой.

Увидев, что доченька ее побледнела и замерла, Анна Леопольдовна закудахтала, суетливо поправляя новую шантильку, доставленную из Бельгии и все время сползающую на плечи.

— Что, Софьюшка, опять нахлынуло? Деточка моя, если ты будешь все время за книжками сидеть, то плохо кончишь, как кузина моя Лизанька. Она вон тоже все училась, это ж надо, одиннадцать языков знала, стихи сочиняла! Вот чахотка ее и настигла. Барышням книжки читать вредно.

— Ах, Аннушка, все-то ты путаешь! — беззаботно отмахнулся Алексей Иванович, уже витающий в эмпиреях на Парнасе. — Лизанька, кузина твоя, девица качеств необыкновенных, и быть бы ей первейшим пиитом в России, кабы не промокла в двадцать четвертом году, попав под наводнение, да не слегла. А учение тут ни при чем. Я всенепременно повесть напишу про твою удивительную кузину, через нее нас свела судьба, помнишь?

Алексей Иванович церемонно поцеловал руку Анны Леопольдовны, и подвел к окну. София тут же устремилась за родителями. Объяснение тому было самое простое. Подле окна стоял девичий столик для рукоделия. Фигурный, с резными ножками, с множеством отделений для булавок, иголок и лент, папенька заказал его из Франции к Софьюшкиным именинам. Выдвижная полка, достаточная для того, чтоб там поместилась раскрытая книга или журнал, была неимоверно удобна: можно было читать, прикрывшись вышиванием. Бочком протиснувшись к окну и задвинув полку с романом Ричардсона, вглубь от родительских глаз, барышня указала за окно и воскликнула: «Взгляните на дорогу!»

Из гостиной открывался великолепная панорама: ровной желтой лентой тянулся московский тракт, за которым зеленели засеянные поля, по другую сторону дороги расположилось имение Дедово, принадлежащее ныне Страстновым. Аккуратная каменная церковь с затейливыми волютами в стиле барокко являлась немым свидетельством заслуг прежних хозяев перед Отечеством и самим Петром Великим. А совсем вдалеке виднелись въездные ворота, состоящие из двух зубчатых башен красного кирпича с нишами для караульных, перегороженные полосатым шлагбаумом. Впрочем, у шлагбаума никто не дежурил — заросли терновника, заполонившие округу, преграждали путь, получше любого рва.

По московскому тракту мчался всадник на гнедом коне. Счастливое семейство неотрывно наблюдало за движущейся вдали точкой. Вот оно, событие! Интересно, куда он едет? Повернул направо к охотничьему домику! Остановился у въездных ворот. Наверное, он увидел шлагбаум перекрывающий путь.

— Аннушка, ты опять велела замок на ворота повесить? Ведь старой княгине надо иногда из дому выезжать. Она через заросли не проберется. — Алексей Иванович укоризненно покачал головой.

Анна Леопольдовна дернула плечиком и сквозь губу презрительно процедила:

— И нечего ей ездить, пусть сидит в своем охотничьем домике! Намедни опять в дворянском собрании разглагольствовала, что это якобы ее поместье и что она нас всех выселит и по миру пустит. Каторжница! А еще княгиня! Ворота наши: хочу — открою, хочу — закрою и никого не пущу!

Тем временем всадник спешился, подошел к воротам, потрогал замок, висящий на полосатом шлагбауме.

— Маменька, ну как он проедет через терновник? Ах, смотрите! — вскричала София.

Всадник, уже вскочивший на коня, успел отъехать на несколько шагов, затем поддав шпор, легко перемахнул через шлагбаум и умчался вглубь по дубовой аллее к дому княгини Ордаевской.

— Интересно, кто это мог быть?

— Наверно нарочный к старой княгине. Ответ на очередную кляузу доставляет.

Родные пенаты

Но это был не нарочный к княгине. В уланской куртке синего сукна с алым нагрудником, пришпоривая холеного гнедого коня, мчался по дубовой аллее по направлению к охотничьему домику Андрей Мордас — единственный внук и наследник княгини Марии Федоровны Ордаевской.

Имея славный титул и богатейшее родословие, старая княгиня жила уединенно в маленьком домишке, на окраине своей бывшей усадьбы, и тому была причина. Супруг ее, князь Ордаевский, герой войны 1812 года, был осужден в 1926-м году на 20 лет каторжных работ в Сибири с лишением дворянских прав и княжеского титула. Именье Дедово конфисковали в казну, но в силу какого-то юридического казуса княгине Марии Федоровне остался в принадлежности охотничий домик с небольшим участком и десятком крепостных, причем все Дедовские крестьяне продолжали почитать ее своей барыней, и проживала сия барыня беспрепятственно в своем имении, числящемся в государственной казне. Княгиня деятельно хлопотала о смягчении участи своего супруга, о поездке к нему в Сибирь, но самое главное — о возврате имения Дедово и княжеского титула. На ее просьбы всегда был ответ отрицательный, но Мария Федоровна самоотверженно отстаивала честь семьи и рода. Но в 1839-м году как гром среди ясного неба грянул указ — передать имение Дедово со всеми прилегающими территориями и крестьянами Статскому советнику графу Алексею Ивановичу Страстнову за особые заслуги перед Отечеством. Таким образом, княгиня Мария Федоровна Ордаевская, в девичестве Шарметьева, оказалась в пленницах у какого-то безродного графа, так как выезд из ее домика на московский тракт проходил через угодья, принадлежащие теперь Страстновым. Это было совершенно невыносимо! И старая княгиня организовала в губернии диспозицию, полагающую полное неприятие новоселов губернским обществом. Борьба шла с переменным успехом, но Мария Федоровна не сдавалась.

Отрадой ее души был внук Андрей, сын единственной дочери, ради которого княгиня, собственно и организовывала все эти эскапады. По правилам наследования дворянства лишь он мог претендовать на титул и имение, которое было по тем меркам не маленькое — около 500 душ, с мельницей, хорошим корабельным лесом, кирпичной фабрикой и конным заводом. Все это теперь принадлежало «варварам Страстновым», которые, особо не заботясь, драли с крестьян три шкуры, появляясь в Дедове только на летний сезон.

И вот Андрей Вильгельмович Мордас блестящий обер-офицер Лейб-гвардии Уланского Его Величества полка, изрядный бузотёр и повеса, наконец-то приехал на вакации к любимой бабушке. Привело его к этому весьма неприятное происшествие. Но об этом после. А сейчас, перемахнув через шлагбаум, он летел во весь дух по дубовой аллее в свое безоблачное деревенское детство. Вид охотничьего домика, выстроенного в виде уменьшенной копии старинного замка, вызвал в нем сладостные воспоминания, и заставил на миг забыть докуку, гнавшую его из Петербурга. В конце прямой как стрела дубовой аллеи виднелся небольшой аккуратный домик красного кирпича с зубчатой башенкой-мансардой, и стрельчатыми окнами в кованых переплетах. Не доставало только рва и подвесного моста. Мальчиком Андрей в этом домике играл, воображая себя рыцарем, одолевающим полчища врагов, и спасающим прекрасную деву озера Вивианию. Но подъехав ближе, наш доблестный воин поразился, каким крохотным был этот оплот княжеской чести, особенно на фоне разросшихся за десять лет ветвистых дубов. Перехватило дыхание от волнения при виде заросшего плющом фасада и повывалившихся местами кирпичей, проржавевших решеток, и льва с отбитой лапой, охраняющего вход. Из-за дома высыпала дворня, кинулась кланяться с изъявлениями радости. Андрей, отдав коня, взбежал на крыльцо.

За тяжелой дубовой дверью через полумрак прихожей — пахнуло старыми шубами и нетопленой печью, вперед — в гостиную, до боли знакомую и уютную. Все те же ампирные кресла и диваны, бабушкино бюро, портреты в тяжелых рамах и конечно, старинная астролябия, принадлежащая когда-то самому Петру Великому. И запах лаванды, незримым облаком окутывающий княгиню Марию Федоровну Ордаевскую, седовласую блондинку, тотчас вошедшую в гостиную. Одетая в мантилью, прикрывающую древнее платье эпохи ампир, она подняла свои прозрачные голубые глаза на внука и протянула ему руку. Аристократическая выправка, и гордая посадка головы — все, что осталось от былого величия.

— Князь! Мы не ждали Вас так рано!

— Потомственный дворянин Андрей Мордас, покамест! — Андрей прищелкнул каблуками и склонился к руке. — Спешил припасть к Вашим ногам. Степан позади с обозом тащится.

— Да что я! Ты ж оголодал, поди, в Петербурге-то! — Княгиня кликнула за дверь. — Ариша! Ставь самовар!

— А пироги будут? Дедовские, с визигой?

— Непременно, Родионовна уж в печь поставила. А ты, умойся пока с дороги, помнишь где?

Андрей отправился на задний двор, наслаждаясь давно забытым чувством возвращения к родным пенатам. И хибарки дворовых, и старая конюшня, и поросшая сорной травой земля, и курицы, вылетающие из под ног — все было такое знакомое, и невыразимо щемящее. На крик петуха кратко ржанул Орлик, которого уже отправили в стойло. И было похоже, что он тоже рад возвращению в места, где родился и возмужал. «Я дома! — подумал Андрей. — И здесь меня не настигнут!»

За обедом княгиня радостно хлопотала и говорила, говорила. О том, как тяжело ей приходится выносить притеснения этой деревенщины немецкой Анны Леопольдовны, вот опять дорогу к дому перекрыла. Но справедливость восторжествует, землю и дом непременно вернут, она уже нашла в Петербурге стряпчего, который готов взяться за это дело. Что последнее письмо Государю она составила по всей форме и непременно, непременно Государь велит вернуть титул княжеский в фамилию Ордаевских. Андрей витал в сытой полудреме, лишь изредка кивая.

На улице залаяла собака, послышались крики, хлопотанье и в столовую заглянул Степан, отставной солдат, денщик Андрея, приехавший с багажом на почтовых.

— Степан, что-то ты долго до родной стороны добирался. Аль к зазнобе какой заглянул? — благодушно попенял Андрей, он и сам был не прочь прогуляться до деревни, полюбезничать с местными красавицами.

— Так ворота на замке, пришлось круг дать.

Степан мечтал, как он героем вернется в родное Дедово, но никого из прежних жителей не встретил, все были в поле, да и избушка отцова развалилась совсем, как старики померли. Почти двадцать лет прошло с той поры, как ушел он с родного порога служить в солдаты.

Степан помялся, сжимая в руках запечатанный конверт:

— Вот, с почтовыми передали.

— Дай сюда! — голос Андрея неожиданно дрогнул, он протянул руку, взять посылку и подумал: «Нашли таки, шельмы!»

Степан, снедаемый тревогой, протянул письмо барину, но тут вмешалась княгиня, взглянув грозно на внука, потребовала письмо. Нетерпеливо взломав печать, Мария Федоровна от волнения надорвала конверт вместе с вложенной бумагой. Буквы расплывались перед глазами.

— Grand maman, позвольте я прочту!

— Нет, нет, это мне письмо, не тебе, видишь, подпись: император всероссийский Николай. Это ответ на прошение! — княгиня подошла к окну, отодвинула бумагу подальше, чтоб лучше видеть и начала торжественно читать, — Именем государя императора…

Вдруг княгиня отбросила бумагу и в раздражении стукнула кулаком по подоконнику. Письмо спланировало к ногам Степана, который тут же нагнулся поднять его.

— Степан, пошел вон! — рявкнула барыня. Денщик, кланяясь, передал письмо Андрею и исчез. — В восстановлении княжеского титула отказать! Это что ж такое!

— Фуух! — выдохнул Андрей, письмо не касалось его тайных дел, — это беда поправимая, я на военной службе состою, вернем честь имени дворянским путем а не по сутяжному ведомству.

— Дед твой был истинный дворянин, герой войны, но вот попутал нечистый, связался с карборнариями! — Старая княгиня в отчаянии постучала кулаком по подоконнику, подумала, хорошо бы разбить вдребезги какую-нибудь вазу, но щербатых не осталось, а целых было жаль, в ее положении…, но тут новая идея заняла ее деятельную натуру. — Надо добиваться присвоения титула и фамилии Ордаевских для тебя ввиду отсутствия наследников фамилии мужеского пола. Будешь Его светлость, Князь Мордас-Ордаевский!

И княгиня Мария Федоровна затребовала чернил, бумагу и принялась сочинять новое прошение на имя государя. Андрей же с ружьем отправился прогуляться по окрестностям, освежить воспоминания о беспечных временах.

Пасторальное свидание

Дремучий лес начинался от охотничьего домика-замка, нынешнего жилища Ордаевских: пойдешь по тропинке налево — выйдешь к великолепному особняку с колоннами античного ордера, направо пойдешь — деревенька Дедово встретит тебя мычанием коров, бредущих с пастбища. И вся эта красота: особняк с пристройками, лес, деревня и тучные поля — принадлежало нынче семейству Страстновых, как, впрочем, и люди.

Итак, углубимся в лесную чащу. Что там видать?

Меж многовековых деревьев мелькнул алый сарафан, пропал за ветвями, высверкнул вновь. То Страстновская девушка Любаша бегом бежала через лес. Ее месяц как взяли в господский дом на работу в оранжереи, и она улизнула на часок, весточку передать своим в деревню. Лес был испещрен паутиной тропинок, и в глубине его, на пересечении всех дорог могучим мизгирем возвышался древний дуб. На полянке под дубом маялся, не находя себе места чернявый богатырь. Любаша, выглянув из кустов и узнав ненаглядного своего, рванула навстречу.

— Ванюша!

— Любаша!

— Я ждала Арсенька придет. Котомочку вот своим собрала. Там сахарку, пирожны от барского ужина, братишке полакомиться, — Любаша говорила торопливо, будто порываясь бежать.

— А я как узнал, что ты у дуба будешь, так и спохватился, хоть одним глазком… Люба моя!

Иван широко раскинул руки, и Любаша припала к нему на грудь.

— Каково тебе у бар живется? Сильно притесняют? — заботливо обнимая свою зазнобу спросил Иван.

— Да хорошо! Кормят аж три раза за день, отдельный тюфяк выделили в каморке под лестницей… Ой! — Иван, стиснул Любашу так, что кости затрещали.

— Каморку?! — гневно воскликнул он, — и барин-то поди уж к тебе наведался! Сарафан новый подарил за что?

Любаша оттолкнула своего ревнивого дружка, она совсем его не боялась.

— Задушишь, медведь! Наш барин не такой, да он и старый совсем! А платье баское всем дворовым пошили, парням рубахи рудые, а девкам — сарафаны. Мне еще рубаху дали беленого холста. Смотри, какая красота! — и Любаша закружилась по полянке — алый сарафанчик колокольчиком, пшеничная коса вразлет, из-под юбки промелькивают розовые пяточки, нежные, как у ребенка.

Ивану показалась она райской птицей иноземной, не узнавал он свою родную Любашу, не ведал с какого боку к ней подступиться, а так хотелось… А она все говорила, говорила про то, что в доме полы-то все вощеные, а мебеля, мебеля то какие: с вензелями!

— Меня в ранжарею определили, барыня Анна Липольдывна дюже цветы разводить любит, а я ей помогаю. Это как на огороде на грядках работать, только в тепле в чистоте и дождик не мочит, потому как крыша из стекла и стены все застеклены, все насквозь видно! Красота! Вот бы тебя к нам! Надобно с нянюшкой поговорить, она заправляет среди дворовых, намекнула бы барыне, чтоб пристроить тебя куда.

— Да мне и в деревне хорошо. — Иван успокоился и обнял по-хозяйски свою Любашу. — Земли много, хлеба хватит и на оброк и на зиму, избу к осени дострою. Возвращайся, свадебку сыграем!

— Кто меня пустит, мы ж подневольные!

— А я у барина испрошу позволенья жениться на тебе.

— Не-а, барыня откажет, я у ней первая помощница по ранжарейному делу, меня цветы любят. — Любаша только вошла во вкус новой жизни, такой отличной от однообразного тяжкого крестьянского обыкновения.

— Воля твоя. — Иван резко развернулся и пошел в лес.

— Ванюш, а котомку-то моим передать? — Любаша, маленькая, юркая как ртуть, мигом подхватив узелок, встала поперек дороги, напирая грудью Ивану чуть повыше живота, сверкнула карими очами, неожиданными на белокожем лице, обрамленном выгоревшими соломенными кудряшками, выбивающимися из туго заплетенной девичьей косы.

Иван глянул на раскрывшийся ворот рубахи, угадываемое за ним белое тело, полновесную грудь, ямочки на щеках — и пропал! Обнял свою шаловливую подругу и кинулся целовать в задорные ямочки, еще и еще. Душой чувствовал, что не следует, что аукнется ему эта встреча большими бедами, но не мог остановиться. Любаша радостно смеялась. Звонким серебряным колокольчиком отдавалось эхо. Сердце парня ухнуло вниз, и тут раздался выстрел, искры посыпались из глаз, что-то сбило с ног. Иван, крепко обнимавший Любашу, увлек ее за собой вниз, и они одним большим кулем повалились на траву.

Пес огненный

Мрак, искры, и …тяжелое смердящее дыханье. Иван очнулся и увидел клыки, разверстую пасть, огненный язык. Душа ушла в пятки. «Как тяжко! Сердце давит! Изыди сатана!» Иван мотнул головой, неожиданно легко скинул гнетущую тяжесть и провалился в небытие. Где-то глухо зарычала, взлаивая, большая собака.

Любашу не так легко было застать врасплох. Она шариком скатилась с Ивана, который, падая, потянул ее на себя, и, вскочив на корточки, увидела перед собой большого рыжего пса, с оскаленной пастью. Взъярившись из-за прерванного поцелуя, девица взмахнула рукой, в которой крепко сжимала драгоценный узелок и крикнула: «Пошла отсюда!» Собака отпрянула, зарычав.

Иван пошевелился и вновь открыл глаза. «Живой!» — вскричала Любаша. «Живо-о-о-ой!» — бухающим колоколом отдалось в голове. Иван попытался подняться. Собака зашла с другой стороны и, оскалившись, приготовилась наброситься на очумевшего парня. Он испугался как в детстве, закрыл лицо руками в попытке спрятаться, свернувшись в клубочек. Но разве спрячешься на голой поляне, если ты лежишь на траве и не можешь поднять головы?

Любаша отважно ринулась на защиту любимого, и заметила в головах его какую-то серую кучку. То был подстреленный селезень. Схватив мертвую птицу, геройская девица зашвырнула ее далеко, как смогла. Описав дугу, тушка грохнулась в колючие кусты малины на краю поляны. Собака с заливистым лаем умчалась за добычей. А девушка склонилась над поверженным любимым, пытаясь привести его в чувство.

— Ванюша! Ванюша!

— А? Что? — Иван сел на траве, держась за голову.

— Тебе селезень подстреленный на голову упал. Видно, кто-то в наших лесах пошаливает.

Люба помогла Ивану встать. Они представляли комическое зрелище: миниатюрная куколка в красном сарафанчике и повисший на ней гигант цыганской наружности, похожий на чудище неведомое, страшное и беспомощное одновременно.

— А пес огненный?

— Да то собака лягавая, слышь, лает, охотника зовет, добычу кажет.

— Люба моя! — Иван кинулся обнимать свою милую, — спасительница моя!

Встреча на охоте

В этот момент собака затихла. Андрей (а это была его охота), наконец-то нашедший свою добычу, глянул из-за кустов на поляну. Видно было неважно, но происходило там нечто непонятное. Здоровый парень сгреб в охапку маленькую девочку в красном сарафанчике, желая унести подальше в лес. Девочка вырывалась, колотила кулачонками ему в грудь, сучила ножками, выкрикивая истошным голосом: «Пусти! Охальник! Пусти!». Андрей, возмутившись разбойным нападением, ломанулся через колючие кусты шиповника и влетел на поляну. За ним — верный пес.

— А ну пусти девчонку!

Охальник развел руки от удивления, и девица соскользнула на землю. Она оказалась прехорошенькой, фигуристой, в самом соку. Сам бы сгреб ее в охапку да унес в дальние дали!

— Ты что это творишь, разбойник?

— Виноват, барин, виноват.

Парень начал суетливо мелко кланяться. Тут рыкнула собака, обнажив клыки. Девушка вдруг выступила вперед.

— Барин, убрал бы ты пса от греха подальше — неровен час, порвет.

— Он тебя обидел?

— Да не, я собак не боюсь…

Андрей посмотрел через голову девушки на парня, который бочком стоял, спрятавшись за дуб, и взглядывал на злобную псину.

— А Ваню мальчонкой собака сильно порвала, так он и опасается, — девушка была заметно смелее парня.

— Так Ваня этот, — Андрей кивнул в сторону дуба, — не нападал на тебя?

— Да не, баловались мы, а вы что, барин, удумали? — лукаво взглянула девица, поправляя сбившийся платок.

— А я думал, этот грозный герой хотел в лес тебя умыкнуть и непотребство какое совершить, теперь вижу — ошибся! Прости красавица. Ты чьих будешь? И как зовут?

— Любаша я, Страстновская. Меня недавно господа в дом взяли. А Ванюша — Дедовский.

Андрей мельком глянул на трусоватого деревенщину, который кланялся, выйдя из-за дерева. Много интереснее ему была девушка — кареглазая, щечки румяные, как яблочки, и не по-крестьянски белокожая с толстой соломенной косой, которую она, поправляя, перекинула на грудь.

— Давай-ка я провожу тебя до дому, чтоб никто в лесу на тебя не напал, — сказал Андрей, любуясь красной девицей.

— Да мне этот лес, как дом родной, я здесь каждую травинку знаю! Кто ж на меня нападет?

Иван выдвинулся поближе к Любаше, порываясь что-то сказать. Пес предупредительно рыкнул.

— Да вот этот, хотя бы, собачий царь! — Андрей указал на Ивана.

Любаша звонко рассмеялась. Подбежала к Ивану, сунула ему оброненную котомку и погладила по плечу.

— Ванюш, мне возвращаться пора, а то хватятся. Гостинец передашь?

Иван хотел было ответить, но не нашел, что сказать, только мотнул головой и стоял столбом, прижимая котомку к груди. А Любаша обернулась к новому знакомцу и, заливисто посмеиваясь, взглянула лукаво и задорно.

— А вы, барин, откуда будете?

— Из охотничьего домика, знаешь такой?

Любаша направилась к тропинке в сторону господского дома, барин подозвал собаку и двинул вослед мелькающим из-под красного подола розовым пяточкам, восхищаясь игривой, как ртуть, и аппетитной, как свежая булочка, деревенской красавицей, взросшей в сих девственных лесах.

Ивану, застывшему под сенью многовекового дуба показалось вдруг, что видит он будущее свое, и нет в нем Любушки, что вот сей час с улыбкой уходит от него суженая. И это навсегда.

Оранжерейные разговоры

«Нянюшка! Любашка где? Куда все заподевались?!» — Анна Леопольдовна была крайне недовольна, зайдя в оранжерею и обнаружив сухой лист на земле под драгоценным померанцевым деревом. Анна Леопольдовна, женщина немецких кровей, очень любила порядок во всем, но в этой семье, порядка не было никогда, и ни в чем. Точнее, она боялась беспорядка, но, как известно, чего страшишься, то и поимеешь. Очень она беспокоилась, что муж увлечется чем-нибудь, потеряв голову, он и увлекся, но не картами, не скачками, и даже не девицами, что было бы вполне пристойно благородному барину, а, смешно сказать, бумагомаранием! Занятие, недостойное их фамилии! Софьюшке пора замуж, барышня на выданье, а он ей голову пустыми идеями забивает, да книжки дает читать. Только Серёженька, младшенький радует: все у него по порядку, по ранжиру: живет по расписанию, холодной водой обливается каждое утро, по новомодной методике доктора Гуфеланда. Хотя, может быть, слишком он увлекается порядком? Не дай бог на вершок сдвинуть стул в его комнате! Сразу скандал! Последние слова Анна Леопольдовна произнесла вслух, стоя в оранжерее и подняв взор своих мутновато-голубых немецких глаз к стеклянному потолку.

— Какой скандал? Нет никакого скандала, у нас все тихо-мирно! — раздался ворчливый голос.

— Фу напугала! Как ты подкралась незаметно!

Это нянюшка, правая рука и главная советчица Анны Леопольдовны выросла перед ней как из-под земли.

— Вон видишь померанец лист теряет, мне его из Франции доставили, а он лист теряет, — Анна Леопольдовна чуть не плакала. — Говорят «плод любви».

— Ничего вот Любаша его польет, пошепчет и оживет ваш памиран, у Любаши руки золотые, ее каждая травинка любит. — Нянюшка как никто умела успокоить барыню.

Но тут мысли Анны Леопольдовны скакнули в совершенно невообразимом направлении.

— Сережа наш вошел уже в возраст. Пятнадцать лет минуло. Ему бы уже пора на барышень заглядываться. Все кораблики свои строит, да сабелькой игрушечной машет. Уж не болен ли он, не дай Бог! Надо бы ему какую из девиц дворовых, из опытных, проверить.

— Всему свое время, — нянюшка лукаво глянула на зардевшуюся барыню и беспечно махнула рукой. — Нонче кораблики строит, а завтра, смотри-ко, уж сам нашед, кого оприходовать! Девок мы в этом годе дедовских набрали ядреных: одна к одной!

— Ну, я на тебя полагаюсь всецело в этом вопросе. Пойду, Алексей Иваныча проведаю, как он там после моциону, не устал ли? На обед распорядись пулярку подать да расстегаи… А Любашку то найди, да пошли к померанцу, чтоб не отходила от него ни на шаг.

Нянюшка неспешно пошла на кухню, где она была хозяйкой. Несмотря на деревенское происхождение и крепостное состояние, благодаря своему твердому характеру и крепкому кулаку, нянюшка занимала главенствующее положение не только среди дворни, но и вообще в доме. И Анна Леопольдовна и Алексей Иванович в хозяйственных делах всецело полагались на нее, зная, что ежели Наина Егоровна за что берется — будет все проведено по высшему разряду. Ну а Софьюшка и Серёженька, с младых лет подрастающие под ее неусыпным присмотром почитали ее за вторую мать.

На кухне во всю уже кипела работа: жарили, парили, рубили. Нянюшка по ходу дала подзатыльник пробегающему дворовому мальчонке, чтоб не путался под ногами, и отправила его в курятник за яйцами. Тут в дверях нарисовалась Любаша, разрумянившаяся, запыхавшаяся. Нянюшка спешно отправила ее в оранжерею, барыня, мол, гневается, и наскоро распорядившись на кухне, пошла заглянуть к Любаше, уж очень любопытно, где она столько пропадала.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 322